Агроном. Железо и Известь №34⁠⁠

Огонь и Дым

В звенящей после «свиста смерти» тишине раздался голос Андрея. Короткий, как удар хлыста.

— Житко! Давай!

На крыше угловой избы, едва заметная на фоне звездного неба, шевельнулась тень. Парень размахнулся. В его руке был глиняный горшок — тот самый, набитый слоями мучной пыли, мха и спор.

Он швырнул его не в людей. Он метил точно в центр костра, который разбойники разожгли у ворот, чтобы подпалить частокол.

Горшок, кувыркаясь в воздухе, описал дугу.

Клаус, стоявший ближе всех к огню и все еще державшийся за голову, поднял взгляд. Он увидел падающий предмет.

— Камень… — успел подумать он.

КРАК!

Хрупкая, пережженная глина разбилась о горящие бревна.

Мох, сжатый внутри как пружина, сработал, разбрасывая содержимое веером. Облако тончайшей, сухой, насыщенной кислородом мучной взвеси вырвалось на свободу прямо над языками пламени.

Секунда на смешивание с воздухом.

А потом — физика пылевого взрыва.

ВУХ-Х-Х!

Костер не просто вспыхнул. Он прыгнул.

Огромный, бесформенный шар огня диаметром в три метра вырос из земли. Это было похоже на то, как если бы из костра вырвался огненный демон, расправив крылья. Пламя было не желтым, а белесым, ярким, ослепительным в ночной тьме.

Тепловая волна, плотная и упругая, ударила в стороны.

— Aaargh! — завопил Клаус.

Он стоял в эпицентре. Огонь лизнул его лицо, опалив ресницы, бороду и брови. От нестерпимого жара он вдохнул — рефлекторно, глубоко, чтобы закричать.

И это стало его главной ошибкой.

Следом за огнем шло второе облако. Невидимое в темноте, бурое, плотное облако миллиардов грибных спор. Триллионы микроскопических шипастых шариков, высушенных за зиму до состояния каменной пыли.

Клаус вдохнул их полными легкими.

Крик застрял в его горле. Вместо него раздался хрип, похожий на звук ломаемого сушняка.

Споры забили бронхиолы мгновенно. Слизистая, обожженная горячим воздухом, отреагировала спазмом. Клаус схватился за горло, роняя меч. Он не мог вдохнуть. Он не мог выдохнуть.

Он упал на колени, раздирая когтями собственную шею, синея на глазах.

Остальных накрыло ударной волной пыли.

Ванька и другие парни, сидевшие в засаде, начали швырять свои горшки. Второй, третий, четвертый. Они падали вокруг группы разбойников, разбиваясь о мерзлую землю, о камни, о щиты.

Воздух перед воротами превратился в густой, едкий кисель. Смесь старой муки, золы, грибов и сухой полыни.

— Глаза! Мои глаза! — визжал Арбалет.

Опытный убийца, не боявшийся стали, оказался бессилен перед биологией. Споры попали на слизистую глаз. Сработал эффект "песка". Веки склеились, слезы текли ручьем, но не вымывали пыль, а только размазывали её, превращая в едкую кашу.

Арбалет тер лицо руками в кожаных перчатках, занося инфекцию еще глубже. Он ослеп. Он махал кинжалом перед собой в слепой ярости, но вокруг был только дым.

Рагнар отскочил назад, закрываясь плащом.

Он кашлял так, что его рвало. В горле першило, словно он наглотался битого стекла. Но он был дальше от взрыва и сохранил зрение.

То, что он видел, повергло его в ужас, какого он не испытывал ни в одной битве.

Его отряд — его железные волки — превратились в сборище калек.

Гунтер ползал по снегу, блевал и хрипел: "Отрава! Воздух горит!".

Ждан, предатель, валялся на спине, дрыгая ногами в конвульсиях кашля.

Вокруг клубился зловещий бурый туман, в котором вспыхивали зеленые искры (гнилушки с фосфором). Казалось, что сам воздух стал ядовитым и живым.

— Демоны... — прохрипел один из сарматов, бросая копье и падая ниц, закрывая голову руками. — Это дыхание змея! Мы прокляты!

Никто не думал о сопротивлении. Никто не держал строй.

Щиты — гордость легиона — валялись в грязи. Мечи выпали из ослабевших рук. Люди срывали с себя шлемы, чтобы было легче дышать, рвали вороты рубах.

Им казалось, что лес ожил и душит их. Они боролись не с людьми, а с невидимой силой, которая проникала внутрь тела с каждым вздохом.

