Серия «Д.Т.С.»

И на закат мы смотрели – каждый рядом, отдельно, но не вместе. Будто не хватило  какого-то последнего, малейшего, еле заметного движения – от него и от меня. Граница сред, как там у физиков? А у лириков – и того хуже. Одиночество, возведенное в абсолют. Экзистенциальное! Не хрен собачий. И рядом с ним – отчаяние. Они пропахли отчаянием, а я так не хочу, потому что я знаю – можно иначе. И для мужества, о котором они так любят рассуждать, есть масса других применений, а не только мужественное самоистязание в стоянии и смотрении в Бездну.

Вот и выходит, что встретиться можно, как встречается с водой птица в поисках рыбы, но быть с одной стороны – нет. Можно только тепло проститься – и быть дальше, каждый в своем одиночестве.

– «Языка нет», а вон как заливаешь, как по писаному... А что ты хотел? Вас сейчас, таких инвалидов, знаешь, сколько? Которые, как твоя бутылка –  ни два, ни полтора, а 1,75?

–  Не знаю, но догадываюсь.

–  Догадывается он!

Мой собеседник фыркает, со смесью возмущения и удовольствия:

– Ты понимаешь, что меня сюда дёрнули почти от отчаяния, от того, что больше никого не нашлось, кого бы ты признал? Я ведь не второй–третий, я в норме – четвёртый–пятый ряд, случайно просочился в твою семантическую сеть... (на слове «семантическую» он позеленел, будто его сейчас стошнит). – Случайно! Не моя или твоя заслуга, но чья–то (чья?) недоработка.

– А первые ряды? – и он ответил сам себе:

– А пёс их знает, нет их. Скосило. Как корова языком. Нет, конечно, есть Илья из Мурома, Добрыня, Алексей Попов сын и святой Александр, что шведам и немцам навалял. Но ты же понимаешь что а) вас много, а их наоборот; они уже с ног сбиваются, их не хватает – и б) тебе это довольно не по чину, если к тебе придёт Такая Фигура!

– Ну да, мне достаточно и тебя.

– Ты, паря, даже не понимаешь, насколько здорово тебе повезло. Потому как это я в твоих списках брезжу, на самом донце, как свет в конце тоннеля. А на своей  – и на твоей! между прочим, почве  – я кой-чего могу. Но, как я понимаю, тебе нужны ответы, а не досужие разговоры.

– Да. И я понимаю, что не факт, что я их получу...

– Люблю оптимистов! Факт, что ты их не получишь, так будет вернее. Но сначала скажи: как там старый, всё ещё сидит на своей поляне и радуется каждой пылинке? Это ведь после него, после той тропинки стала неизбежной наша встреча. Ответы... Ты даже толком не знаешь, кто я.

– Как же, как же, знаю! Ты что-то типа барда – правда, гитара у тебя непонятной конструкции. Я в бардах и гитарах разбираюсь не очень, но нравилась мне когда-то давно – довольно, знаешь ли, символично – песенка «The Bard's Song – in the Forest». И вот мы сейчас с тобой в лесу, я даже припоминаю пару строчек:

«Tomorrow Will Take us Away

Far From Home...»

Мой собеседник смотрит на меня с весьма кислой миной.

– Нашёл, что горланить. Немчура, вечные проигравшие, на аглицком тужатся, на хозяйском. Вот уж у этих точно ничего своего, все отняли, все выпотрошили (за дело, кстати сказать), им, кастратам, на себя, на свою жизнь смотреть тошно, вот и бегут  – в фантазии, в книжки, да все в чужие фантазии и книжки. Эльфы–гномы–люди–орки – и всё это не стоит и арбузной корки. Не то это все, паря, пустое, и ты это знаешь не хуже меня.

А не пустое вот что: есть одно место, где ты, может быть, найдёшь ответ, который ищешь. Это на севере – далеко. Место ледяное, пустынное, очень, скажу тебе, мало приятное. Ты найдёшь его, если на ближайшем перекрёстке пойдёшь по дороге, по которой никогда бы не пошёл – и так семь раз по семь раз. Если сделаешь всё верно  –  поймёшь довольно быстро. Думаешь, легко? Нет, это очень непросто. Услышать себя – по настоящему.

– Погоди, а какой смысл?

–  Смысл? Можно было бы сказать тебе, что смысл присваиваешь ты сам, ты его творишь – и это было бы правдой. Частью правды, как минимум. Другая часть  – что это тоже ты. Там, куда ты не хочешь идти, не меньше, а может быть, больше тебя, чем там, куда, как ты считаешь, ты «хочешь» идти. Это всё  –  ты. Но что-то ты согласен замечать, согласен с чем-то, что оно есть и имеет право быть, а что ты замечать...

– Не хочу?

– Ну, хотя бы ты не прячешься за «не могу». – Да, не хочешь. А оно всё равно есть.

* * *

– И ты решил наведаться к Дому сейчас, перед дальней дорогой. Антонина...(?) –  да, сейчас её зовут так! –  смотрит на меня, сочувственно, но и спокойно тоже.

–  Да, я посчитал, что так будет правильно.

Мы сидим на залитой солнцем веранде, и ветер лениво шевелит занавески.

–  Да, пожалуй, так. Ты теперь не скоро вернёшься.

–  Может, чего подскажешь, присоветуешь?

– На твоём пути от советов немного толку, такую уж ты выбрал дорогу.

Она усмехнулась. – Нет, чтобы ходить и дальше, у тебя ведь неплохо получалось не вспоминать и не задаваться вопросами. Но... Раз уж ты пошёл. Чтобы ни случилось, иди до конца.

* * *

«Дануивона...!» –  сказал Серый Волк. Нет, серьёзно. Ты собрался идти – туда? За Смородину? 

Я киваю.

– Ну ты и дебил.

И, почти без перерыва: «я тебя провожу».

Я вспоминаю эти его слова, и как он на прощание махнул мне лапой, перед тем, как скрыться в низеньких елочках, из которых мы вышли. Да, сначала высокие сосны, потом ели, потом они стали все меньше и меньше, ниже и ниже – и, наконец, настало время для еще одного расставания. Извини, Серый, что попался я тебе без коня. Хотя бы в рюкзаке нашлось чем тебя угостить, и то хорошо.

* * *

Как же здесь смердит. Казалось бы, небольшая речушка, а несёт от неё тухлятиной так, что еле удерживаю в себе желудок. Хорошо, что в нём почти ничего нет. Мешочки стали какие–то маленькие, полупустые – и появляются в моём рюкзаке ладно, если через день. Вчера видел на луже, подернутой льдом, как льдинки замёрзли, и из них составились цифры. Очередная непонятная дата. – Хорошо, хорошо! – Понятная дата, даже слишком понятная, которую я никогда не хотел бы вспоминать.

Потому что ты была тогда права и уязвлена мною. А я был не прав, и, что ещё важнее, жесток и труслив – настолько, чтобы не признавать и не замечать это. Ни в тот день, когда гулко захлопнул за собой железную дверь на десятом этаже в нашей первой, однокомнатной ещё квартире, и услышал, уходя, как ты горько, безутешно плачешь – ни после, много дней и событий спустя.

