Серия «Пока идут часы»

На полу возле буржуйки валялись пустая пачка патронов, две ложки и обломок карандаша. На стене солдаты записывали даты, имена и названия деревень. Одни строки были выведены аккуратно, другие нацарапаны остриём ножа. Почти все заканчивались одинаково: «ушёл домой», «ждёт мать», «вернусь к жатве». Под последней надписью кто-то приписал углём: «Если дом дождётся».

Я развёл огонь, вскипятил воду и съел сухарь, размочив его в кружке. Место напротив оставил свободным. За стенами скрипели сосны, с крыши стекала вода и шлёпала на землю с таким размеренным звуком, будто кто-то ходил вокруг казармы и останавливался под каждым окном. Я несколько раз прислушивался, но вставать не решался.

Саня не пришёл. Или пришёл, но сидел тихо.

Ночью мне снилась деревня. Во сне я видел её с высоты — все дома сразу, будто смотрел с церковной колокольни. На улице лежал чистый снег без единого следа, из труб поднимался дым, в окнах горел свет. Я знал, что внутри есть люди, но сколько ни ходил от дома к дому, двери не открывались. Я стучал, звал, заглядывал в окна, а за стёклами находил только пустые комнаты. В нашем доме за столом сидел отец. Он держал перед собой раскрытую газету и не поднимал головы.

— Я вернулся, — сказал я.

Он перевернул страницу.

— Где мать?

Отец не ответил. Я подошёл ближе и увидел, что газета в его руках сгорела, но всё ещё сохраняла форму. Тогда в доме распахнулись окна, пепел поднялся над столом и закружился по комнате.

Я проснулся до рассвета. Огонь в буржуйке погас, шинель отсырела, а левая нога задубела так, что пришлось долго растирать колено ладонями. За окном серело небо. Ночной холод стянул лужи тонким льдом, однако под ним уже двигалась вода. Весна ждала солнца, чтобы снова приняться за своё.

Я собрал вещи, затоптал золу и проверил, не оставил ли чего-нибудь. Перед уходом ещё раз посмотрел на солдатские надписи. Нашёл свободное место и поднял обломок карандаша, но писать не стал. Выбросил его в холодную печь и вышел.

От заставы дорога поднималась на увал. За ним начинались знакомые места. Я узнал их не сразу: война повалила деревья, разрыла землю и проложила новые колеи там, где раньше не было даже троп. Но под изменившимся проступало прежнее. Вот камень, на который мы мальчишками забирались смотреть грозу. Вот кривая сосна над оврагом. Вот низина, где отец однажды потерял колесо от телеги и потом целое лето поминал эту дорогу недобрым словом.

Чем ближе становилась деревня, тем быстрее я шёл. Нога болела, сапог скользил по подтаявшему насту, ремень винтовки натирал плечо, но остановиться я уже не мог. Мне всё время казалось, что с вершины следующего подъёма покажутся крыши. Сначала крайняя баня, потом колокольня, затем наш дом возле старой берёзы.

Я представлял, как войду в деревню. Надо было решить, к кому идти первым. Если мать дома — к ней. Если её нет, к старосте. Возможно, людей переселили на время боёв, а потом они вернулись. Возможно, письма просто не доходили. Возможно, отец погиб, но дом уцелел. Возможно, мать живёт у соседей, потому что одной тяжело топить печь.

Человек способен сложить целую жизнь из одного слова «возможно», если не смотреть слишком далеко вперёд.

У последнего поворота я заметил ворон. Они сидели на берёзах и тёмными комьями висели среди голых ветвей. Десятки птиц смотрели в одну сторону, не каркали и не перелетали с места на место. Я остановился. Ветер шёл мне в лицо, пах мокрой корой и чем-то ещё — знакомым, тяжёлым, хотя с тех пор прошло много месяцев.

Гарью.

Я поднялся на увал.

