Серия «Литература»

На Кавказе

Читаю его дневники и письма 1850-х годов и удивляюсь записями времен службы на Кавказе и в Крыму. Я думал, будет что-то вроде того, что показано в советском фильме Адмирал Нахимов, или как у Франца Рубо на картинах кавказского цикла или его же картине «Оборона Севастополя» (25 сентября будет годовщина обороны 1854—1855). А на Кавказе у Толстого 99% дневника за этот период: охота, домашнее вино — чихирь, карты (так уж ли много вина и карт — об этом ниже), саморефлексия, наблюдение за жителями (и разного рода взаимодействие с ними) станицы Старогладковской и т.п. Собственно, это напоминает содержание его повести «Казаки».

Толстой поехал на Кавказ вслед за старшим братом Николаем. В Старогладковскую вместе со слугой Ванюшей и бульдогом Булькой он приехал 30 мая 1851 года. Но уже в июне он досадует:

Природа, на которую я больше всего надеялся, имея намерение ехать на Кавказ, не представляет до сих пор ничего завлекательного. Лихость, которая, я думал, развернется во мне здесь, тоже не оказывается

До января 1852 года, когда он сдаст экзамен на юнкера и будет зачислен на военную службу, он считается волонтером. Но несмотря на статус волонтера ездил в «набег» (сегодня бы наверное сказали «зачистка») с князем Барятинским — тогда начальником левого фланга Кавказской линии — под влиянием которого и принял решение остаться на Кавказе:

Был в набеге. — Тоже действовал нехорошо: бессознательно и трусил Барятинского. Впрочем, я так слаб, так порочен, так мало сделал путного, что я должен поддаваться влиянию всякого Барятинского.

О боях, в которых участвовал молодой граф, в его дневниках информации не найти, кроме пары предложений вроде «был в деле». В примечаниях редакторы дают описание боя 1852 года на реке Мичик. Но найти этот бой в собрании рапортов (составитель кавказовед А. Берже) «Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Том X» я не смог. А вообще весь перечень стычек и боев, где участвовал Толстой, есть в его формулярном списке. Дальше я хотел бы два абзаца посвятить одному ошибочному выводу, к которому может прийти читатель дневников (и который изначально сделал я сам).

По этому поводу нашел на прозе.ру показательный пример. Автор (А. Петров**) — такой же непрофессиональный исследователь творчества Толстого как и я — удивляется, что в дневниках почти ничего нет о ходе боев: «Совокупно дневники графа Толстого и его кавказские рассказы мало информативны <...> с точки зрения изучения его непосредственного участия в боях <...> немаловажным источником информации являются близкие друзья писателя <...> Одним из таких является его близкий друг Иван Янжул, благодаря воспоминаниям которого можно установить несколько боевых эпизодов». Тут, правда, Янжул неверно назван Иваном. Толстой хоть и переписывался с экономистом Иваном Янжулом, но вот о боях на Мичике у нас сведения от артиллерийского капитана М. А. Янжула. Не знаю, можно ли его назвать другом Толстого — просто он спустя 17 лет служил в тех же местах, даже в той же станице Старогладковской. И он является автором книги «Восемьдесят лет боевой и мирной жизни 20-й Артиллерийской бригады. 1806-1886». Янжул и разыскал в архивах документы, относящиеся к службе Толстого.

Так вот, у меня при чтении дневников сначала сложилось впечатление, которое передает А. Петров в своем посте: «Толстой сознательно избегал этой темы, скрывая некоторые факты из своей боевой биографии, относящиеся к собственной воинской службе на Кавказе!? <...> Время его службы выпало на 50-е годы ХIХ века, которые были пиком Большой Кавказской войны, наиболее активным ее периодом». Вот последнее утверждение не совсем верное — активной фазой назвать можно, конечно, но не в смысле, что кровопролитной (для русской армии). Поэтому Толстой в дневниках ничего не срывает, просто ему писать особо не о чем.

К тому моменту, когда Толстой приехал на Кавказ, крупных сражений, подобных Даргинскому походу — где счет шел на сотни убитых, и где погибло три генерала — у русской армии не было. В 1845 года, когда происходили эти события, Толстой еще учил на первом курсе отделения восточной словесности Казанского университета арабский и «турецко-татарский язык» (пригодилось с кавказским лингва-франка). Но язвительное замечание в Хаджи-Мурате все равно оставил:

Всем было известно, что весь Даргинский поход, под начальством Воронцова, в котором русские потеряли много убитых и раненых и несколько пушек, был постыдным событием, и потому если кто и говорил про этот поход при Воронцове, то говорил только в том смысле, в котором Воронцов написал донесение царю, то есть, что это был блестящий подвиг русских войск.

Поэтому наместник царя, князь Михаил Воронцов решил, что вместо того чтобы гоняться за имамом Шамилем по горам, лучше заняться рубкой леса, в котором горцы устраивали засады. Как это происходило, описано у Толстого в рассказе, который так и назван — «Рубка леса».

Янжул сообщает сведения о двух боях с участием Толстого. Оба на реке Мичик***. С разницей один год: 17—18 февраля 1852 и 16—17 же февраля 1853. Янжул говорит про первый бой: «Князь Барятинский 17 февраля двинулся вглубь Чечни, на Мискир-юрт. В состав отряда вошли 2 орудия батарейной № 4 батареи, под командою поручика гр. Толстого». Тут надо обратить внимание на чин — поручик — это важная деталь, об этом ниже.

У Шамиля было, как пишет Янжул, 6 тысяч человек и четыре орудия. И дальше у Янжула: «Но несмотря на все усилия неприятеля остановить наше движение, колонна полковника Бакланова, составив арриергард, усиленный до 12 орудий, и отстреливаясь картечью, с успехом отражала все атаки». Потери сторон не известны (хотя у Петрова откуда-то приводятся цифры 17 убитых у русских сил, но это похоже не из Янжула).

В комментариях редакторы Собрания сочинений пишут, что позднее, «перепутав воспоминания о двух февральских походах — 1852 и 1853», в письме Г. А. Русанову 18 февраля 1906 Толстой написал: «Сегодня 53 года, как неприятельское ядро ударило в колесо той пушки, которую я наводил. Если бы дуло пушки, из которой вылетело ядро, на 1/1000 линии [мера длины, равная 2,54 мм] было отклонено в ту или другую сторону, я был бы убит, и меня не было бы». Но почему редакторы считают, что Толстой что-то перепутал — раз пишет, что 53 года назад (1906 - 53 = 1853, а не 1852), то может так и есть? Да и у Янжула в цитате речь о Л. Н. Толстом не идет. Потому что «поручик гр. Толстой» — это брат писателя Николай, сам Толстой еще юнкер (или даже не юнкер, то есть кандидат в офицеры, а как будет видно ниже из письма князю Барятинскому, фейрверкер, то есть унтер-офицер).

Но в 1906 году Толстой действительно перепутал два боя. Потому что в черновике письма (отправленный вариант ниже) князю Барятинскому он писал:

Я два года был в походах и оба раза весьма счастливо. 1 год неприятель подбил ядром колесо орудия, которым я командовал, на другой год, наоборот, неприятельское орудие подбито тем взводом, которым я командовал

Да и в дневнике находим такую запись:

Состояние мое во время опасности открыло мне глаза. — Я любил воображать себя совершенно хладнокровным и спокойным в опасности. Но в делах 17 и 18 числа я не был таким. Отговорки, которую я обыкновенно употреблял, что опасность не была такой великой, какую я воображал, нет у меня. — Это был единственный случай показать всю силу своей души. И я был слаб и поэтому собою не доволен

Хотя путаница с братом Николаем Николаевичем все же была. Янжул писал про Льва Николаевича, про 1852 год: «19 января Толстой был командирован с одним единорогом в укрепленное место Герзель-аул, находившееся на пути в Хасав-Юрт». Но это противоречит записи в дневнике от 20 марта, из которой выходит, что в январе Толстой был в станице:

Генварь я провел частью в дороге, частью в Старогладовской, писал, отделывая первую часть, готовился к походу и был спокоен и хорош.