А сейчас передо мной река смрада. Вроде бы и не очень  широкая. Течения нет, я пробую его заметить, но не получается. Вода будто стоит. К мосту, змеясь, подходят дороги  –  и по одной из них иду я.

Мост. Зачем ты здесь?

Я знаю. Чтобы я по тебе прошел.

Делаю шаг. Под ногой глухо отзывается старое, почерневшее от времени дерево. Тошнота. Я. Тебя. Пересеку. Хотя бы и ползком.

...Не смотри в воду. Она черна, холодна и бездонна – и противоестественно густа. На чем она так настоялась?

В борьбе с желудком мост незаметно заканчивается, и тошнота постепенно отступает. Становится не до нее: с каждым шагом становится холоднее. Я чувствую это, и плотнее запахиваю фуфайку. Свой старый добрый верный ватник. Сколько в нем наколото дров. Сколько в нем пожарено шашлыков на зимнем морозце. А на твои плечи, когда ты замерзла, он наброшен всего один раз. И вот под ж ты – его я и получил в дорогу, обнаружил в рюкзаке, когда во второй раз встретился с Домом.

* * *

...Зачем тебе эти? Орут, будто на унитазе? Вон он как кажилится, бедняга, не может облегчиться, что ли? – Мам, это норвежский black metal! – Ничего не знаю, это какой–то псих не может прокакаться на унитазе. Не может нормальный человек издавать такие звуки!

Эх, мам. Если бы они только что и не могли, что опростаться на горшке. И с остальным ты совершенно права. Обычные душевнобольные... И как минимум один убийца и поджигатель.

* * *

И снова – дорога и лес, только уже с этой... С Той? Стороны. Всё ниже и ниже ёлочки. Всё темней и темней. Холодно. Здесь всё время холодно. Дорога заканчивается, с последней, самой маленькой ёлочкой у её края. Диск солнца – точнее, его последняя светлая точка – исчезает за горизонтом. Ответов нет. Я иду дальше.

* * *

Темно. Здесь всегда темно. Серой массой невнятно проступают из темноты два неразлучных брата – снег и лёд. Они отражают скудный свет многочисленных, колючих и очень далёких звёзд. Ноги и руки задубели настолько, что уже почти не гнутся. Тихо. Только ветер иногда напахнет ледяной стужей. Вот уже несколько дней, как я видел последнее шевеление в бесконечном снежном поле.

Сегодня я достал из рюкзака мешочек. Полиэтиленовый пакет – а в нём задубевший, засохший хлеб. Безвкусный, царапающий нёбо и не поддающийся зубам. Сухой, как мои слова официальных сочувствий и соболезнований, которые мне приходилось время от времени исторгать из себя за свою жизнь. Сухой, как квас и твердый сыр, которым нас угощал А.Ю.., вечный старший преподаватель, когда мы, зеленые аспиранты, копали могилу для его матери – в сухом бору, в не менее сухом песке, за 500 рублей. Да мы бы и так выкопали, без денег – он нам всегда помогал, только он настоял – а я и взял. Зря. Я от этого не разбогател, а у него дома, когда я сидел на поминальном обеде – как же у него было небогато! И увидев это, я не выпустил деньги из рук, не оставил где-то в комнате, чтобы потом они нашлись...

Я через неделю заплачу ими за комнату с сухими трупиками тараканов в общежитии для командированных: командировочные будут после поездки, когда я сдам в бухгалтерию заявление и листок с тщательно подклеенными билетами и чеками – а платить, чтобы заехать, нужно уже сейчас. Новенькие купюры по сто рублей – нам тогда еще выдавали зарплату наличными, и почти всегда это были новые, свежие, будто вчера из типографии, купюры. Сухие, хрустящие, как крошки хлеба, которые я тщательно выскребаю из мешочка.

...Много позже ему самому я, правда, уже ничего не копал – только, узнав, в телефонном разговоре, что его не стало – опять торчал в командировке другом городе! – пошел и купил его любимую ярославскую «Приму» без фильтра, и, хоть и не курил, а сигарету выкурил – проводил, что ли...

Я понимаю отчего-то, что больше мешочков не будет, как уже давно нет спичек и дров.

Снежинки. Я подношу их к глазам, и вижу, как из ледяных лучиков на моей рукавице складываются даты, даты, даты... И каждая из этих дат несёт в себе боль и горечь других людей, и от каждой из них тяжелее становится на моём сердце, ведь эту боль и горечь причинил им я.

В хрустящей белой пустыне мой взгляд встречает тёмное бесформенное пятно впереди, и я подхожу ближе. Мужчина. Давно остыл... Давно застыл. Пустой заплечный мешок с дырой для головы, поверх шубы, будто пончо.

Сколько он лежит здесь, вот так, лицом в снег? Так же, шёл за ответами, и, получается, не нашёл? Не дошёл... Мешочек из кожи, с вычурными цифрами –  пустой – в снегу рядом с телом. Холод пронизывает меня, и каждый шаг даётся всё труднее. Труднее  –  но я иду, напрягая последние силы. Становится теплее. Значит, конец. Теплее становится тем, кто замерзает: тело расходует остатки  энергии в отчаянной попытке согреться. Но это уже не важно: я вижу, как навстречу мне летит стена из снега и миллионов льдинок, а потом темнота и тишина становятся полными.

* * *

Темнота. Тишина. Нет, не тишина. Что–то стучит. Тук–тук. Тук–тук. И нет холода. Тепло. Тесно. Пробую распрямить ноги, и они упираются во что–то упругое. Пробую на прочность, поддаю «стенку» ногой. Нет, не выбраться. Пока  –  нет.

Впрочем, это не главное. Главное – это та легкость, которую я давно звал так давно. Все пустое, что было раньше, все шелуха! Ха–ха! Я стремительно забываю – удивительное чувство! Там, тогда – я не мог забыть, даже если старался и очень хотел. Здесь, сейчас  – я не запомню, даже если очень захочу.

Да и кто это  –  я?

Лёня–Вова–Вася–Толя... Какая разница. Было одно – и закончилось, началось другое. Неизвестно, что будет дальше, и у меня есть роскошь повторять в эти блаженные мгновения: я – это я это я это я, и не морочить себе голову выбором имён. Проваливаюсь в сон.

Я...

~

– ... Получил свои ответы... Снова.

–  И не удержал их... Снова.

–  Как и должно быть.

На завалинке Дома девчонка с веснушками и юноша со странным струнным инструментом в руках понимающе усмехнулись друг другу, на секунду встретившись взглядами серьёзных, внимательных не по возрасту глаз.

Мимо них, не спеша, деловито, грузно летит шмель. Девчонка грызёт травинку. Юноша перебирает струны.

Вместо послесловия

– ...Этак он нам всю Пустошь загадит...

– Ну, или всё же дойдёт к Маре в гости.

– Этот – дойдёт, если, конечно, ты его спать не уложишь.

– Такие не сразу укладываются, ты же знаешь.