Берёзовый увал лежал внизу, на берегу небольшой реки. Когда-то от этого места были видны крыши, огороды и белая церковь посреди деревни. Теперь из земли торчали чёрные печные трубы. Некоторые стояли ровно, другие наклонились, словно устали ждать хозяев. От церкви осталась половина колокольни. Крест исчез, крыша провалилась, а колокол лежал рядом в снегу, тёмный и маленький с такого расстояния.

Я смотрел вниз и пытался сосчитать дома. Это было глупо: домов не осталось. Но я всё равно искал наш. Между трубами угадывались улицы, возле реки чернели остатки мельницы, на краю деревни лежал перевёрнутый трактор. Я нашёл старую берёзу и понял, где должен стоять дом.

Там ничего не было.

Саня подошёл слева. Я не повернул головы, но почувствовал, что он рядом. Так бывало на передовой: иногда человека ещё не видишь, а уже знаешь, кто занял место возле плеча.

— Пришли, — сказал он.

— Пришли.

— Спустимся?

— Подожди.

Мы стояли на увале. Ветер трогал полу шинели, шевелил ветви и гнал по дороге прошлогодние листья. Внизу одна из ворон снялась с берёзы, сделала круг над деревней и снова села почти на то же место.

Я ждал, что внутри что-нибудь изменится. Что придут горе, ярость или хотя бы страх. Но внутри было тихо, как на станции после ушедшего поезда. Только нога перестала болеть. Я чувствовал её всю дорогу, а теперь будто оставил где-то позади.

— Спустимся, — повторил Саня.

На этот раз я пошёл.

Дорога в деревню сохранилась лучше, чем я ожидал. По ней недавно проезжала телега: в грязи остались две глубокие колеи и следы маленькой лошади. Значит, здесь бывали люди. Эта мысль заставила меня ускорить шаг.

Первой стояла кузница. Вернее, каменное основание и часть стены. В углу сохранился горн, наполненный дождевой водой. На поверхности плавали щепки и прошлогодние листья. Я помнил, как кузнец Фёдор прогонял нас отсюда, а потом сам разрешал качать мехи, если работа была нетрудная. Его молот лежал возле стены. Рукоять обгорела, железо покрылось ржавчиной. Я поднял его, очистил большим пальцем и поставил на уцелевший камень.

За кузницей начиналась улица. Война прошла по ней дважды: сначала огнём, потом людьми. Всё, что могло пригодиться, давно унесли. С печей сняли заслонки, из развалин вытащили железо, доски и даже целые кирпичи. Снег скрывал мелкие вещи, а крупные лежали на виду: обод детского колеса, дверца шкафа, эмалированный таз с пробитым боком. На яблоне возле бывшего дома Мироновых висела обгоревшая детская рубашка. Ветер шевелил рукав, будто кто-то маленький махал мне издалека.

— Есть кто живой? — крикнул я.

Осипший голос прозвучал негромко, но в пустой деревне его подхватили стены и печные трубы.

— Кто живой?

Ответа не было. Вороны разом поднялись с берёз, заполнили небо, покружили и опустились дальше, к реке.

Я пошёл к церкви. Дверей не осталось, одна стена обрушилась внутрь. Среди обгоревших балок виднелся алтарный камень, расколотый надвое. На уцелевшей части стены сохранился лик святого — потемневший, с выбитым глазом. Под ним кто-то устроил временное место памяти: поставил деревянную чашу, несколько оплывших свечей и три маленькие иконки. Значит, после пожара сюда приходили.

За церковью я увидел могилы.

Их было две длинные, общие, обнесённые низкой изгородью из сырых жердей. Земля просела, кресты наклонились после зимы. К одному привязали жестяную табличку с именами. Буквы проржавели, некоторые строки невозможно было разобрать.

Я снял перчатку и провёл пальцем по металлу. Начал читать сверху.

Фамилии были знакомые. Кузнец Фёдор с женой. Староста. Учительница, у которой я до двенадцати лет путал буквы. Соседи. Люди, чьи лица я мог вспомнить, стоило закрыть глаза. Возле некоторых имён стояло сразу по четыре или пять человек одной семьи.