Но в марте же в письме тете Т. А. Ергольской Толстой пишет, что в январе был в походе:

По приезде в Старогладовскую, я не застал Николеньки, он был в походе уже с месяц. Я отправился за ним следом и пробыл там месяц

Январский поход есть и в формулярном списке. И тут между составителями Полного собрания сочинений полного согласия нет. Павел Попов считал, что в дневнике про январь сказано «очень общо и расплывчато». А его коллега Алексей Петровский наоборот считал, что в письме Толстой «выражался суммарно», а в формулярном списке поход появился из-за ошибки писаря, который перепутал двух братьев.

16—17 февраля 1853 года Толстой участвовал во втором бою с горцами на реке Мичик. В дневнике одна строчка. Но если в прошлый раз Толстой был недоволен тем, что был недостаточно хладнокровен, то тут он «вел себя хорошо»:

Было 16 числа артилерийское дело ночью и 17 днем. Я вел себя хорошо

По данным А. М. Зайончковского в этой стычке на Мичике 12 000 пехоты и 8000 конницы Шамиля были атакованы двумя русскими батальонами при 14 орудиях полковника Левина и двумя батальонами при 4 орудиях полковника барона Николаи. Плотные массы горцев были просто расстреляны из пушек, Шамиль потерял до 500 человек. Как пишет Зайончковский, «у нас выбыло из строя только 11 человек ранеными», а успех операции «открыл прямое сообщение крепости Воздвиженской с Мичиком и Кумыкской плоскостью».

За этот бой Толстой был представлен к георгиевскому кресту. Но упомянутый выше полковник Левин завернул награждение. Поэтому Толстому пришлось жаловаться в письме князю Барятинскому:

<...> Г. Левин ни к чему не представил меня; в первый раз на том основании, что будто бы я еще не был на службе; тогда [как] я был представляем за 17 и 18 февраля <...> Все это ничего бы не значило для меня, ежели [бы] <...> мне не нужно бы было объяснять моим родным и знакомым, каким образом, прослужа 2 года на К[авказе], бывая в походах и пользуясь расположением К[нязя] Б[арятинского] я мог не получать не только ни одной награды, но даже не быть офицером <...> родные не верят мне и допрашивают меня, не разжалован ли я в солдаты. Это может казаться смешным <...> но поверьте, что я часто провожу тяжелыя минуты, думая объ этом <...> и я еще не юнкер, а фейерверкер. Вы можете сказать <...> что участь многих точно такая же, как и моя, что должно быть я сам виноват в этом, можете тоже сказать — вам нет до этого никакого дела.

То ли Барятинский не захотел заступиться за Толстого, то ли заступился, но тот получил взыскание: говорят, заигрался в шахматы во время своей очереди идти в караул, за что был посажен на гауптвахту. В любом случае, награды он не дождался (а то, глядишь, выбился бы в генералы, и не писали бы мы сочинений по Войне и миру):

Креста не получил, а на пикете сидел по милости Олифера. Следовательно Кавказская служба ничего не принесла мне, кроме трудов, праздности, дурных знакомств .. Надо скорей кончить.

Правда, солдатам кресты давали еще менее охотно, чем ему. В дневнике описан следующий эпизод:

Я встретил безногого угрюмого солдата и спросил, отчего у него нет Креста. Кресты дают тому, кто лошадей хорошо чистит, сказал он, отворачиваясь. И кто кашу сладко варит, подхватили, смеясь, мальчишки, шедшие за ним.

На Кавказе же Толстой написал свою первую опубликованную работу — повесть «Детство». И здесь же оформился его взгляд на задачи литературы. В дневнике он сетует, что современники забыли, что основная цель литературы — не фиксация чувств как у Тургенева или социальная критика как у Чернышевского, а нравоучение:

Заговорите теперь о необходимости нравоучения в литературе, никто не поймет вас. — А право не худо бы, как в баснях, при каждом литературном сочинении писать нравоучение.

Один раз наткнулся на враждебных горцев, пришлось отрываться от погони. В дневнике об этом сдержанно, одна фраза. Причем, для придирчивого к себе Толстого снова важно, что он был недостаточно хладнокровен:

Едва не попался в плен, но в этом случае вел себя хорошо, хотя и слишком чувствительно

И вторая запись про погоню. Тут любопытно, что Гришка (13-летний мальчик из Старогладовской) предупреждает Толстого, чтобы тот и не думал бить казака — казак не холоп, терпеть не станет (интересно, что по закону было бы казаку, если даст сдачи графу-юнкеру):

Вчера Гришка рассказывал, что я был бледен, после того как меня ловили чеченцы, и что я не смею бить казака, который ударил бабу, что он мне сдачи даст

Толстой прислушался и на казаков руку не подымал. А вот слуг лупить не перестал:

Нынче прибил Алешку. Хотя он и был виноват, я недоволен собой за то, что разгорячился

Алешка — это Алексей Степанович Орехов, камердинер, бывший с ним на Кавказе, Дунае и в Севастополе:

Алешка, кажется, крадет, что очень огорчило меня. Я ему сказал про это. Тогда как надо было молчать, а уверившись, строго взыскать с него.

На Кавказе также был слуга Ванюшка — Иван Васильевич Суворов — его приставили к брату Дмитрию Толстому, когда они еще были детьми. В «Воспоминаниях детства» (гл. IX) Толстой пишет:

Очень глупая была мысль у опекунши тетушки [П. И. Юшковой] дать нам каждому по мальчику с тем, чтобы потом это был наш преданный слуга. Митеньке дан был Ванюша.

О нем Толстой напишет в «Казаках»: «Ванюша смотрел на Оленина только как на барина. Оленин смотрел на Ванюшу только как на слугу. И они оба очень удивились бы, ежели бы кто-нибудь сказал им, что они друзья. А они были друзья, сами того не зная». Про его битье в дневнике записей нет.

Но движения по службе опять нет. В 1853 году расстроенный Толстой еще раз напишет Барятинскому:

В 1851 году вы советовали мне поступить в военную службу. Без сомнения, человек не может упрекать другого в поданном совете, последовавши которому он не нашел тех выгод, которые представлялись ему. Но вы, как начальник левого фланга, давая мне совет поступить на службу под ваше начальство, я полагаю, обязывались по крайней мере в том, чтобы в отношении ко мне была соблюдена справедливость. Я имел уверенность послушаться вашего совета, но с тех пор, как я поступил на службу, доброе расположение переменилось в злое, почему — я совершенно не ведаю

30 мая 1853 года он даже подаст прошение об отставке. В июле Толстой пишет брату Сергею Николаевичу:

Я уже писал тебе, кажется, что я подал в отставку. Бог знает, однако, выйдет ли и когда она выйдет теперь, по случаю войны с Турцией. — Это очень беспокоит меня, потому что теперь я уже так привык к счастливой мысли поселиться скоро в деревне, что вернуться опять в Старогладковскую и ожидать до бесконечности — так, как я ожидаю всего касающегося моей службы — очень неприятно.

Не вышло. В связи с началом боевых действий против «Порты Оттоманской» (из царского манифеста) отставки и отпуска стали невозможны. Но возвращаться в Старогладковскую он не хочет. В октябре 1853 Толстой едет на воды в Пятигорск — поправить здоровье. Там пока еще фейерверкер 4-го класса — офицерский чин прапорщика он получит в январе 1854 — пишет докладную записку троюродному дяде «Командующему войсками, расположенными в Молдавии и Валахии, Господину Генералу от Артиллерии, Князю и Кавалеру Михаилу Дмитриевичу Горчакову»:

Теперь же, так как брат мой вышел в отставку, и я имею служащих родственников лишь в действующей армии, я желал бы быть переведенным в одну из конных или пеших батарей командуемого Вами войска.

Его переводят в Дунайскую армию, в марте он будет в Бухаресте (там же «произведен на вакансию подпоручиком» — освободилось место). Перед этим он объезжает всех родных. Энтузиазма в дневнике не наблюдается:

С Кавказа я приехал в Тулу, видел теток, сестру, Валерьяна и узнал о своем производстве. Все 3 брата и Перфильевы приехали ко мне и увезли меня в Москву. Из Москвы я проехал в Покровское, там простился с тетушкой Пелагеей Ильиничной, Валерьяном, с Машей и Сережей. Эти 2 прощанья — особенно последнее — были одни из счастливейших минут в моей жизни. Оттуда поехал к Митиньке, который почти по моему совету бросил Москву, — и через Полтаву, Кишинев и т. д. 3-го дня приехал в Бухарест. Я был счастлив все это время! Служебное положение мое здесь неопределенно и я уже с неделю снова сомнительно болен. — Неужели снова начнется для меня пора испытаний?!