— Бей их! — донесся до Рагнара глухой, искаженный противогазом-тряпкой голос Андрея со стены. — Они слепые!

В облаке пыли что-то свистнуло. С тупым стуком упал еще один наемник — стрела пробила ему плечо, но он даже не попытался уклониться.

Паника переросла в животный ужас.

— Бежим! — заорал кто-то из тех, кто еще мог говорить. — Уходите! Здесь смерть!

Рагнар понял: это конец. Он не мог командовать стадом задыхающихся, слепых людей. Дисциплина умерла в ту секунду, когда вспыхнула мука.

Он, зажимая рот меховым воротником, попытался сделать шаг назад, в чистый воздух леса.

— Отступаем! К деревьям!

Но отступать было некому. Большинство его людей валялись на снегу, выкашливая собственные легкие. Они были легкой добычей. Кусками мяса, которые даже не могли увидеть палача.

Ворота со скрипом начали открываться. Из клубов дыма на разбойников надвигались темные фигуры.

На их лицах были маски из тряпок с прорезями для глаз. В руках — вилы, рогатины и цепы для молотьбы зерна.

Крестьяне шли добивать волков, попавших в капкан.

Триумф без чести

Это не было битвой. Битва — это когда звенят мечи, когда есть строй, тактика и риск. То, что происходило перед воротами деревни, битвой назвать было нельзя.

Это было забивание.

Из ворот, закрывая лица мокрыми тряпками, вывалила толпа деревенских мужиков. В руках у них не было благородного оружия. Цепы для обмолота зерна, тяжелые дубины, вилы и топоры-колуны.

Они бежали не с боевым кличем, а с рычанием. Страх, который месяцами копился в их жилах — страх голода, страх за детей, страх перед неизвестным «Рагнаром» — теперь нашел выход.

Крыса, загнанная в угол, страшна. Но стадо овец, осознавшее, что волки беззубые и слепые, превращается в цунами бессмысленной жестокости.

Рябой бежал первым. Его глаза были безумными.

Он подскочил к Клаусу, огромному германцу, который всё ещё стоял на коленях, раздирая себе горло и сипя.

— Страшно тебе?! — взвизгнул Рябой. — Дышать нечем, тварь?!

И со всего размаху опустил окованный железом цеп на спину наемника.

Хруст. Германец рухнул лицом в снег, дергаясь в конвульсиях.

Рябой не остановился. Он бил снова и снова — по ребрам, по ногам, по почкам. Он вымещал на этом слепом гиганте всё: и свой гнилой зуб, и вывихнутую руку, и голодные ночи.

Следом налетели остальные.

Вышата тыкал вилами лежащего Арбалета. Тот пытался закрыться руками, визжал: «Я ничего не вижу! Хватит!». Но его крик только раззадоривал толпу.

Их били ногами. Их топтали лаптями в грязь. Плевали на них.

— Получи! За Утес! За детей! За Младу!

Гунтера, пытавшегося отползти, перехватили трое. Кузнец (местный) ударил его обухом топора по шлему. Звук был глухим, влажным. Шлем вмялся. Гунтер обмяк.

— Добей его! В шею руби! — орал кто-то.

Андрей спрыгнул со стены. Он сорвал с лица тряпку — облако спор уже осело, хотя в воздухе еще горчило.

Он видел происходящее и чувствовал приступ тошноты. Не от жалости к бандитам. Эти люди заслужили смерть десять раз. Но то, что творили его «мирные землепашцы», было отвратительно. Они пьянели от крови. Они теряли человеческий облик, превращаясь в ту самую чернь, которая убивает ради удовольствия.

А еще Андрей-агроном и Андрей-менеджер видел в этом колоссальную, преступную бесхозяйственность.

— СТОЯТЬ! — заорал он так, что у него самого заболели связки.

Его никто не услышал. Толпа вошла в раж. Адреналиновый шторм оглушил их.

Андрей подбежал к Рябому, который замахнулся топором, чтобы снести голову Клаусу.

Андрей не стал уговаривать. Он ударил.

Кулаком, жестко, в челюсть своего же "союзника". Рябой, не ожидавший нападения сбоку, отлетел в сугроб, выронив топор.

— Я сказал — СТОЯТЬ! — Андрей встал над поверженным германцем, выставив перед собой свой топор. — Кто еще ударит — ляжет рядом!

Мужики замерли. Тяжело дыша, с перекошенными лицами, с забрызганными чужой кровью бородами, они смотрели на Андрея как на безумца.