Отца в списке не было. Он умер раньше и лежал на старом кладбище. Материного имени я тоже не нашёл.

Перечитал всё ещё раз. Потом третий.

— Не значится, — сказал Саня.

— Вижу.

— Может, ушла.

— Может.

Слово прозвучало пусто. До этого оно держало на себе целый дом, а теперь не могло удержать даже собственный смысл.

Я обошёл могилы. Вторая табличка лежала в снегу. Пришлось отбросить его сапогом, наклониться и поднять железный лист. Под ним обнаружился небольшой деревянный крест без имени. Он сгнил у основания и упал, хотя земля ещё была мёрзлой.

Надо было сначала дойти до дома. Проверить погреб, сарай, колодец, соседние дворы. Найти следы. Решить, что делать дальше.

Вместо этого я снял вещевой мешок, положил винтовку на сухое место и принялся поправлять крест.

Ножом очистил сгнившую древесину, вырубил новое углубление и укрепил основание камнями. Потом выровнял остальные кресты. Натянул провисшую жердь. Поднял табличку, протёр её снегом и прикрепил проволокой. Работы было на полчаса, но я возился до тех пор, пока изгородь не стала ровной.

Саня сидел на ограде и наблюдал.

— Красиво, — сказал он.

— Держаться не будет.

— Всё равно красиво.

— Весной земля уйдёт. Переделывать надо.

— Переделаешь.

Я ничего не ответил. Поднял мешок, забросил винтовку на плечо и пошёл к нашему дому.

Старая берёза уцелела. Ствол с одной стороны обгорел, несколько ветвей были сломаны, но верхушка оставалась живой. На ней уже набухли почки. Дом исчез почти полностью. Печь рассыпалась, половина фундамента ушла в землю, а там, где находилась кухня, лежала груда мокрых брёвен. За ними сохранился погреб — дверца сорвана, ступени завалены.

Я остановился возле калитки.

Сама калитка лежала в стороне, но два столба ещё стояли. В детстве я вырезал на одном отметки роста. Сначала отец ставил ножом зарубки, потом я продолжил сам, хотя расти почти перестал. Нижнюю часть столба обожгло, верхняя сохранилась. Я нашёл последнюю отметку и приложил к ней ладонь. Она доходила мне до плеча.

— Вырос, — сказал Саня.

— Не особенно.

— Смотря с чем сравнивать.

Я вошёл во двор. Обошёл развалины, осторожно переворачивая доски. Нашёл чугунок, железную кочергу и отцовский сапожный молоток. Под обрушенной стеной лежали остатки сундука. Дерево размокло и разошлось по волокнам, замок был открыт. Внутри не осталось ничего, кроме мокрых тряпок и нескольких листов бумаги, превратившихся в серую массу.

Возле печи я увидел маленького деревянного коня.

Одна нога отломилась, бок почернел от огня, но красная краска на гриве сохранилась. Отец вырезал его, когда мне было шесть или семь лет. Конь стоял на полке много зим, потом куда-то исчез, и я решил, что мать выбросила его вместе с другим детским хламом.

Я поднял игрушку. Дерево было влажным и холодным. Большой палец лёг в старую выемку на боку — я сам выскоблил её ножом, когда пытался сделать коню седло. Нужно было положить его в мешок. Других вещей от дома у меня не осталось.

Я постоял, держа коня на ладони, а затем поставил обратно на уцелевший камень фундамента.

— Не возьмёшь? — спросил Саня.

— Потом.

— Когда потом?

— Когда разберу здесь всё.

Саня усмехнулся, но промолчал.

До темноты я расчищал двор. Оттаскивал брёвна, складывал пригодные доски, собирал железо. Нашёл ведро, выправил вмятину камнем и принёс воду из колодца. Вода оказалась чистой, только пахла долго закрытой землёй. Я напился, умыл лицо и заметил на ладонях кровь: старые мозоли размокли, кожа лопнула.