В Крыму

Про весну-лето 1854 года Толстой пишет в письме тете Татьяне Ергольской:

<...> и мне совестно, что вы думаете, что я подвергался всем опасностям войны, а я еще и не понюхал турецкого пороха, а преспокойно живу в Бухаресте, прогуливаюсь, занимаюсь музыкой и ем мороженое. Кроме 2 недель, которые я провел в Ольтенице, прикомандированный к батарее, и одной недели, проведенной в проездах по Молдавии, Валахии и Бессарабии по приказу генерала Сержпутовского, я состою при нем по особыъ порученьям, я жил в Бухаресте; откровенно сознаюсь, что этот несколько рассеянный образ жизни, совершенно праздный и дорого стоящий, мне страшно не по душе. Сначала меня задерживала служба, теперь же я пробыл в нем около 3 недель из-за лихорадки, которую я захватил во время своих поездок. Слава богу, теперь я настолько поправился, что могу выехать через 2 или 3 дня к моему генералу, который в лагере под Силистрией.

Но после того, как стало ясно, что дела под Севастополем неважные, Толстой долго обдумывает, просить ли ему о переводе туда. Решающим доводом, согласно дневнику, стало Инкерманское сражение. В ноябре 1854 года он напишет:

В числе бесполезных жертв этого несчастного дела убиты Соймонов и Камстадиус. Про первого говорят, что он был один из немногих честных и мыслящих генералов Русской армии; второго же я знал довольно близко: он был членом нашего общества и будущим издателем Журнала. Его смерть более всего побудила меня проситься в Севастополь. Мне как будто стало совестно перед ним

В феврале 1855 в письме брату Николаю он пишет:

В первых числах ноября я выехал из Кишинева в Севастополь <...> писал вам через Кишинев, чтобы не пугать тетушек, но теперь, во-первых, Севастополь перестал быть так страшен, а, во-вторых, Алешка подкатил меня письмом, брульон [черновик] которого попался мне для известного употребления <...> он пишет, что мы живем в Крыму, и к нам по морю пришли 3 земли, кои суть следующие: Турок, Француз и Англичанин, и идет с ними сильное сражение <...> не совсем справедливо, потому что вот уж 3 месяца, что сражения никакого нет, исключая продолжающейся осады.

В том же письме:

С начала моего приезда я был прикомандирован к батарее в самый Севастополь и почти месяц прожил на бастионах, потом месяц прожил под Симферополем (батарея была на отдыхе), играл на фортепианах, танцевал, охотился на коз и оленей и видел про-[конец письма не сохранился]

Хотя в феврале Толстой объяснял свое решение поехать в Крым смертью Иосифа Карловича Комстадиуса, в июльском письме брату Сергею он называет и другие причины:

Из Кишинева 1-го ноября я просился в Крым, отчасти для того, чтобы видеть эту войну, отчасти для того, чтобы вырваться из штаба Сержпутовского, который мне не нравился, а больше всего из патриотизма, который в то время, признаюсь, сильно нашел на меня. — В Крыму я никуда не просился, а предоставил распоряжаться судьбой начальству; меня прикомандировали к батарее в самый Севастополь, где я пробыл месяц весьма приятно, в кругу простых добрых товарищей, которые бывают всегда особенно хороши во время настоящей войны и опасности. В декабре нашу батарею отвели к Симферополю, и там я прожил 1 1/2 месяца в удобном помещичьем доме, ездил в Симферополь танцевать и играть на фортепианах с барышнями и охотиться на Чатырдаг с чиновниками за дикими козами. В январе опять была тасовка офицеров, и меня перевели в батарею, которая стояла на горах в 10 верстах от Севастополя на Бельбеке. Там j’ai fait à la connaissance de la mère de Кузьма [вспомнил Кузькину мать], самый гадкий кружок полячишек в батарее, командир, хотя и доброе, но сальное, грубое создание, никаких удобств, холод в землянках

В ноябрьском письме брату Сергею видно, что Толстого поразила (это удивление он повторит и в севастопольских рассказах) разница между французскими и английскими солдатами с одной стороны и русскими:

Надо видеть пленных французов и англичан (особенно последних): это молодец к молодцу, именно морально и физически, народ бравый. Казаки говорят, что даже рубить жалко, и рядом с ними надо видеть нашего какого-нибудь егеря: маленький, вшивый, сморщенный какой-то.

С 3 апреля по 18 мая 1855 года на знаменитом 4-м бастионе (был расположен ближе всех других к французским позициям), куда Толстой попадает по ротации. Там в этот период не было масштабных сражений или штурмов, но шли постоянные бомбардировки.

В том же письме Сергею Николаевичу Толстой пишет, что опасность была серьезная, и что не был на бастионе неотлучно все 1,5 месяца — дежурства четрые дня, потом восемь дней в городе:

Там до 15 мая, хотя и в серьезной опасности, то есть по 4 дня через 8 дней дежурным на батарее 4-го бастиона

Насколько я понимаю, сменялись только офицеры. Потому что про солдат П. Н. Глебов пишет:

Пехота еще сменяется, но артиллеристы смены не знают: они стоят у своих орудий, пока их не ранят или не убьют.

В письме 7 мая он успокаивает тетю Татьяну Александровну:

Я был в 6 верстах от Севастополя, когда началась бомбардировка, и, когда я узнал об этом, первая моя мысль была написать вам тотчас, когда она прекратится, чтобы вы узнали о ней от меня, а не из газет; но на следующий день наша батарея вошла в город и в течение всех последних дней бомбардировки батарея оставалась в городе, где и остается до сих пор. Я был на бастионе; <...> уверяю вас, что бомбардировка не так ужасна, как ее описывают. Скажу, наоборот, лучшее время было то, которое я там провел.

По дневникам тоже видно, что Толстому очень нравится ощущение опасности:

Тот же 4-й бастион, к[оторый] мне начинает очень нравиться, я пишу довольно много. — Нынче окончил С[евастополь] д[нем] и н[очью] и немного написал Юности. Постоянная прелесть опасности, наблюдения над солдатами, с к[оторыми] живу, моряками и самым образом войны так приятны, что мне не хочется уходить отсюда, тем более что хотелось бы быть при штурме, ежели он будет.

Толстой писал это в мае. Но самое тяжелое положение на бастионах было после, в июле. Про это пишет в мемуарах (текст можно прочесть на сайте Президентской библиотеки) полковник артиллерии Порфирий Николаевич Глебов (1810—1866):

Действительно, настоящая служба героев-севастопольцев беспримерная — по тем ужасам и лишениям всякого рода, которым они подвергаются, стоя на бастионах, буквально засыпаемые днем и ночью ядрами, гранатами, бомбами, картечью, штуцерными пулями и ракетами. Нет места, в котором можно было бы укрыться от выстрелов неприятельских. <...> Смрад, вонь, духота и к довершению слои блох, вшей и мух. При том и блиндажи не предохраняют от бомб; они пробивают их и среди столпившейся кучи народа разрываются. Да и на самих бастионах, на открытом воздухе — вонь невыносимая от отхожих мест и от тления трупов, во рвах и вблизи их погребенных.

В период между дежурствами жизнь на квартире в городе, карты, прогулки, чтение Шиллера (вообще Толстой много читает), и рассматривание «ранок» (мягких шанкров от зппп — это предмет постоянной тревоги и жалоб на здоровье):

Поддаваясь влиянию ранок, ничего не делал, исключая чтения Henri Esmond.