— Ты чего, примак? — выплюнул Кузнец, сжимая древко молота. — Жалко стало? Они наших жгли! Они детей в яму кидали! Это не люди, это волки! Собаке собачья смерть!

— Бей их! — поддакнул Вышата. — Пока не очухались!

Толпа качнулась вперед. Авторитет Андрея трещал. Жажда мести была сильнее дисциплины.

— Дураки! — гаркнул Андрей, глядя им в глаза. — Идиоты слепые! Вы не волков убиваете! Вы свое будущее убиваете!

Он пнул сапогом лежащего без сознания Гунтера.

— Посмотрите на него! Это гора мяса. Это руки. Сильные руки.

Он повернулся к Вышате.

— Ты, Вышата! Кто ныл весной, что спина болит глину копать? Кто говорил, что нам надо лес под новую пашню корчевать, а сил нет? Ты!

Вышата моргнул, сбитый с толку.

— Ну я...

— А теперь ты хочешь отрубить эти руки? — Андрей указал на разбойников. — Ты хочешь сам впрягаться в плуг? Ты хочешь сам таскать бревна для новой стены? Или, может, твоя жена будет камни возить?

Он прошелся перед строем крестьян, заглядывая каждому в лицо.

— Эти ублюдки сожгли две деревни. Они должны заплатить. Но смерть — это слишком легко. Смерть — это подарок. Чик — и всё, темнота, покой.

Голос Андрея стал вкрадчивым и жестоким.

— Нет. Пусть живут. Пусть работают. Они будут рыть землю, пока не сдохнут. Они будут строить нам новые амбары. Они будут таскать дерьмо из хлева. Они станут скотом. Нашими вещами.

Андрей подошел к Рябому, который поднимался из снега, держась за челюсть.

— Рябой, тебе нужен раб? Чтобы он дрова тебе колол в минус тридцать, пока ты на печи лежишь?

В глазах Рябого блеснула искра понимания. Жалость к врагу — это слабость. А вот желание иметь халявную рабочую силу — это крестьянская мудрость. Жадность победила ярость.

— Нужен... — буркнул он, сплевывая кровь. — Дров много надо...

— Вот именно, — Андрей повернулся к Гостомыслу, который стоял чуть поодаль, опираясь на меч убитого им наемника (староста все-таки тряхнул стариной). — Гостомысл, сколько нам леса валить под посев? Гектар? Два?

Староста, чья практичность всегда брала верх, медленно кивнул. Он оглядел валяющиеся тела — огромные, мускулистые туши. Это были лучшие землекопы, каких можно найти.

— Дело говоришь, — прохрипел он. — Мертвые не пашут. А эти... эти пахать будут вместо лошадей.

Толпа затихла.

Мысль о том, что эти страшные воины теперь будут у них в услужении, униженные, грязные, выполняющие самую черную работу, приносила особое, извращенное удовольствие. Это было круче, чем просто убить. Это было полное, тотальное доминирование.

— Вяжите их, — скомандовал Андрей, опуская топор. — Руки за спину. Ноги спутать. В рот кляп, чтобы не орали.

— А глаза? — спросила подбежавшая Милада с веревками. — Они слепые...

— Промоем, — холодно бросил Андрей. — Снегом протрут. Видеть будут плохо, но нам стрелки не нужны. Нам нужны волы.

Крестьяне набросились на поверженных врагов. Но теперь не с топорами, а с веревками. Они вязали жестко, с удовольствием затягивая узлы на запястьях, пиная тех, кто пытался стонать.

Андрей прошел через поле битвы.

Снег был черным от сажи и красным от крови. В воздухе висел запах муки и страха.

Он остановился возле одного из тел. Рагнар. Главарь.

Тот лежал, скорчившись, прижимая руки к лицу. Он кашлял кровью. Он был жив.

Андрей наступил ему на грудь.

Рагнар убрал руки. Его лицо было красным, опухшим, глаза — щелочки, забитые грязной слизью. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип.

— Добро пожаловать в ад, Рагнар, — сказал Андрей на языке победителя. — Ты хотел перезимовать в тепле? Я обещаю: тебе будет жарко.

Андрей посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Сегодня он не дал убить пятнадцать человек. Он спас их жизни.

Но он сделал это не из милосердия. Он превратил их в инструменты. Он перешагнул черту, отделяющую защитника от рабовладельца.

Цивилизация строится не только на печи и законе. Она строится на фундаменте из костей тех, кто проиграл войну. И сегодня Андрей заложил первый камень в этот фундамент.