Снег лежал в тени дома. Я посмотрел на белую поверхность, вспомнил правило и тщательно вытер руки о внутреннюю сторону шинели. Потом присыпал красные капли землёй.

Работа помогала. Пока я поднимал, перетаскивал и сортировал, не нужно было думать, почему не нашлось материного имени. Не нужно было решать, куда идти завтра. У каждого обломка было место: целое — к целому, горелое — в костёр, железо — отдельно. Жизнь становилась простой, если делить её на небольшие тяжести и переносить по одной.

К вечеру я расчистил часть погреба и нашёл сухой угол, где можно было устроиться на ночь. Развёл возле фундамента огонь, повесил котелок и сел на старую ступеньку. Над деревней сгущались сумерки. Печные трубы чернели на фоне серого неба, река шумела за пустыми огородами, а с колокольни время от времени падали камни.

Свободное место у костра осталось справа.

— Устал? — спросил Саня.

— Нет.

— Врёшь.

— Значит, устал.

— Уже проще.

Я посмотрел на него. Саня сидел, вытянув ноги к огню. На нём была старая шинель, которую он носил в последнюю зиму, но лицо оставалось чистым, без копоти и крови. Таким я помнил его до взрыва. Или хотел помнить.

— Ты видел мать? — спросил я.

Саня перестал улыбаться.

— Нет.

Духи не лгут. По крайней мере, так говорили старики. Но я не знал, был ли Саня духом и спрашивал ли вообще кого-то, кроме себя.

— Значит, ушла, — сказал я.

— Может быть.

Я бросил в огонь доску. Пламя поднялось, осветило обгоревшую берёзу и два столба без калитки. На фундаменте краснел бок деревянного коня.

Ночь окончательно легла на деревню. Лес за рекой слился с небом, звёзды спрятались за облаками. Я уже собирался спуститься в погреб, когда заметил свет в крайнем доме. Он горел там, где не осталось ни крыши, ни стен. Сначала я решил, что это отражение костра. Но свет был тёплым и ровным, будто за целым окном стояла керосиновая лампа. Потом загорелось второе окно. Третье. По улице один за другим возвращались дома: слабые жёлтые прямоугольники возникали между печными трубами, возле церкви, у кузницы, за старой берёзой.

В одном окне прошла человеческая тень.

Я встал, а Саня исчез. Огонь трещал у моих ног, река шумела за огородами, а мёртвая деревня смотрела на меня десятками освещённых окон.Из темноты донёсся далёкий звон. Колокол лежал в снегу, но звонил.

Состав довёз меня до последней северной станции к вечеру четверга. Дальше железная дорога поворачивала к Столице, а мне нужно было туда, где рельсов не осталось ещё до войны. Мы с поездом расстались без сожаления. Он был набит людьми, шинелями, мешками, костылями, жестяными кружками и тяжёлым молчанием. Четыре дня мы ехали бок о бок, но почти не разговаривали. Каждый боялся спросить соседа, куда тот возвращается и осталось ли там кому его встретить.

Я спустился на перрон последним. Левая нога неудачно попала на край железной ступеньки, и от колена к бедру прошла знакомая горячая боль. Пришлось ухватиться за поручень и замереть. Я сделал вид, будто просто решил осмотреть станцию, хотя смотреть особенно было не на что: низкое деревянное здание с заколоченным окном, почерневший водонапорный бак, поленница под мокрым брезентом и длинная платформа, по краям которой сквозь щели уже пробивалась молодая трава.

Из окна вагона на меня смотрел молодой солдат. Совсем мальчишка — узкое лицо, большие уши, на подбородке редкий светлый пух. Форма на нём была старая, рукав успели дважды заштопать, а церковная кокарда держалась на проволоке. Я хотел сказать ему что-нибудь подходящее. Что всё кончилось. Что теперь будет легче. Что дома его обязательно ждут. Но за последние годы я слишком часто говорил людям то, чего не мог знать, поэтому только кивнул. Мальчишка кивнул в ответ и исчез в глубине вагона.