[Звуки гуслей и жужжание пчел  постепенно перерастают в мелодию, в которой, при желании можно улышать]

ВИА «Диамат». Альбом «Дикий мед». 1994

Песня «Что бы ни ранило»

***

ВИА «Бесформенное». Альбом «Королева времени», 2018

Песня «(определенная) Пчела»

– И меня, и моего уважаемого коллегу выдернули из наших уютных тоннелей реальности, к тебе, чтобы и он, и я торчали здесь, посреди твоих образов о нас. И да  – мы не можем понять, какую картинку тебе дать. В фэнтези ты не веришь, в техно- и прочее и подавно. Ты – извини за прямоту  –  непонятно что. Химера. Расщепленный, но так, что ни туда, ни сюда, ни в нашу сеть тоннелей, ни в свою.

– И что делать?

–  Ну, знаешь, я не намерен опускаться до советов. Хотя чисто по–человечески я тебе сочувствую. Да и что здесь посоветуешь, возможностей–то немного. Иди себе, как шёл раньше, а дальше... Дорога выведет. Или нет –  это уж как повезёт, как ты себя в этой дороге покажешь. Дом встретил, теперь вот мы. То ли ещё будет. Главное, что дат хватает.

– Дат?

– Ну да, дат. А ты что, не заметил, что на твоих припасах, если поискать, всегда можно найти дату?

–  Ну, даты и даты, эка невидаль.

– Не скажи, приятель! Это  –  особенные, они вполне могут кончиться. Если ты ещё не вкурил  – это конкретные даты, даты, когда ты (о, звезды!) не был му**ком, и сделал кому–то добро.

–  Говоришь, могут кончиться? Тогда я, пожалуй, начну их экономить.

– Пустое. Я и сам до конца не понимаю, как это работает, но я тебе могу сказать совершенно точно: как настоящее доброе дело делается не ради выгоды или экономии, так и свёртки в пути стоит принимать с благодарностью и легко  – тогда в твоём мешке они не переведутся никогда. Ха! Я знаю парня, редкий засранец. Добрых дел за всю короткую жизнь всего два, но он особо не заморачивался и принимает плоды своей доброты очень легко  – один день у него всегда чизбургер с колой, а другой  –  картошка фри, и так по кругу, он даты на зубок вызубрил. Только, говорит, убей не помню, что такого сделал  –  день как день...

–  Ладно, убедил. В крайнем случае, наведаюсь сюда ещё раз, вон на первом ярусе сколько жратвы, и ничего ей не сделалось, сколько она уже тут лежит...

– Это да, но тебе вряд ли понравится.  Мой первый собеседник, которого я было принял за смотрителя этого места, мягко качает головой. – Да, еды и всякого скарба здесь немало, её даже можно взять с собой. – И он бросает взгляд куда–то в область моих плеч, где проходят лямки рюкзака.

–  Только надолго всё равно не возьмёшь, верно? И приходится возвращаться.

– И потом они перестают отходить далеко. А потом – и недалеко тоже.

– И так и торчат у пирамиды?

Он вздыхает.

–  У пирамид... Каждый у своей. Они были их рабами там, когда громоздили башни из вещей к небесам. И вновь становятся их рабами здесь.

– Хех... Тупик? Не пойдёшь –  не дойдёшь, а пойдёшь  –  так и с голоду околеешь?

Мы молчим. В лесу тоже тихо.

–  Ладно, парни, мне, пожалуй, пора. Второй поворачивается и, пока он не сделал несколько шагов до своих монструозных дверей, я успеваю прочитать на его спине... рекламу?

«Нужна батарея тестов? Или хочется поиграть в компьютерные игры? Или нужна конкретная дурь?

Звони 1–2–3–TimTeam!

Никакой лирики, отличные тесты для всех.»

Гулко, с металлическим лязгом захлопнулась дверь.

– Знаешь, ты сказал «тупик», и я зацепился за это слово. Тупик, тупик... Если пойти воот в ту сторону, вон, видишь, тропинка? Теперь, когда мы с тобой встретились, ты можешь на ней встретить одного моего хорошего знакомого, который знает толк в тупиках.

* * *

Часы все утро показывают 7-40. У обочины дороги, на поляне сидит пожилой бородатый дедок с глазами навыкате. Он курит сигареты одну за одной. То улыбается, открыто, как ребёнок, то смотрит пристально и прямо. У него за спиной лёгкий одномоторный самолёт, который, похоже, уже давно не взлетал. Старик сидит в кресле, а напротив него  –  стул, на котором никого нет. Рядом с ним  –  небольшое помойное ведро, внутри и вне которого накопилось преизрядно окурков.

Мы разговариваем с ним уже довольно долго. Я делюсь с ним своими подозрениями, и задаю вопрос, который появился у меня сразу, как только я его увидел.

– Дедуль, у тебя  –  целый самолёт, почему ты не снимешься с этого места?

– Ты сейчас мучаешь себя вопросами, о том, что будет, и воспоминаниями о том, что было. А ещё успеваешь думать мысли, что можно найти где-то в другом месте и в другое время, если  улететь на самолёте куда-нибудь ещё. Это всё бычьё дерьмо. Лес, и дорога  – они нигде не кончаются, и они разные для каждого. Вот ты –  что видишь?

– Ну, дерево... Сосна.

– Вот, и я вижу дерево. Только это бук.

...

Пойми, лес и дорога не кончаются «где». Они кончаются «как».

– Ты говоришь загадками.

– Я говорю так, как говорю, не указывай как мне, доктору медицины, говорить то, что я считаю нужным! Я Старый волк, и знаю толк.

Он откидывается на спинку кресла и делает очередную затяжку. Дым табака неспешно плывёт в воздухе.

– Ты спрашиваешь, почему я не улечу куда-нибудь. Всё просто. Я оставил тревоги и волнения в покое. Здесь, сейчас. Это самое ценное. Это самое живое. Я смотрю, как всходит и заходит солнце. Как опускается туман. Как в моём мешке появляются свёртки с датами. На моём экране всё чисто и спокойно. Фон, из которого время от времени приходят фигуры вроде тебя. Однажды мой фон стал пустой, совсем пустой. Закончился круговорот фигур и фонов, от которого я успел устать. Это было в Чикаго. Знаешь, что это за город? Так вот, парень, я пришёл в себя уже здесь.

И я не хочу никуда идти и лететь. Здесь и сейчас, парень. Здесь и сейчас...

Я неловко переминаюсь, собираясь уходить: ребусов стало еще больше, а я так надеялся на ясность от этой встречи.

– Вижу, тебе не терпится в путь. Это мне нравится быть здесь. Но я –  это я. А ты... Это ты.

Возможно, ты встретишь на своём пути тех, кто предложит тебе свои ответы. Но намного ценнее, если ответы найдёшь ты сам.

– Так где искать–то?!

– Ты не о том печёшься. Где  –  это и ослу понятно – здесь! – и он обводит рукой всё вокруг. – Где  –  это булшит. Как  –  вот вопрос. Ты пройдёшь через перекрёстки тысячу раз, и каждый раз ты сделаешь это одинаково, если будешь морочить себе голову вопросами «что?», «где?» и «почему?».