Эта запись про «Историю Генри Эсмонда» относится к июню 1855 года. Но читает он довольно много. Во всяком случае в дневнике за 1854 год Толстой упоминает следующие произведения (большая часть упоминаний в июле): роман «Жильбер и Жильберта» (Gilbert et Gilberte) Леона Гозлана, путевые заметки «Картины Италии» (Pictures from Italy) и роман «Холодный дом» Чарльза Диккенса, драму «Разбойники», трагедию «Заговор Фиеско в Генуе», балладу «Рудольф Габсбургский» и философские стихотворения Фридриха Шиллера, роман «Хижина дяди Тома» (Onckel Tom’s Hütte) Гарриет Бичер-Стоу, басни Жана де Лафонтена, комедии «Свои люди — сочтемся» и «Бедность не порок» Александра Островского, повести Шарля де Бернара, роман Жорж Санд, песни Пьера-Жана де Беранже, произведения Иоганна Вольфганга Гёте и Альфонса Карра, поэму «Цыгане» и стихотворение «Янко Марнавич» Александра Пушкина, а также роман «Герой нашего времени», поэму «Измаил-Бей», стихотворение «Умирающий гладиатор» и драму Михаила Лермонтова.

Как видно выше, в апреле 1855 года он мечтал: «хотелось бы быть при штурме, ежели он будет». Но еще в марте он мечтает о штабной работе у троюродного дяди князя Горчакова:

Горчаков приехал со всем штабом, я был у него, был принят хорошо, но о переводе в штаб, которого весьма желаю, ничего не знаю.

«Штабная работа» в смысле аналитико-методическая. Он, например, составил «Проект о переформировании батарей в 6-орудийный состав и усилении оных артиллерийскими стрелками». Вообще Толстой был хорошим аналитиком и критиком, внимательным к мельчайшим деталям. Он рассчитывает получить место адъютанта:

Предлагали мне чрез Невережского место Старшего Адъютанта и я, обдумав хорошенько, принял его — не знаю, что выйдет. — Правду говорит Тургенев, что нашему брату литераторам надо одним чем-нибудь заниматься, а в этой должности я буду более в состоянии заниматься литературой, чем в какой-либо.

Но назначение не состоялось: «Насчет перехода моего не удалось, потому что, говорят, я только подпоручик. Досадно». Маловат оказался чин для адъютанта. Но и не страшно, в сентябре 1855, он уже ставит на первое место литературу, а не военную карьеру:

Моя главная цель в жизни есть добро ближнего и цели условные — слава литературная, основанная на пользе, добре ближнему. Богатство, основанное на трудах полезных для ближнего, оборотах, и игре, и направленное для добра. Слава служебная, основанная на пользе отечества.

Про желание славы Толстой пишет в дневнике не единожды, например: «я люблю добро, я сделал привычку любить его <...> но есть вещи, которые я люблю больше добра — славу» (это еще в Дунайской армии, до Севастополя). В войне — до пацифизма, который заставит его помогать духоборам и который будет критиковать Ленин, он еще не дошел — его привлекала возможность получить положение в обществе, «слава служебная», а не желание красиво умереть или пожертвовать собой (подобное он с иронией показал в рассказе «Севастополь в августе»).

Конечно, на склоне жизни Толстой откажется от богатства, и от служебной, и от литературной славы, ну или, по крайней мере, попытается. Но в описываемый период — что логично для молодого человека — он еще стремился к этому (хотя и с оговоркой «для добра ближнему»). Еще на Кавказе он жаловался:

Плохо! То, что я не получил креста, очень огорчило меня. Видно нет мне счастья. — А признаюсь, эта глупость очень утешила бы меня. Я даже жалею, что не отказался от офицерства

При этом, как известно, Толстой несколько раз мог быть награжден Георгиевским крестом и один раз уступил награду солдату. Но «слава служебная» в какой-то момент — а именно, когда первый севастопольский очерк принес оглушительный, что называется, успех — уступает «славе литературной»:

Подавлю тщеславие — желание чинов, крестов — это самое глупое тщеславие, особенно для человека, уже открывшего свою карьеру.

4 августа 1855 года Толстой был при сражении на Черной речке. Но стрелять его взводу не пришлось — он был на левом фланге, а удар пришелся в центр и правый фланг. Как писал Толстой в письме брату Сергею Николаевичу 7 августа:

Несмотря на это я все-таки пишу тебе несколько строк, чтобы успокоить за себя по случаю сражения 4-го, в котором я был и остался цел; — впрочем я ничего не делал, потому что моей Горной артиллерии не пришлось стрелять

А тете Т. А. Ергольской напишет:

Я жив и здоров, но в душевном отношении никогда себя хуже не чувствовал, сражение было проиграно. Ужасный день: лучшие наши генералы и офицеры почти все ранены или убиты.

Про Черную речку Толстой напишет сатирическую песню. Где погибшие, как он назвал их в письме тете — «лучшие наши генералы» — будут описаны им не очень-то комплиментарно: «Туда умного не надо, ты пошли туда Реада») — про Н. А. Реада, «Барон Вревский генерал… подшофе» — про П. А. Вревского, «Веймарн плакал, умолял...» — П. В. Веймарнан.

Согласно формулярному списку через полгода, 26 марта 1856, за участие в этом бою, он будет произведен в поручики: «произведен за отличие в сражении против турок, англичан и французов 4 августа 1855 г. при Черной речке в поручики». В отставку он выйдет именно в этом чине.

Любопытно, что осада Севастополя окончилась в день рождения Толстого: 27—28 августа по старому стилю, 8—9 сентября по новому, последние русские солдаты покинули Южную сторону Севастополя, после того как пал Малахов Курган. В письме тете Толстой описывает это следующим образом:

Я имел счастье и несчастье прибыть в город как раз в день штурма; так что я присутствовал при этом и даже принял некоторое участие, как доброволец. Не пугайтесь: я почти не подвергался никакой опасности. 28-е, день моего рождения, второй раз в моей жизни было для меня памятным и печальным днем: в первый раз, 18 лет тому назад, это была смерть тетушки Александры Ильиничны; теперь — потеря Севастополя. Я плакал, когда увидел город объятым пламенем и французские знамена на наших бастионах.

«Даже принял некоторое участие, как доброволец» — полковник Глебов в своих записках, опубликованных (том 121 март 1905, с. 528) в 1905 году (50-летие событий) в «Русской старине», так охарактеризовал это участие:

Как много, подумаешь, при главной квартире дармоедов — настоящие баши-бузуки. Теперь большая часть их толкается с утра до вечера по Бахчисараю; некоторые же отправились кавалькадой на горный берег. Майор Ст—ин такой же баши-бузук; он служит в каком-то кавалерийском полку, а числится при главной квартире, не состоя ни при ком. На этом основании, он и баклушничает, где ему хочется; теперь, вот уже две недели, как живет в Бахчисарае ни при чем и ни при ком, а между тем, получает жалованье и, вероятно, и награды. Такой же баши-бузук и граф Толстой, поручик артиллерийский; он командует двумя горными орудиями, но сам таскается везде, где ему заблагорассудится. 4 августа примкнул он ко мне, но я не мог употребить его пистолетиков к делу, так как занимал позицию батарейными орудиями; 27 августа опять пристал он ко мне, но уж без своих горных орудий, поэтому я и мог, за недостатком офицеров, поручить ему в командование пять батарейных орудий. По крайней мере из этого видно, что Толстой порывается понюхать пороха, но только налетом, партизаном, устраняя от себя трудности и лишения, сопряженные с войною. Он разъезжает по разным местам туристом, но как только заслышит где выстрел, тотчас же явится на поле брани; кончилось сражение, — он снова уезжает по своему произволу, куда глаза глядят. Не всякому удается воевать таким приятным образом. Говорят про него также, будто он, от нечего делать, и песенки пописывает, и будто бы на 4-е августа песенка его сочинения.

Полковник иронично называет два единорога, которыми командовал Толстой, «пистолетиками». Из-за малого размера и малой огневой мощности, надо полагать. Стоит также отметить, что 27 авгуса батарея Глебова участия в отражении штурма не принимала, потмоу что находилась на Северной стороне, а бои шли на Южной.