Поезд дёрнулся, тяжело загремел сцеплениями и медленно пополз вдоль платформы. Пар из-под колёс лёг на землю, закрыл сапоги и на несколько мгновений сделал станцию похожей на место из сна. В окнах проплывали лица. Некоторые смотрели вперёд, некоторые спали, прислонившись лбом к стеклу. Один безрукий солдат пытался открыть зубами кисет. Потом потянулись товарные вагоны, санитарный крест на последнем составе и красный фонарь. Он долго дрожал между рельсами, становился всё меньше, а затем скрылся за поворотом.

Когда исчез фонарь, стало тихо. Не той тишиной, что бывает перед атакой, когда каждый шорох кажется предупреждением, а обычной весенней тишиной: с крыши капала вода, под платформой журчал талый снег, где-то за складом ворона клевала жестяную банку. Пахло мокрыми шпалами, угольной гарью и открывшейся после зимы землёй. Над кассой висела доска с расписанием. Половину названий перечеркнули, а рядом неровными буквами написали мелом: «До восстановления пути».

Под навесом стояла женщина в сером платке. Возле неё вертелись двое детей — девочка постарше и маленький мальчик в чужом, слишком длинном пальто. Увидев мою винтовку, мальчик перестал ковырять носком сапога грязный снег и спрятался за материнскую юбку. Женщина притянула его к себе, быстро посмотрела на мои погоны и отвернулась.

Я подумал, что надо было сдать оружие. Потом решил, что сдам его в деревне. И только после этого вспомнил: в деревне, возможно, уже некому его принимать.

Станционный смотритель появился, когда я поправлял ремень вещевого мешка. Был он маленький, круглый и такой чистый, будто война уважала его должность и обходила стороной. На фуражке сияла церковная кокарда, сапоги были начищены, а воротник застёгнут до самого подбородка. Он несколько секунд рассматривал меня, задержав взгляд на винтовке и левой ноге.

— Далеко? — спросил он.

— До Берёзового увала.

Голос после болезни прозвучал хуже обычного — будто слова прошли через ржавую трубу. Смотритель поднял брови и взглянул на дорогу, уходившую за станционные склады.

— Пешком?

— Дорогу знаю.

— Дорогу-то, может, и знаете. Она вас знает — вот вопрос.

Я посмотрел на него внимательнее. Он кашлянул, провёл пальцем по козырьку и отвёл глаза в сторону леса.

— Размыло там всё. Мост возле Чёрной речки снесло. Ночью вода поднялась, две опоры выворотила. Обходить придётся через старую заставу.

— Обойду.

— В форме далеко не ходите.

— Почему?

Смотритель пожал плечами, словно удивился, что приходится объяснять очевидное.

— Война кончилась.

Он сказал это тихо. Без радости и без угрозы. Я поблагодарил его и пошёл к выходу, но на краю платформы остановился. По привычке захотелось пересчитать имущество: винтовка, тридцать два патрона, шинель, котелок, нож, две пары портянок, сухари, соль, спички, фляга. Затем проверить дорогу, выбрать порядок движения, назначить передового и замыкающего.

Назначать было некому.

— Дожили, командир, — сказал Саня. — Теперь сам у себя в подчинении.

Я обернулся. Под навесом никого не было, кроме женщины с детьми. Смотритель уже скрылся в здании. Вдоль пустых рельсов бежал ветер, гоняя обрывок старой газеты. Бумага цеплялась за камни, взлетала и снова падала, точно никак не могла выбрать направление.

— И хорошо, — ответил я.

Женщина в сером платке посмотрела на меня, прижала детей к себе и поспешно повела их к станционному зданию.

За станцией начиналась дорога домой. Она шла между почерневших сугробов, огибала старые склады и исчезала в тёмной полосе леса. Когда-то здесь стоял указатель с названием нашей деревни, но теперь от него остался только столб. Доску то ли сорвало ветром, то ли пустили на растопку. Я задержался возле столба, провёл ладонью по сырому дереву и двинулся дальше.