И он закуривает новую сигарету.

* * *

Мы сидим в плетёных креслах почти у самой кромки воды. Солнце садится, но делает это нехотя и неспешно: ещё как минимум полчаса у нас есть. Я набрёл на это место, как и на все другие, нечаянно. Это случилось сегодня днём, а у меня такое чувство, что я знаком с тобой очень давно.

Ты сидишь в кресле, а второе –  рядом – пустует. Есть и третье, но на нём лежит чья-то белая шаль, и я понимаю, что оно, хоть и свободно, но кем–то занято. Кем-то, кто, наверное, близок и дорог тебе.

Совершенно не хочется говорить. Я усаживаясь рядом – мы киваем друг другу, ты и я.  Я с наслаждением вытягиваю ноги: всё же, пока я наткнулся на это место, утро успело закончиться и солнце перевалило за полдень.

Прослеживаю твой взгляд. Нет, не на водную гладь, и не на лес, и уж тем более не себе под ноги. Ты смотришь выше.

Сколько же ты сидишь здесь, вглядываясь в солнце? И как ты видишь меня, или это так усилился твой слух, как бывает у слепых?

Бросаю короткий взгляд на солнечный диск. Странно. Когда я шёл по полуденному, вполне уже сносному августовскому зною, солнце сияло так, что смотреть на него не стоило и думать. Когда я подходил к трём креслом на берегу незнакомого озера, с его яркостью ничего не происходило. Но стоило мне сесть рядом с тобой  –  и стоило заметить! – оно осталось ярким, но... перестало ослеплять.

И я постигаю смысл нашей встречи. Увидеть то, что даёшь мне ты –  прямо сейчас, не говоря ни слова, потому что всё, что ты говорил –  там – оно было об этом, и всё, что можно было сказать об этом  –  ты сказал там... тогда.

Странно выходит. О смерти говорят живые, а с той... с этой? стороны... мы о ней молчим.

Я не знаю, о чём ты думаешь, могу лишь догадываться, о ком – тёплый воздух шевелит ворсинки на белой шали. А я вспоминаю жизнь, и думаю о ней, так, как не думал и не вспоминал никогда раньше – вглядываясь в солнце.

И когда оно огромным, усталым, чуть расплющенным диском из червонного золота затекает тяжкой массой за горизонт так, что от него остаётся лишь узкая полоска между небом и землёй, я отвожу взгляд.

Тебя нет в соседнем кресле – исчез, растворился в подступающих сумерках.  В кресле лежит пара толстых одеял, и пару бумажек. Первая  – типографская схема, как разложить кресло в походную кровать. И вторая – записка, написанная от руки.

«в первый раз все смотрят так долго».

–  Спасибо, Ирв. Мне очень жаль, что так получилось с Мэрилин.

В лес.

Или между ними.

Всё одно... Одно ли?

И я поворачиваю в лес.

Весёлые, звонкие сосны стоят по обе стороны дороги.

А запах! Смола. Хвоя. И  –  тонкий, но неотступный: здесь живёт грибница. Белые нити притаились под, казалось бы, сухой палой хвоей.

«Здесь жизнь одних не будет,

Коль смерть других минует».

Что за обрывки  – непонятно, но декламировать их  – одно удовольствие.

Под соснами растёт какая–то лиственная мелочь. Где клён, а где дикая яблоня.

Мох. Папоротник  –  местами.

И белый песок под ногами.

Шлёп–шлёп–шлёп.

Ноги в ботинках из кордуры опускаются на песок.

Приминают его.

Я оставляю след.

Ну, хоть так.

В самом деле, не считать же следом то, что я когда–то, в молодости, написал и защитил кандидатскую, а потом  – в тридцать! – докторскую диссертацию?

Не считать же «следом» те помятые бутылки из–под пива, что я бросал в «бассейн» – яму в учебном корпусе, бока которой успели забрать бетонными блоками, но сам корпус закончить не успели, потому что рухнул Союз, и теперь не закончат уже никогда?

Да кто их прочитает, те мои научные труды? Я же знаю  –  никто. И потому второй вопрос заведомо не имеет смысла: «кто будет помнить?» – «Да Боже мой, всем насрать».

А здесь... Вот они, мои следы на песке. Здесь всё честнее. Здесь всё проще. Они не претендуют на то, чтобы «кирпичиками» лечь в основании здания Науки. Они просто есть  –  сейчас. Не больше. До ближайшего дождя. И не меньше.

* * *

Выхожу на большую прогалину. Странное место, будто не от мира сего.

Странное сооружение на поляне. Будто собранное из невообразимой мешанины вещей – и еле видное, будто полупрозрачное на верхних своих уровнях.

Уступами поднимается кверху, будто пирамида... Зиккурат?

И, похоже, это сооружение обитаемо.

Не спеша подхожу ближе.

Из земли торчат спрессованные в единую массу консервные банки, с этикетками и без, кислородные баллоны, пластиковые бутыли с водой, алюминиевые фляги, коробки, разрисованные непонятными надписями на кириллице, латинице, покрытые иероглифами и рисунками жующих людей, животных и сказочных персонажей. Мешки. Сахар, мука... Да сколько же здесь всего?

Поднимаю глаза туда, где пирамида делает первый уступ. Тот, кто её строил, явно не строитель: строительные материалы начинаются здесь, на втором ярусе. Кирпичи, газобетонные блоки, обоев, мешки с цементом – где-то навалены в беспорядке, где-то громоздятся, похоже, по какому-то замыслу –  но в замысел врываются, настойчиво, требовательно, раздвигая мешки и блоки – кровати, диваны, шкафы и шкафчики, одно- и двустворчатые двери, мебельные гарнитуры, вороха одеял и одежды.

Незаметно для себя я забрался на второй уровень, и, осторожно, чтобы не зацепиться за мотки из сетки–рабицы, подобрался к той границе, где второй уровень делает уступ. Что же там, на третьем?

На третьем уровне тихо и пустовато. Сосны шумят где–то в стороне; я примерно на уровне, где заканчивается тёмные, нижние части их стволов, и кора начинает светлеть.

Если первый уровень поражал своей циклопичностью, то здесь, на третьем, ещё вполне просторно, но я уже не чувствую себя песчинкой, зажатой между ящиком газировки и мешком муки.

Письма – старые, бумажные  – лежат под ногами. Телефоны. Под моими ногами хрустят телефоны. Кнопочные. Сенсорные. Запинаюсь о тяжеловесную трубку, которая свитым в кольца проводом соединяется с корпусом, а на корпусе – как давно я не видел такие аппараты! – круглый диск с цифрами 0... 9.

В детстве у нас стоял такой дома. В нём голос мамы говорил мне, что она задержится на работе, потому что работы очень много и отказаться никак нельзя – это очень страшно, потерять работу в девяностые. Работу, за которую платят мало, но  –  более–менее регулярно.

Я помню: рано темнеет зимнее небо. Бледно–красное солнце быстро соскальзывает за горизонт, и в квартиру сквозь деревянные, проклеенные бумагой с мылом по шву окна затекает темнота – вместе с холодными сквозняками, которые никогда не получается победить до конца.