Первый очерк из Севастополя очень понравился новому императору Александру II — «А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а артиллерийский офицер»;-) Хотя, на самом деле, я не понимаю, почему царю понравился Толстой, ведь уже с «Севастополя в августе 1855» видно, что он настроен больше критически, чем (ура)патриотически. Возможно царю именно это и было нужно — умеренная критика. Может быть он хотел побыстрее свернуть подзатянувшуюся войну и начать назревшие реформы — именно Севастополь показал необходимость отмены рекрутской повинности и крепостного права.

«Безнравственный ориентир»

Я получилъ Гаонарею [орфография оригинала], понимается, отъ того, отъ чего она обыкновенно получается; и это пустое обстоятельство дало мнѣ толчокъ, отъ котораго я сталъ на ту ступень, на которой я уже давно поставилъ ногу; но никакъ не могъ перевалить туловище...

Да, это, кстати, первая запись, с которой Толстой начал дневник. Ему было 18 лет...

Слушал недавно этот выпуск подкаста «Кавказский акцент». Гость — профессор кафедры всемирной литературы МПГУ Евгений Викторович Жаринов, не толстовед, правда — несколько раз повторил, что Толстой был «человеком страстей» и далее: «Одно дело человек, другое — писатель. Это не всегда совпадает». Ну не знаю, по-моему как раз Толстой-человек и Толстой-писатель совпадают на 100%. И, честно говоря, я не вижу никаких особых страстей из дневников. Мне-то представлялись какие-то невероятные кутежи, как в Войне и мире, с напоенными медведями и прочим таким как в анекдотах про поручика Ржевского. А тут...

Ну игромания, да и то не сказать, чтобы прямо безудержная. Хотя писатель и проиграл отчий дом, в котором вырос, а потом всю жизнь жил во флигеле этого дома, и постоянно в письмах требует денег от Валерьяна Петровича Толстого — троюродного брата и мужа сестры Марьи — через него он получал деньги из Ясной Поляны. Свои деньги В. П., если и давал Л. Н., то неохотно — хотя из переписки не всегда понятно, о каких деньгах его просит Толстой.

Ну достаточно редкие походы «к девкам», то есть в дом терпимости, или к редким женщинам (раз в четыре месяца, это ведь не часто?), когда ни сила воли, ни молитва не помогли избавиться от искушения:

Сладострастие имеет совершенно противоположное основание: чем больше воздерживаешься, тем сильнее желание. — Есть две причины этой страсти: тело и воображение. — Телу легко противостоять, воображению же, которое действует и на тело, очень трудно. — Средство против как той, так и другой причины есть труд и занятия, как физические — гимнастика, так и моральные — сочинения. — Впрочем, нет. — Так [как] это влечение естественное и которому удовлетворять я нахожу дурным только по тому неестественному положению, в котором нахожусь (холостым в 23 года), ничто не поможет, исключая силы воли и молитвы к Богу — избавить от искушения. — Я имел женщину в Сентябре, — в конце, и еще в Тифлисе 4 месяца тому назад

Но и тут Толстому не повезло (или наоборот повезло, как посмотреть), он заразился каким-то зппп:

Касатка наградила меня каким-то Меркурием, чему я очень нерад

«Одна ночь с Венерой — вся жизнь с Меркурием», как шутили в 16 веке, когда появился сифилис, а лечили его ртутью (mercurius). Так что и на этом поприще особых «подвигов» не достиг. Ну сын еще был от крестьянки Аксиньи Базыкиной (первенец Толстого, получается), который потом служил у Толстых конюхом. Но это не был адюльтер — это было еще до свадьбы с Софьей Андреевной (не терпеть же ему было до 34 лет?).

Вот и вся безнравственность, вот и все страсти — довольно средне, ничего выдающегося. До двоюродного дяди Толстого Американца далеко. Тот же вышеупомянутый Валерьян Петрович Толстой до брака с Марьей Николаевной, имел детей от крепостной и уже будучи ее мужем продолжал эту связь. Тургенев за распущенность называл Валерьяна Петровича «деревенским Генрихом VIII». В 1857 г. Марья Николаевна оставила его, не желая, по ее выражению, «быть первой султаншей в его гареме».

Ну то есть внутри-то у Льва Николаевича страсти бушевали, но самоконтроль и критика были настолько сильны, что внешне это проявлялось довольно скромно.

Потом еще Жаринов рассказал «анекдот, слышанный от одного из ведущих толстоведов (в свое время)», про то, как в редакции журнала «Современник», только что приехавший из Севастополя Толстой, присутствуя при каком-то споре, цитирую Евгения Викторовича:

Встает в косяк двери, достает свой офицерский палаш и говорит:
— Господа, я за свои убеждения рисковал на бастионе в Севастополе, а вы за свои убеждения пройдете под моим палашем?
И так — хряп наотмашь! Никто не захотел. Известно — он был человек вспыльчивый. [Смех ведущего Николая Мамулашвили]

Ну, анекдот, конечно, остроумный, пускай и нелогичный — зачем кому-то проходить под палашом Толстого, чтобы что-то доказать. Да и палаш был на вооружении тяжелой кавалерии — артиллерийскому офицеру наверное полагалось другое рубящее или колющее. Но что с анекдота взять.

Но вот насчет убеждений... Из приведенных (и неприведенных) отрывков писем и дневника кмк видно, что воевал Толстой в основном из карьерных убеждений, никаких романтических иллюзий в дневнике на этот счет мне не видно. Ведь изначально на Кавказ он отправился только потому, что к 22 годам так и не успел себя найти:

Как силен кажусь я себе против всего с твердым убеждением, что ждать нечего здесь, кроме смерти; и сейчас же я думаю с наслаждением о том, что у меня заказано седло, на котором я буду ездить в черкеске, и как я буду волочиться за казачками, и приходить в отчаяние, что у меня левый ус хуже правого, и я два часа расправляю его перед зеркалом.

Какие уж тут убеждения. Вспоминается разговор Болконского с Безуховым, который «уже три месяца выбирал карьеру и ничего не делал»: «Ну, что ж, ты решился, наконец, на что-нибудь? Кавалергард ты будешь или дипломат? <...> — Можете себе представить, я всё еще не знаю. Ни то, ни другое мне не нравится». Так и Толстой бросив университет, и проваляв некоторое время в своем имении дурака (формально числясь на канцелярской службе в Туле), не знал, куда податься и как достичь той самой «служебной славы».

Хотя, конечно, периодами на него находили мысли подобные этой (октябрь 1853):

«Довольствоваться настоящим!» Это правило, прочитанное мною нынче, чрезвычайно поразило меня. Я живо припомнил все случаи в моей жизни, в которых я не следовал ему, и очень удивительно показалось, что я не следовал ему. Например, в ближайшем ко мне по времени случае в моей службе, я хотел быть юнкером-графом, богачом, с связями, замечательным человеком, тогда как самое полезное и удобное для меня было бы быть юнкером-солдатом.

Дуэль с Тургеневым

Это уже не молодой Толстой, уже зрелый. Но этот вопрос для понимания характера тоже хочется затронуть.

В одном паблике видел комментарий отношений двух классиков: «Поскольку они довольно разные: один маститый и утончённый интеллигент [Тургенев], другой горячий и грубый солдафон-офицер [Толстой], то неизбежно возникают мелкие конфликты». Ну, какой из Толстого «грубый солдафон» мы видели выше. Если не видели, то скажу прямо — по моему мнению, никакой он не солдафон, а самый что ни на есть «утонченный интеллигент».

Далее сама переписка. Тургенева с Толстым, Тургенева с Фетом и Толстого с Фетом. Поскольку они поссорились, то сообщались через Фета. В его же доме 26 мая 1861 года и произошла ссора, когда Тургенев сказал «я вам дам в рожу» (правда, сразу же извинился).

27 мая по горячим следам Толстой пишет, пока еще напрямую, Тургеневу:

Надеюсь, что ваша совесть вам уже сказала, как вы не правы передо мной, особенно в глазах Фета и его жены. Поэтому напишите мне такое письмо, которое бы я мог послать Фетам. Ежели же вы находите, что требование мое несправедливо, то известите меня.

28 мая Тургенев отвечает:

Милостивый государь, Лев Николаевич! В ответ на Ваше письмо я могу повторить только то, что я сам почел своей обязанностью объявить Вам у Фета: увлеченны й чувством невольной неприязни, в причины которой теперь входить не место, я оскорбил Вас безо всякого положительного повода с Ваш ей стороны и попросил у Вас извинения.