Первые несколько вёрст идти было легко. Подмёрзшая за ночь грязь ещё держала сапог, солнце стояло низко и холодно светило сквозь голые берёзовые ветви. В стороне от дороги темнели ели, тяжёлые от старого снега. Иногда с них срывались целые пласты, падали с глухим вздохом и рассыпались по хвое. В низинах уже стояла вода. В ней отражалось бледное небо, и прошлогодняя трава казалась тонкими трещинами на стекле.

К полудню земля оттаяла. Колея наполнилась бурой водой, сапоги начали вязнуть, а каждый неровный шаг отзывался под коленом тупой болью. Я не торопился. До деревни оставалось меньше двух дней, а после четырёх лет два дня нельзя было считать расстоянием.

За первым большим поворотом мне почудился дым. Тонкая синяя полоска поднялась над елями и растаяла прежде, чем я успел определить, откуда она идёт. Наверное, кто-то жёг сырой валежник. Может, лесники расчищали просеку или путники остановились на привал. Но я подумал о нашей печи.

Мать всегда топила её слишком жарко. Отец открывал дверь и ворчал, что в доме не баня, а потом садился ближе всех к огню. На лавке лежал его старый ватник, пропахший дымом и лошадью. На окне остывал хлеб, а под столом ждал крошек рыжий пёс соседей, который почему-то большую часть жизни проводил у нас. Я представил, как войду, поставлю мешок у порога и услышу, что натоптал. Потом отец заметит мою ногу, но ничего не спросит. Мать потрогает рукав шинели, словно проверяя, настоящий ли я.

Я знал, что отца нет уже третий год. О матери известий не было с прошлой осени. Но дорога была знакомой, снег таял как прежде, и потому мысли сами складывали дом из того, что помнили. Я не мешал им. Человеку иногда надо немного пройти рядом с тем, чего больше нет.

Лес постепенно подступил к дороге. Берёзы сменились соснами, между стволами легли глубокие синие тени. Здесь снег ещё не начал отступать и лежал ровными плотными пластами, только вокруг деревьев открылись тёмные круги земли. Где-то в чаще дробно стучал дятел. Ему отвечало далёкое потрескивание льда на реке. Звуки были мирные, но тело отказывалось им верить. Я замечал каждый сломанный сучок, каждое движение между стволами, каждый тёмный бугор у обочины.

Возле молодой сосны лежала проржавевшая каска. Чуть дальше из снега торчал обгоревший кузов грузовика. Кабину разорвало, колёса сняли, а внутри успела вырасти тонкая берёзка. Её ветви были красноватыми, ещё голыми, но на концах уже набухали почки.

Я подошёл ближе. На металле сохранилась выцветшая эмблема церковной армии. В кабине лежала кружка без ручки, припаянная морозом к полу. Никаких останков не было, и всё же я снял фуражку.

— Не наши, — сказал Саня.

— Теперь какая разница?

— Раньше была.

— Раньше много чего было.

Я надел фуражку и продолжил путь. За спиной тихо звякнул металл — наверное, с крыши грузовика упал кусок льда. Я не обернулся.

К вечеру небо затянуло. Свет стал серым и ровным, а лес — ближе. В воздухе запахло новым снегом, хотя с веток продолжала капать вода. На стволах появились старые военные метки, почти смытые дождями: направление к укрытию, вода, опасный участок. Я узнавал их раньше, чем успевал прочитать. Возле одной сосны рука сама поднялась, приказывая остановиться.

Я замер.

Позади никого не было. Впереди дорога уходила между тёмных стволов, покрытая водой и прошлогодней хвоей. С ветки сорвалась тяжёлая капля, упала на сухой лист и заставила его вздрогнуть.

— Свободен, командир, — сказал Саня.

— Знаю.

— По тебе не скажешь.

Я опустил руку и пошёл дальше, стараясь не хромать. Хотя смотреть на меня было некому.

————————————————————————————

моя новая книга, если тут зайдет выложу продолжение