Папа. Он тоже на работе.

Я смотрю на чёрный от угольного дыма снег. Кочегарка чадит в полкилометре за окном. Холодно. Еле тёплая вода в трубе с «горячей» водой.

Бетонная коробка панельной пятиэтажки, угловая комната. На наружной стене выступают капельки. Значит, всё же тепло. Когда холодно по–настоящему, в этом месте появляются блестящие звёздочки инея. Можно бы повесить на стену ковер, но он уже висит на точно таком же месте в другой комнате.

Мне очень не хватает тебя... И тебя. Вас. Mои Ма и Па.

Самое тёплое место в доме  – это туалет (в нём я люблю читать книги; они там всегда есть, несколько штук) – и кухня, но не всегда, а только когда зажигается газовая плита, и на сине–зелёном пламени сжиженного газа греется большой эмалированный чайник или кастрюля с супом. Ничего особенного: картошка, капуста... Зря мы их на даче растим каждый год, что ли?

В центре холма стоит старый письменный стол. Он будто выступает из сугробов, только это не снег. Я подхожу ближе. Конечно. Бумага. Письма. Открытки, ещё с советским гербом –  «цена 5 коп». Аккуратными буковками, будто из прописи по чистописанию – слова, слова... Приветствия. Поздравления. Пожелания. Новый год. 9 мая. 7 ноября – тогда ещё седьмое!

Мишки, зайки, еловые ветки. 8 марта. 23 февраля. Наивные картинки, которые я ворошу ботинком. Космонавты. Новостройки. Далёкие звёзды  – и дружба, дружба, дружба...

Не сильно–то оно им помогло. Недолгим был мир, а дружбы не было и тогда  – одно лицемерие у одних... и жгучая потребность в принадлежности у других. В общности. Чтобы  – всем миром! – взять и построить что–то эдакое, хорошее, доброе, человечное... Ведь при коммунизме все будет хорошо – настолько, что, наверное, и умирать то не надо будет. Да и наступит он скоро, надо просто подождать.

Новых писем очень мало. Как–то незаметно, я помню, мы перестали их писать  – после 1991–го. Не до писем было –  да и что в них писать? Не сдохли ещё? Ну да.

Усмехаюсь, ворошу кипы бумаги на столе. Потому, что кто-то и сдох. Исполнив последнее огневое шоу в бочке с бензином в лесополосе. С пулей в голове на площадке в таком знакомом, казалось бы, безопасном подъезде. От передоза. Отравившись спиртом «Royal» и водкой «Викинг». "Кто-то..."? Да нет, не так. "Много кто" - так честнее.

Какой занятный стол. В одной из папок лежит целая стопка благодарственных писем и почётных грамот.

Брезгливо морщусь, и вытряхиваю их на стол, на пол...

Вспоминаю своё первое место работы. Второе. Третье... Везде одно и то же. Хорошо поработал? Вложился, силами, энергией, придумкой? Молодец! Надо тебя поощрить. И тут встаёт выбор: поощрить чем-то, имеющим ценность, форму и вес, да хоть деньгами, наконец - или благодарственной бумажкой, полукартоном, которой даже не подтереться? Для меня ответ очевиден... Но и для непосредственного, и посредственного начальства ответ очевиден тоже! Только это две очень разных очевидности.

– Разные мы с вами фильмы смотрим! – Вздыхаю я себе под нос, пробираясь со сцены к своему креслу в актовом зале, сжимая в кулаке очередную грамоту. Да, есть похожие бумажки, к которым привязана премия, и она ждет счастливчиков... (ладно, не будем. Эти "счастливчики" каждый раз, каждый повод одни и те же, она ждет - своих), но это совсем другое.

А кулак-то потный. Волнуюсь. Ещё бы, выйди-ка перед залом, где сидят пара сотен твоих товарищей по несчастью работать в бюджетном учреждении, готовых сожрать (а не сожрать - так вежливо, корректно и технично обмазать фекальной массой) тебя и любого встречного-поперечного коллегу, если это понадобится, чтобы сохранить работу (нагрузка!!!) или подняться хотя бы на ступенечку выше...

«Грамота – признание ваших заслуг!» Ох, какая это всё-таки ерунда. Чушь. Закручиваю остаток грамот так, чтобы они вращались в полёте, и они, пролетев пару метров, разделяются в воздухе, валятся на землю. В этот момент я испытываю самое, наверное, приятное чувство за всё время, пока вожусь с этой дурацкой пирамидой.

«Грамота  –  это признание того, что система получила от меня много больше, чем когда-либо позволит мне получить взамен».

С каждым разом я все сильнее презирал эти клочки бумаги, а тех, кто замарал их своими ажурными подписями – презирал ещё больше.

А здесь... Здесь я легко, так же легко, как здесь дышится, улыбаюсь: мне больше не противно. Это было и все еще есть где-то там - и это закончилось для меня. В основном - там и тогда, а окончательно - прямо сейчас. Все эти организации, и должности, и мелкие и не очень начальнички, хвалящие свое болото, и вся гадость, пошлость и дрянь, которой я до отпуска вволю нахлебался «с двух рук», из ковшичков с непроизносимыми, смердящими бюрократией  надписями – ФГБОУ и ФГБУН, все это – вчерашнее, остывшее дерьмо.

«Грамота  – это признание того, что вы, как руководители  –  полное г***но».

Я ушёл оттуда, как только подготовился.

Признание... Мне не нужно признание тех, кого я не уважаю. То, что ты начальник, ещё не повод тебя уважать.

И про призвание не надо мне рассказывать: если призвание не может прокормить меня и мою семью – такое призвание отправляется в мусорное ведро. Если я хожу такой гордый своим призванием, учёной степенью и званием, в супермаркете и привычно высматриваю только жёлтые ценники – всегда! годами! Это значит только одно: меня обманули. Эксплуатировали моё чувство превосходства. Мою «нетаковость» и моё упоение от того что я – «особенный», «одарённый», «талантливый» и прочее дерьмо. Что я «строю будущее», что я «устремлён», и «вношу вклад», и что «не всё деньгами меряется». Конечно, не всё! Особенно если речь идёт не о ваших деньгах, вот тут–то вы умеете их считать, и умеете очень хорошо.

Вот и выходит, что часть своего вознаграждения за работу там я получал в нематериальной форме – в виде «глубокого морального удовлетворения». Но на «моральное удовлетворение» – ни на «глубокое», ни на «глубочайшее» – не купишь крышу над головой. Не купишь хлеба в магазине. И даже не купишь новые книги, чтобы остаться в профессии с не устаревшими знаниями. И что это значит? Всего лишь, что сам дурак.

Не было бы «кнопочек» на которые можно нажать – они бы и не нажали. Но «кнопочки»  – были. Желание посмотреть на остальных свысока: «вот, у меня  –  Призвание – а у вас что? Всего лишь деньги? Фи...».

Вот и здесь... Кто-то тоже собирал грамоты. Вон сколько собрал!