Но это письмо с извинениями нарочный Тургенева повез не по тому адресу. В итоге, не дождавшись ответа, Толстой пишет второе письмо Тургеневу, уже с вызовом. Оно не сохранилось (логично, зачем Тургеневу его хранить), но жена Толстого — Софья Андреевна — вспоминала, что он предлагал экзотичный вариант — стреляться на ружьях (а не пистолетах), чтобы дуэль так дуэль. В тот же день Толстой пишет Фету про вызов:

Вот его ответ, которым я удовлетворился, ответив только, что причины, по кот[орым] я извиняю его, не противоположности натур, а такие, которые он сам может понять. Кроме того, по промедлению, я послал другое письмо довольно жестокое, с вызовом, на которое еще не получил ответа, но ежели и получу, то не распечатав возвращу назад.

Тургенев в галантных выражениях сообщает Толстому, что «без фразы» готов ответить за свои слова:

Ваш человек говорит, что вы желаете получить ответ на ваше письмо; — но я не вижу, что бы я мог прибавить к тому, что я написал. Разве то, что я признаю совершенно за вами право потребовать от меня удовлетворение вооруженной рукой. Вы предпочли удовольствоваться высказанным и повторенным моим извинением — это было в вашей воле. — Скажу без фразы , что охотно бы вы держал ваш огонь, чтобы тем загладить мое действительно безумное слово.

Но Фету написал, пусть, мол, Толстой думает что хочет, но вся эта затея с ружьями это уже перебор:

Граф Толстой мог не принять такого рода извинения; но требовать другие — или, приняв их, оскорблять меня — уже выходило из черты того, что я признаю его правом. — Однако, так как вызвать его было бы с моей стороны и смешно и странно, притом же я чувствую , что в его раздражении есть сторона законная, — то мне не остается ничего более, как предать это дело забвению — и предоставить граф у Толстому судить обо мне как ему угодно.

По воспоминаниям той же Софьи Андреевны, Толстой еще написал Тургеневу «Вы меня боитесь, а я вас презираю и никакого дела с вами иметь не хочу». Это май. В июне Толстой отметил в дневнике:

Замечательная ссора с Тургеневым; окончательная — он подлец совершенный, но я думаю, что со временем не выдержу и прощу его.

В сентябре Тургенев, который уже в Париже, сам вызывает Толстого на дуэль, но не прямо сейчас, а будущей весной:

<...> я узнал, что вы распространили в Москве копию с последнего вашего письма ко мне, причем называете меня трусом, не желавшим драться с вами и т. д. Вернуться в Тульскую губ. было невозможно, и я продолжал свое путешествие. Но, так как я считаю подобный ваш поступок <...> и оскорбительным и бесчестным <...> на этот раз не оставлю его без внимания и, возвращаясь будущей весной в Россию, потребую от вас удовлетворения

Но теперь очередь Толстого отказываться от дуэли. В октябре он отвечает, что не только отказывается от вызова, но и сам просит прощения:

Вы называете в письме своем мой поступок бесчестным, кроме того, вы лично сказали мне, что вы «дадите мне в рожу», а я прошу у вас извинения, признаю себя виноватым — и от вызова отказываюсь.

И в письме Б. Н. Чичерину соглашается, что все это уже выглядит дико:

О Тургеневе, что мне от души жалко его и что я всё возможное сделал, чтобы его успокоить. Драться же с кем-нибудь, и особенно с ним, через год, за 2000 верст столько же для меня возможно, как, нарядившись диким, плясать на Тверской улице

Но несмотря на это Толстой и Тургенев еще долго будут враждовать. До тех дневников, где они мирятся, я еще не дочитал. Но о чем говорит характер этой переписки. Толстой не мог не ответить вызовом на оскорбление Тургенева — оно действительно серьезное, потому что символически приравнивало Толстого к простолюдину. Возможно оба фигуранта и не рассчитывали доводить дело до конца (не уверен, но по-моему дуэли в 1860-х это чрезвычайное происшествие), но приличия должны были быть соблюдены. То есть кмк эта ситуация не свидетельствует о какой-то специфической вспыльчивости Толстого — он был вынужден так действовать. Да и реклама молодому писателю никогда не помешает.

Гиперконтроль и неуверенность

Эйхенбаум пишет: «С точки зрения психологической Толстой полон противоречий, в которых психологам и следует разобраться».

У Толстого было много черт из обсессивно-компульсивного спектра: желание все контролировать, категоризировать, патологический перфекционизм, фиксация на правилах (списки, инструкции, графиики), нерешительность (то есть невозможность на что-то решиться, из-за перфекционизма как раз), строгое деление всего на «правильно» и «неправильно».

Вообще психопатологией Толстого озаботились давно. В Ясную Поляну приезжал знаменитый Чезаре Ломброзо, чтобы изучать «припадки», от которых писатель (ну и домочадцы конечно же) страдал в конце жизни. В СССР этому вопросу посвящена статья «К патографии Льва Толстого» из первого выпуска сборника «Клинический архив гениальности и одаренности» 1925 года. Там психиатр Григорий Сегалин пишет, что у Толстого была «эпилептическая конституция», которая привела к аффективной эпилепсии.

Ну тогда в психиатрии такая мода была — искать фундаментальные соматические заболевания, вроде эпилепсии или шизофрении. Как сейчас мода везде искать ОКР или аутизм (и у Толстого находят, куда же без этого). А «припадки» могли быть обусловлены стрессом (что нередко при таком устройстве личности), который подымает давление и в пожилом возрасте приводит к спазму сосудов и судорогами.

Сегодня бы вместо «эпилептический характер» сказали бы — ананкастное расстройство личности. Хотя вот известный психотерапевт советской школы Марк Бурно и сейчас по старой памяти пишет:

Характер Толстого — эпилептический, а значит, мозаичный. Он есть смешение радикалов. Аффективно-влеченческие характерологические расстройства, противоречивое соединение откровенно-материалистических, земных переживаний с идеалистически-религиозными, обстоятельность и взрывчатость, стремление к скрупулёзному порядку и душевная незрелость, духовная тонкость и брутальность (грубоватость), склонность к сверхценностям (паранойяльности) и одновременно к тягостным душевным сомнениям, нерешительности.

Очень много в дневниках 50-х про нерешительность (неспособность на что-то решиться, в широком смысле) и про контроль. Толстой постоянно укоряет себя за первое, постоянно контролирует свои мысли, эмоции. Из дневника 1851 года:

Долго не вставал — (недостаток Энергии). Исправил письмо (невнимательность). Выехал в скверных перчатках и без шубы (необдуманность и торопливость). Панину рассказывал про свою постройку (желание выказать). У Оливье и Беер — (нерешительность и трусость). — У Горчаковых — (ложный стыд и желание выказать). Поехал к Киреевской (неосновательность) так (трусость). Занятия на 10. Встать в 8. От 8 до 9 письма, от 9 до 11 музыка, 11 — до 1 фехтованье. 1 — до 2 1/2 Аникеевы и гулять, гимнастика обедать к Львову. — Вечер читать и дневник.

Не стоит думать, что Толстой строго придерживался распорядка, который методично составлял. Огромные ресурсы уходили просто на самокопание. Часто планы оставались манифестом. Насколько часто? Ну, чтобы это выяснить, дал ИИ (не считать же вручную, у меня своих невыполненных планов много) дневники за 1847 год и попросил посчитать статистику по таблицам (пример на иллюстрации ниже). Получилось такое: совсем невыполненных планов — 30%, частично выполненных («почти нет», «исполнил плохо», «помешали») — 45–50%, полностью выполненных — 15–20%. Разумеется, ошибка (даже фатальная) подсчета не исключена.

Но и позже Толстого будет мучить апатия, из-за которой он уже в 29 лет чувствует себя стариком:

18 февраля 1858: Зубы все вываливаются <...> Любви — нет. <...> Всё голова болит. Мысли о приближающейся старости мучают меня. Смотрюсь в зеркало по целым дням. Работаю лениво.
20 апреля 1858: Мне под 30; чувствую себя человеком своего времени. Молодежь не доросла, старики посторонись.
18 мая 1858: Хозяйство опять всей своей давящей, вонючей тяжестью взвалилось мне на шею. — Мучусь, ленюсь.