* * *

Одна из папок привлекла моё внимание. Обычная. Серо–жёлтый картон. «Дело №...»

Папка как папка  –  но я уже развязал тесёмки. Ну конечно. Что ещё может быть в папке без подписи? Потуги творчества. Стихи. Подмокли, что ли? Половина слов расплылась. только и можно разобрать, «любовь», «кровь», «звёзды», «гнёзда», «розы», «морозы»... А нет, вот одно, более–менее разборчиво. На серой немелованной бумаге.

Сделал шаг  –  сделай два.

Я исполняю чужие мечты.

Сделал шаг  –  сделай два.

Неважно, чего я хочу.

Сделал шаг  –  сделай два.

Ты будешь делать, что тебе говорят.

Сделал шаг  –  сделай два.

Это всё для твоего же блага.

Сделал шаг  –  сделай два.

Вот увидишь, ещё скажешь спасибо.

Сделал шаг  –  сделай два.

Видишь, какая замечательная у тебя жизнь.

Сделал шаг  –  сделай два.

Сделал шаг  –  сделай два.

Странно. Бумага «сыпется». Истёртая, помятая, местами до прозрачности – а буквы видны предельно отчётливо.

В короткое мгновение, в кратчайшую вспышку я вижу этот изжульканный листишко совсем иначе. Бумаги нет. В воздухе висят, сохраняя порядок, и тяжко горят, будто расплавленным золотом – Слова.

От них исходит боль. И тяжесть. И запах смирения со смертью мечты в одной из веток возможного... Но и надежда. Тщательно спрятанная надежда. Тщательно взращиваемая сила. Намёк на восстание... На Освобождение. Как однажды освободился я, разрешив себе хотеть и добиваться  –  своего.

За спиной раздаётся деликатное покашливание. Я оборачиваюсь.

–  Хорошо написано, верно?

На меня с лёгкой не то улыбкой, не то усмешкой смотрит человек, который мне кажется смутно знакомым.

Круглое лицо, крупные черты лица. Мясистый нос.

Я неопределённо хмыкаю в ответ.

– Причём хорошо даже не с точки зрения рифмы и размера, тут я, хоть и больше любитель, вижу, что до великих далеко, и довольно далеко. А хорошо всё равно потому, что тот, кто их писал, когда писал  – жил тем, что писал. Он в эти строчки вложил очень много... – Незнакомец на секунду замялся – ... энергии. Хотя кто–то, возможно, сказал бы более определённо  –  души.

Думаете, дело в рифме? В совершенстве текста? В закрученности сюжета и разнообразии отсылок, как любят постмодернисты? Вы же видели, как вспыхнули буквы?

–  Допустим, да...

–  Они так могут сделать, только когда заряжены живым Чувством. Неважно, что это  –  боль, горечь, радость... Как у Азимова в «Сами боги...» были заряжены чувством пластинки со словами, которыми через бездну пространства-времени обменивались герои – читали такое? – я машинально киваю. – Но есть нюанс.

Его глаза улыбаются, смеются, глядя на меня, и я не ощущаю в нём насмешки. Это другой смех, не надо мной, а смех... будто смешинки! От радости встречи. От радости быть здесь. Сейчас.

–...Нельзя зарядить энергией клише. Никто не знает, почему так. И он кивает на расплывающиеся на других листах пятна следов от слов. Эти слова не переживут бумагу  – а вот эти... –  и он кивает на клочок в моей руке – будут жить долго...

–  Долго?

–  Души живут долго, молодой человек. Так долго, что само понятие «долго или нет» к ним плохо подходит. А в этих словах есть частица чьей–то души. Нет, вы правда не знаете, кто бы мог это написать?

–  Увы. А что, должен знать? Не Александр Сергеевич Пушкин же! Ну, или это какие-то из его самых неудачных стихов.

Он мягко, в усы, усмехается и я понимаю, что прямого ответа не услышу.

Я аккуратно сворачиваю листок и прячу в рюкзак:

– Вы не против, если я это возьму?

Улыбка в его глазах становится ярче.

–  Я? Против? – И он тепло рассмеялся.  – Думаете, это... –  и он широко окидывает рукой странный холм, вершине которого мы стоим –

–... Моё?

– А чьё же ещё? Я почему–то так подумал. Что вы здесь... Что–то вроде смотрителя.

–  Нет, это не моё, совершенно точно не моё, если говорить о содержании.

Я усмехаюсь, вспоминая лекции по философии, там, давно и далеко:

– А если говорить о форме?

–  О, форма  –  да, тут всё чётко. Можно сказать, я... описывал такие штуки, а теперь помогаю им – здесь – принимать конкретную форму.

Мы не спеша съезжаем по неожиданно покатому склону пирамиды.

–  И всё же, чьё это тогда, если не Ваше?

И он снова молча улыбается мне.

–  Знаешь... Ничего, что на «ты»? там, откуда я, как–то забылось это деление ты–вы...

Я вспоминаю Настасью.

– На ты так на ты. Почему бы двум человеческим душам не поговорить «на ты»?

–  А, ты уже встретил Дом...

Он ловко выдёргивает из пирамиды пару небольших креслиц. –  Не возражаешь?

Я только утверждающе машу рукой: не моя же куча. Ведь... не моя же?

Хорошо, что в эту пару секунд мы успели устроиться в креслах.

И на меня, будто ведро ледяной воды, обрушивается узнавание.

Это не похожий телефон. Это тот телефон. Это не письма с чужими банальностями. Это письма и открытки, которые я узнаю́.

Он улыбается и протягивает мне две почтовые карточки. Чёрный круглый штемпель. Ваше дело поступило в ВАК –  первая. Номер приказа... – вторая.

Только имя размыто.

– Значит, это... всё  –  моё?

– Выходит, так.

– А Вы... Ты?

–  А я здесь, чтобы передать тебе то, что нельзя передать словами. То, где мы с тобой  –  странное место. Оно и обычно-то со словами не ладит, а в твоём случае... – И он прерывается на то, чтобы достать из свёртка бутерброд, аккуратно намазанный маслом. – Так вот, в твоём случае и образов-то немного, а какие есть  –  они... Нет, не так. – Знаешь, это трудно...

И в этот момент рядом с нами появляется дверь.

Иногда из поля прибегает к моей другая дорога и вливается в неё; иногда  –  из леса, но я иду по своей. Будто по границе двух бескрайних миров  – Поле и Лес. Усмехаюсь. Надо же, какая жадность! Не один мир  –  подавай целых два.

За спиной всё ощутимее болтается рюкзак, а в животе явственно начинает урчать. Ну что ж, пора подумать, где бы сделать привал.
...О, вот и пенёк погодился, как раз то, что надо. – Схожу с дороги, и вот я уже сижу на нём – и до меня как раз достаёт тень от разлапистой сосны.

Через минуту копания в недрах рюкзака на свет появляется небольшой свёрток из промасленной бумаги.

– Так, что здесь у нас... – Я иногда разговариваю сам с собой, особенно когда подолгу не вижу других людей  –  а не видел я их очень давно.

Я деловито расковыриваю бумагу. На ней промелькнули какие–то непонятные цифры, дата, что ли? –  10.06.2008. Разбираться особо не хочется, хочется уже нормально пожрать, и я вплотную занимаюсь содержимым. А что, неплохо! Вяленое мясо, нежирные лепёшки с какими–то травами – что еще желать в походе? Быстро. Вкусно. Питательно. И где я ещё такую пищу попробую, где ещё она будет уместна, кроме как здесь? Дома в городе? Смешно. Зашёл такой домой и разворачиваю пергамент с мясом. На работе? Ну да, один раз покрасоваться перед коллегами, а потом они же тебя и запишут в дурачки не от мира сего. Был у нас один такой, перся от «тактических» вещей. Тактический ремень, тактические ботинки, складной нож. «Даже туалетная бумага у него, наверное, тактическая», – сказал про него Игорёк, попыхивая сигаретой, когда мы с ним трепались на обеде. – А сам – сугубо штатский, как ты да я  –  препод в ВУЗе. К девчонкам в аудиторию заходит, к филологам, весь тактический такой – и тут Игорёк заржал в голос.

Нет, пожалуй, всему своё время и место. Здесь, в отпуске, в походе  –  самое то.

С удовольствием вытягиваю ноги. Трапеза закончена, но спешить особо некуда, можно и отдохнуть. Здорово всё же вот так, на природе! Даже ноги меньше устают. В городе я бы уже мучился. То распухли, то гудят, то покрылись сеточкой из вен, и что им не так – не разберёшь. А здесь  –  пожалуйста, хоть целый день топчи песок в  разношенных «Фарадеях» – и хоть бы хны.
...Отдыхаю. Не потому, что больно и ноги требуют, а потому что здесь  –  не город, и не работа. Здесь я могу позволить себе эту роскошь  –  не спешить.

День ещё не ушёл от своей середины. До вечера ещё прорва времени, а телефон я не взял, чтобы он меня не отвлекал. Зачем я буду тратить на него свою единственную жизнь во время хоть и не единственного, но всё же довольно редкого отпуска?

Поднимаюсь, забрасываю на спину рюкзак, прилаживаю на пояс, в специальную кобуру, небольшой топорик. Без топора в походе делать нечего, ни лёжку обустроить, ни дров нарубить. Отвинчиваю крышку солдатской алюминиевой фляжки. Хорошая штука! И входит достаточно, и в руке сидит удобно.

Ого, да там, похоже, не вполне вода, если только огненная! Кто это придумал, вот шутники, дай вам Бог здоровья! Я делаю хороший глоток и возвращаюсь на дорогу. Улыбаюсь. Или брат подшутил, или жена, или я не знаю даже что думать. Наверное, брат, решаю я. Он у меня знает толк в российском коньяке...

Постепенно я втягиваюсь в ритм ходьбы, и будто попадаю в какое–то состояние между сном и бодрствованием: я вижу поле, и деревья, и вдыхаю ароматный воздух – но это нисколько не мешает мне размышлять о самых разных вещах.

Сначала это немного похоже на кашу: мыслей много и они нечёткие, набегают друг на друга, вспыхивают на секунду, скрываются другими, для которых пришла очередь подняться на поверхность. Это будто настройка старого радио. Когда в детстве я крутил его ручку и на какой-то миг из моря помех прорывался то мужской, то женский дикторский голос, а иногда – обрывок какой-нибудь музыки. Радио было старое, и видно было, как за серым стеклом передвигается красная стрелка – только когда она проходила прозрачные окошечки, не закрашенные краской. Рядом с каждым окошком было написано какое-нибудь слово. «Москва». «Минск». «Берлин». «Братислава». «Одесса». «Данциг»...

Образы сменяются один другим, но один появляется чаще остальных, и, наконец, я зацепляюсь за него окончательно.

* * *

Настенные круглые часы. Обычные, с часовой и минутной стрелками –  и с секундной тоже. Она плавно ползёт между цифрами, ей нет никакого дела до трёх человек, которые сидят в строгом, выдержанном в орехово–дубовых тонах кабинете. На перекидном календаре хозяина кабинета можно заметить число: 10-е июня. Год я знаю и так – это год, когда я или защищу диссертацию на кандидата наук, или... Или не защищу, особенно если буду отвлекаться, как сейчас. Вздрагиваю. Аспиранутра – это гибрид хорошо известных по студенчеству ж...пы и пи...ца, только денег еще меньше. Учитывая, как растут мои расходы, еще год я бы на нее тратить не хотел бы совершенно точно. Сюда я ехал третьим классом в электричке, потом в автобусе, и все равно поездка пробивает брешь в моем бюджете – хотя бы потому, что... а, достало. Даже здесь я продолжаю считать копейки.

Итак, нас двое, мы приехали сюда по делу, и проделали для этого немалый путь.

Девушка, скорее даже, молодая женщина, миловидность которой портила разве что некоторая крупность фигуры и большие, будто выкаченные глаза за стеклами офисных очков, и... я. Двадцать пять лет, аспирант третьего года обучения, уже привыкший к брючно–пиджачным костюмам, и ненавидящий до сих пор ремни за то, как они впиваются в кожу живота. Я привёз свою диссертацию сюда пару месяцев назад, а Алина  –  свою. Мы не пара, всего лишь коллеги. Два небогатых... До чего уж там, два откровенно бедных ассистента с окладом в три тысячи рублей. У неё 0,85 ставки, у меня  –  0,5. И раз уж наши диссеры оказались готовы примерно в одно время, мы полны решимости защитить их так, чтобы устроить один общий банкет и сэкономить хотя бы на этом. Наши пути на этом разойдутся. В разговорах в нашей аспирантской комнате, где стоят три дряхлых компьютера (из них работает один), и ютится шесть товарищей по несчастью, которым не по чину иметь ещё своё рабочее место на их кафедрах, она не делает секрета из того, что уйдёт из «института», как мы по старой памяти называем свою альма матер, сразу после защиты.

Я о своих планах стараюсь особо не рассказывать. Это здесь мы товарищи  –  а что будет дальше? Кто знает. Место ректора, например, только одно. Мне оно не надо, но стоит вам только заподозрить, что оно мне надо – и вы мне устроите веселую жизнь – мы ведь не друзья, как мне объяснил тот же Олег однажды. Угораздило меня позвать его в гости – вроде, нормальный парень, по паре пива хлопнуть – почему нет? И он мне именно так, прямо, и отказал. Ну что же, Олег, спасибо за науку, я это себе как следует уяснил. Мы – всего лишь коллеги, и не только с тобой, но со всеми остальными.

Наверное, даже хорошо, что тебя тогда не было там. Слишком многое бы тогда случилось в моей жизни иначе  – а я бы этого не хотел... сейчас. Тогда  – понятное дело, было совсем другое, и хотел  я другого, того, что не случилось. Да ещё как хотел, по три раза на дню – а вот как вышло, всё обернулось дымом с белых яблонь, все, как завещали многоуважаемые классики!