Возвращаясь к его правилам и таблицам. В какой-то момент Толстой устает от попыток контролировать все на свете, срывается, делает что-то безумное вроде проигрыша фамильного дома. После чего начинается руминация, новое самокопание и самобичевание и, как следствие, усиление контроля. Снова и снова в дневнике появляются фразы вроде этой (апрель 1855):

Главные отступления: лень, нерешительность, беспорядоч[ность] и тоска.

Для подсчета случаев, когда контроль не сработал, он ведет франклиновский журнал. Но и прежде, чем познакомиться с методикой Франклина Толстой вел разного рода таблицы. Еще в 1847 году он записал:

Имей всегда таблицу, в которой бы были определены все самые мелочные обстоятельства твоей жизни, даже сколько трубок курить в день

Франклиновский журнал — это таблица, где по дням недели расписаны 12 добродетелей: Temperance (Воздержание), Silence (Молчание), Order (Порядок), Resolution (Решительность), Frugality (Бережливость), Industry (Трудолюбие), Sincerity (Искренность), Justice (Справедливость), Moderation (Умеренность), Cleanliness (Чистота), Tranquility (Спокойствие), Chastity (Целомудрие), Humility (Смирение).

Был момент, когда Толстой засомневался, а не вредит ли ему такое педантство. Но все же решил — нет, не вредит:

Я полагал, что это педантство, которое вредит мне; но недостаток не в том, а стеснить размашистых движений души никакой таблицей нельзя

В автобиографическом очерке «История вчерашнего дня» (март 1851 года) Толстой рассказывает (интересно, что в противоположность Франклину он выписывал слабости):

Я обыкновенно вечером пишу дневник, франклиновский журнал и ежедневные счеты... В дневнике я каждый день исповедуюсь во всем, что я сделал дурно. В журнале у меня по графам расписаны слабости — лень, ложь, обжорство, нерешительность, желание себя выказать, сладострастие, мало fierté [достоинства] и т. д., все вот такие мелкие страстишки: в этот журнал я из дневника выношу свои преступления крестиками по графам.

Похоже, желание все контролировать, в том числе эмоции, и рождает его потребность в дневнике. Это не запечатление переживаний (вот где настоящее отличие от Тургенева), а сухой скрупулезный отчет о мыслях, подсчет плохих и хороших поступков, списки правил и т.п. Это лабораторный журнал, куда Толстой записывал наблюдения за главным подопытным — за самим собой.

Вывод

Из дневников вырисовывается несколько иной характер, чем мне представлялось — очень невротичный (хотя Вуди Аллен и пародировал Толстого, но невротиком Л. Н. был не меньшим), раздираемый противоречиями, осторожный, не безрассудный человек. Но хладнокровный в момент опасности — что не противоречит невротичному складу. Постоянно рефлексирующий. Беспощадный и очень наблюдательный критик, но в первую очередь, свой собственный. Перфекционизм которого часто приводил к «нерешительности». Амбициозный, умеющий ставить долгосрочные цели и планомерно, но не всегда прямой дорогой, к ним идти — славы и богатства он все-таки добился.

* Благодаря краудсорсинговому проекту «Толстой в один клик» — Государственный музей Л. Н. Толстого, Музей-усадьба «Ясная Поляна» и компания ABBYY привлекли к оцифровке текстов более трех тысяч волонтеров из 49 стран мира.

** Вероятно Андрей Вячеславович Петров. Автор книги «Из истории Гребенского казачьего полка». Сам он из казаков. Любопытно, что в посте Петрова поручик Толстой в цитате Янжула превратился в юнкера, но получил инициалы Н. Н: «В состав отряда вошли 2 орудия 4-ой батареи под командой юнкера графа [H. H.] Толстого». Инициалы такие получил совершенно справедливо, потому что речь о брате пистеля Николае. Он же (Николай) и был поручиком, а Лев Николаевич имел чин фейерверкера (его можно назвать и юнкером, но это не чин в данном случае, а обозначение дворянина кандидата в офицеры).

*** События на Мичике стали основой рассказа «Набег».

P. S. Надеюсь, я не совершил кощунства, сделав эпиграфом к посту о великом писателе цитату из популярного фильма. Ну Пелевина хотя бы не стал цитировать и на том спасибо;-)

Представляется странным, что люди читают книги, которые кажутся им избыточно длинными, а их язык избыточно сложным. Мыши плакали, кололись, но... Зачем? Ведь мы уже не в школе, никто не заставит писать сочинение про символизм желтого цвета в произведениях Достоевского, а чтобы получить представление о философии и стиле автора не обязательно читать весь текст. Но я не первый раз встречаю похожие отзывы на книги: в духе, что было очень скучно, но дочитал, и даже некоторое удвольствие удалось получить. Какой-то Стокгольмский синдром, выходит... И поскольку за мной тоже водится грех дочитывания скучных книг, то захотелось в этом немного разобраться.

Теория Стокгольмского синдрома длинных романов

Надо сказать, оказалось, что я не первый, кто сравнивает подобный феномен со Стокгольмским синдромом. Тут у меня есть по крайней мере один единомышленник (он же предшественник), и даже с докторской степенью по литературоведению — ирландец Марк О'Коннел. В 2011 году он написал эссе The Stockholm Syndrome Theory of Long Novels:

Чтение невероятно сложного и длинного романа — это своего рода восхождение на Эверест для тех, кто не любит выходить из дома. И люди, покоряющие Эверест, воют от восторга на вершине не потому, что гора была хорошей, правильно сделанной или интересной сама по себе, а потому, что они исполняются благоговения перед собой за то, что совершили это фантастически сложное восхождение. Я признаю, что они могут и вовсе не выть от восторга из-за усталости, нехватки кислорода и, вполне возможно, обморожения. Признаю шаткость моей позиции, поскольку никогда не встречал никого, кто бы покорил Эверест, и вряд ли встречу, если и дальше не буду выходить из дома. Но с этим явлением связано то, что я называю стокгольмским синдромом длинного романа.

Дальше О'Коннел пишет, что мысль о Стокгольмском синдроме пришла ему в голову, когда он читал "Распознавания" (русский перевод появился только в 2025 году) Уильяма Гэддиса. Роман казался ему невероятно скучным, но он не решался его бросить потому что:

Примерно каждые пару сотен страниц Гэддис сжаливался надо мной и бросал мне кость в виде увлекательного и захватывающего эпизода <...> А затем Гэддис снова засучивал рукава и возвращался к своему настоящему делу — доводил меня до беспамятства бесконечными страницами диалогов об искусстве, теологии и поверхностности послевоенной американской культуры <...> Эта доброта — ключ к стокгольмскому синдрому. Вы не знаете, когда и в какой форме она проявится, но её хватает, чтобы не испытывать ненависти к своему похитителю и не попытаться сбежать от него, швырнув эту книжку через всю комнату.

Ну хорошо, пусть чтение длинных романов, как считает Марк О'Коннел, это как восхождение на Эверест: чем труднее было, тем больше удовлетворение. Но это не объясняет, почему именно чтение длинных романов становится таким восхождением — мозг можно научить выбрасывать дофамин (гормон предвкушения и завершения) в ответ на выполнение любой изнуряющей последовательности действий, как происходит при выполнении обсессивных ритуалов вроде мытья рук (а если ритуал связан с болью или когнитивнвм истощением, то выделятся еще и эндорфины т.е. эндогенные опиаты, плюс еще выделится глутамат, который не позволит переключиться на другую задачу (о роли глутамата например, тут Investigating the Role of Glutamate in Obsessive-Compulsive Disorder: Current Perspectives).

Но обсессивное мытье рук это расстройство, а прочитывание скучных романов это уважаемое занятие. Часто в отзывах на книгу встречается оборот "с трудом продрался сквозь текст", а дальше автор такого отзыва зачастую пишет, что хоть он и осилил роман, но роман ему не понравился, потому что это графомания или идея вторичная, или еще что-то — я нередко вижу такие читательские отзывы о Пирамиде Леонова или о книгах Ивана Ефремова. То есть читатель признается по сути, что по его мнению он попусту потратил время. Но вопрос, повторюсь, в том, почему из всех возможных пустых занятий он выбрал чтение той книги, которую считает графоманской или вторичной (или возможно он надеялся, что последняя глава вдруг перевернет его представление? Такое тоже бывает).

Длинный роман как инициация

Так уж получилось, что все дети в нашей семье – начиная от нас с братом и заканчивая моими тремя детьми – в районе десяти лет читают роман Виктора Гюго «Отверженные». Если угодно, можно считать это формой инициации: я убежден, что ребенок, одолевший три тома морализаторской, пафосной и крайне неспешной прозы XIX века, готов для чтения каких угодно классиков. Тем более, что я эту книжку очень любил и в свое время прочел раза три как минимум… ну, некоторые отступления я все-таки пропускал, но не все, не все… некоторые мне очень даже нравились.

Из одного ЖЖ

Выше цитата из одного поста в ЖЖ. Дальше автор цитаты пишет, что начал перечитывать книгу вместе с сыном, но оказалось: "в «Отверженных» по-прежнему десятки страниц заполнены малопонятными мне пассажами" . И потом автор замечает: "если в детстве я воспитывал в себе волю и пытался через них продраться, то сейчас чем дальше, тем больше их пропускал". Здесь важен следующий момент: десятки страниц непонятны, но читатель "продирается" через них, воспитывая волю. Тут все логично, потому что инициация это магическая практика, об этом есть у А. ван Геннапа в Обрядах перехода [ pdf ] (Геннап, кстати, не разделял религию и магию, считая их частями целого). Инициация не требует понимания сути обряда: не требуется понимание текста, для инициации важно лишь то, что ты продемонстрировал волю и "одолел" препятствие.

Инициация часто связана с болью — яркий пример обряд взросления с "муравьиной перчаткой" у индейцев Сатере-маве. Нейрохимически боль от укуса муравья и ощущение от чтения скучной или непонятной литературы схожи. Мозг регистрирует дискомфорт. В обоих случаях активируется передняя поясная кора, которая отвечает за регистрацию когнитивных конфликтов, в данном случае противоречия между "хочу бросить" и "надо продолжать". Происходит выброс кортизола и норадреналина, которые подстегивают волю. Дальше, как упоминалось выше, выделяются эндогенные опиоиды, чтобы снизить дискомфорт, а в конце испытуемого ждет дофаминовая награда.

Магическое мышление

— Как бы мне тебе объяснить... — задумался Пельц. — Слова имеют силу, понимаешь? Это заложено в природе вещей. Даже наша библиотека не на шутку искривляет пространство-время. <...> Скажи, ты человек читающий, господин фон Липвиг?
– Не сказал бы. Книги для Мокрица были закрытой книгой.
– Мог бы ты сжечь книгу? – спросил Пельц. – Старую книгу, допустим, потрепанную, с изодранной обложкой, найденную в ящике со старым хламом?
– Пожалуй… нет, – признался Мокриц.
– Почему нет? Тебе станет не по себе от такой мысли?
– Да, наверное. Книги… короче, книги жечь нельзя.

— <...> Все слова имеют некоторую власть. Мы подсознательно это чувствуем.

Из книги Терри Пратчетта «Держи марку!»*

В итоге, как следует из упомянутого ЖЖ-поста, книга Гюго была прочитана и даже три раза. Но дело не только в том, чтобы дочитать книгу, но и в том, как ее дочитать. В ЖЖ-цитате мы видели, что автор кое-что пропускал, но все же старался этого не делать ("некоторые отступления я все-таки пропускал, но не все, не все"). Я дополнительно проиллюстрирую это на своем собственном примере: раньше (да и сейчас) у меня возникал некоторый дискомфорт, когда я пропускал предложение или абзац при чтении. Было ощущение, что если прочел не весь текст "от корки до корки" (со всеми примечаниями или кусками на французском), то галочка не ставится, гештальт не закрываетя. В этом есть что-то от магического мышления.

Мне кажется как раз над таким отношением к тексту иронизирует Михаил Елизаров в своем Билиотекаре. Там герои обретают сверхъестесственную силу, читая скучные производственные романы писателя Громова. Но для обретения этой силы нужно выполнить условия "тщания и непрерывности", то есть не пропустить ни одного слова и читать последовательно, не перескакивая. Смысл прочитанного при этом понимать не обязательно. Получается, что магический эффект возникает от механического произнесения слов.

Littérature engagée, писатель как "властитель дум"

Властителем дум Пушкин называл Джорджа Байрона. А Жан-Поль Сартр считал, что литература должна "не созерцать мир, а его переделывать" — он называл это "ангажированной литературой" (littérature engagée). С какого-то момента — скорее всего с эпохи Просвещения —люди стали относиться к художественной литературе и светской поэзии не только как к развлечению — писатель стал нравственным ориентиром (вспоминается эпизод из к/ф "О чем говорят мужчины"). Возможно первым примером такого наставничества был роман "Юлия, или Новая Элоиза" Жан-Жака Руссо (тоже довольно объемный — почти 800 страниц в русском издании 1968 года).

По словам Юрия Лотмана Руссо сильнейшим образом повлиял на русских литераторов. Поэт Андрей Тургенев в начале 19 века писал: "'Новая Элоиза' будет моим Code de morale во всем: в любви, в добродетели, в должностях общественной и частной жизни" (с. 587 у Лотмана в "Руссо и русская культура XVIII — начала XIX века" // Руссо Ж.-Ж. Трактаты . М., 1969, pdf). А Лев Толстой говорил о Руссо: "Я не только восхищался им; я боготворил его: в пятнадцать лет я носил на груди медальон с его портретом как образок" (там же на с. 556).

La religion de l’art — религия искусства

Если портрет автора носят, как в случае с Толстым, вместо образка, то его книги это уже "священные писания" (Ж.-М. Шаффер относит появление "религии искусства" к эпохе романтизма), и их чтение соответственно превращается в ритуал. А если в ритуале что-то пропустить, то он не "сработает" — так устроено магическое мышление. Поэтому я думаю, что дочитывать скучные толстые романы, не упуская ни страницы, людей заставляет не столько Эффект Зейгарник, "Ловушка невозвратных затрат", Effort justification или БПИ — заставляет прежде всего живущее в подсознании каждого человека то самое магическое мышление.

И опять же, чем сложнее ритуал, тем он кажется действеннее — человек надеется, что если он пройдет километры на коленях, или преодолеет это расстояние ползя на животе или перекатываясь, то святой или бог непременно услышит молитву. А если просто придет ногами, или даже часть пути пройдет (а не проползет), то трансцендент или нумен пренебрежет молитвой — потому что без труда не выловишь рыбку из пруда.

Декларация прав читателя. Заключение

Наверное не лишним будет повториться: вопрос не в том, зачем вообще читать Достоевского и Толстого длинные скучные романы — вполне возможно, что книга кажется скучной, потому что читатель забыл о правилах, изложенных в фундаментальном труде "Как читать книги" Мортимера Адлера (тоже скучная, но не очень длинная).

Вопрос в том, зачем дочитывать, если уже уверился (возможно ошибочно), что книга твоего внимания не заслуживает — в конце концов, можно оставшуся часть прочесть по диагонали. Ведь читатель, кроме обязанностей (они всё в той же книге Адлера) имеет и определенные права, сформулированные Даниэлем Пеннаком:

1) Право не читать.

2) Право перескакивать.

3) Право не дочитывать.

4) Право перечитывать.

5) Право читать что попало.

6) Право на боваризм (Право на бегство от реальности).

7) Право читать где попало.

8) Право читать наугад.

9) Право читать вслух.

10) Право молчать о прочитанном.

P. S. Я понимаю, конечно, что будет много людей, которые сочтут этот пост и длинным, и скучным, и не заслуживающим внимания — надеюсь, они поступят правильно;-)

* Спасибо жене, что подсказала этот пример, сам я Пратчетта знаю не очень хорошо