Кто видел один овраг  –  видел их все? Сомневаюсь, что это так, но что–то общее определённо есть: я довольно хмыкаю, глядя на костровище на небольшой, в пол человеческого роста и очень пологой кочке, к которой меня привела тропинка на овражьем дне. Сквозь край «кочки», что, очевидно, когда–то грудой земли свалилась со стены оврага, проросла основательная сосенка в полметра охватом, и потому травы на кочке почти не было: через плотный ковёр из прошлогодних иголок не особо–то порастешь.

В паре метров от кострища обнаружилась небольшая, в пару «плетёнок», поленница. Она немного покосилась от времени, но особой гнили я не заметил: дрова как дрова.

Ну что ж, решено: остаюсь здесь. Ну, а где овраг  –  там и река. Должна же вся эта вода, которая здесь поработала, куда–то уходить!

Беру котелок: сначала вода, но вечер долгий, и потом хорошо бы успеть поискать какую–нибудь засохшую лесину и по возможности превратить её в дрова: поленница  –  дело хорошее, надо её пополнить. Брать  – это любой может, а вот отдавать...

Горит мой костерок. Пощелкивает. Осыпаются мало–помалу красные угли. Дымится чай в эмалированной кружке. Чёрный, как ночное августовское небо. Ну–ка, где там большая, где Малая Медведица? Вон большая. А малую  – как не умел  находить, так и не умею. В котелке булькает варево: перловая крупа и тушёнка. Жестяная банка с оторванной бумажной этикеткой стоит на деревянном чурбачке, который сегодня заменяет мне стол. Надо закопать её, не люблю мусорить. На отогнутой крышке, в центре выдавлены цифры. 10.06.18.

Воздух тих и прохладен. Дневные шумы закончились, и в свои права мягкой поступью неведомых лап, сонным взмахом птичьего крыла, жёлтым светом тёплой, но уже остывающей луны, вступает ночь.

* * *

Вот мы и собрались здесь. Гулкая, хоть и небольшая аудитория. Открытые окна, в них лениво залетает с улицы тополиный пух. Десятое июня 2018 года.

Я помню, это была обычная рекреация, расширение в коридоре. В ней ещё можно было дышать, не открывая для этого окна. На стенах, как сейчас, висели таблицы и графики, только нарисованные от руки. Тушь, гуашь... Прозрачные плёнки трафаретов. Красный цвет. Много красного! Всё какие–то знамёна вздымаются, и силуэты тракторов, и сеятели разбрасывают зёрна.

Интенсификация!

Ускорение!

Гласность!

Продовольственная программа!

Госагропром СССР!

Учет! Контроль!

Сцепляю ладони между собой. Как я оказался здесь – это понятно. Я и не понимаю, и – одновременно не хочу понять, как здесь оказалась вся моя огромная, бескрайняя, непобедимая страна.

...Демонстрации. Седьмое ноября, день Великой Октябрьской Социалистической революции. Всё в кумаче – флаги, лозунги, клятвы  – и никто, почти никто не верит что, что провозглашает и чем клянётся.

Со стороны посмотришь  – надо же, все, как один! А поваришься в этом, как я, не один десяток лет, и понимаешь, что на демонстрации из нескольких сотен человек – коммунистов  – не по профессии, а по убеждению – еще попробуй найди. И уж точно – не среди тех, кто в партии хоть чего-то там занимает, восседает в каком-нибудь еще третьестепенном, но уже креслице. Все эти активисты, профсоюзные болтуны, секретари парторганизаций, а по сути – человеческий хлам.

И к чему нас это привело? Тридцать лет прошло с последней демонстрации на 7 ноября. Разве это много? Оказывается, если измерять скоростью распада организации, то да. Содержание сгнило, а за ним расползлась и форма. Хотя, конечно, инерция – великая вещь. Ведь на все девяностые хватило.

Сколько тут народу было раньше  –  не продохнешь! Все девяностые, все двухтысячные. Спасибо «проклятым коммунистам» за демографический пик в восьмидесятых. Детишки подросли, вот и до ВУЗа доросли. Все хотели быть, по новой моде бухгалтерами, финансистами, на худой конец –  экономистами, и пёрли, пёрли толпой, пёрли так, что пришлось загородить всё что можно и нельзя, понаделать клетушек, где мы с ними сошлись нос к носу, в тесноте и духоте, так, что я, только приближаясь к аудитории, уже понимал – бухгалтера пришли, полторы сотни девчонок в самом соку, и какие бы они ни были чистюли – а этот молодой, живой, здоровый дух в здоровом теле – он в аудитории будто настоялся, и опьянял меня, и я читал, читал им лекции – и про мировую экономику, и про фондоотдачу, и про трудовые ресурсы, и стихи к 8 марта, из Гомера, пусть знают, вот что значит – профессор поздравил!

А на практиках – да в этой самой бывшей рекреации – сидели с ними нос к носу. Так, что, чтобы его к доске пригласить, надо самому в сторону отойти, к окну, и стул свой задвинуть под стол, а иначе он, студент, у доски не уместится, ему мой стол и стул будет мешать...

А потом мы стали не нужны. Прошел, прошел ажиотаж. Перекормили страну юристами и экономистами. Стало модно в другие города поступать. Да и эти... Я смотрю на коллег. Я их помню  –  студентами. Я знаю, чего они стоят, эти кандидатки наук, эти доцентки. Из всех выпусков здесь оставались –  надолго, так, чтобы прорасти на факультете –  далеко не лучшие, скорее, обычные, средние. Заурядные... Но с самомнением. Опыта работы на производстве у них уже не было  – отрасль в девяностые просто и без прикрас издохла. А раз опыта нет  – и понимания нет. Не их вина, их беда. Их вина  –  в том, что зная это, они всё равно принимали себя чересчур всерьёз.

А я им говорил! Давайте новые специальности открывать, бухгалтера и финансисты  – это не навсегда. А что они? Отмахивались... Я для них – динозавр. Выживший из ума старик. Атавизм.

Думали, что то, что они успели ущипнуть с боков пронесшихся мимо них перемен, то, что они привыкли называть «экономикс» будет их кормить до конца жизни – и они же читали детишкам, что вот, дескать, есть экономические циклы, Китчин, Жугляр, Кузнец и Кондратьев... А спрос на бухов и финансистов  – это другое, это будет всегда.

Ха. Ха.

Смешно.

Окидываю взглядом аудиторию. Вот мы и собрались, вся кафедра. Двенадцать человек, из них два лаборанта.

Кафедра... Вот это уже смеха не вызывает. Ссыпать в один черный мешок для труповозки обломки четырёх кафедр, и делать вид, что все нормально – какой же это идиотизм.

А что вы хотели? Нагрузки нет.. Нет работы. Вот уже лет семь как каждый год кто–то уходит.

Первой ушла молодёжь. Вот ещё вчера хоть кто–то шёл в ассистенты и в аспиранты  – а сегодня не загонишь палкой. И те, кто есть  –  ушли. Я одному своему позвонил –  куда, мол, пропал? – А он смеётся в трубку. «Я, говорит, гражданство получил, ушёл туда, где деньги платят, а за десять тысяч, за МРОТ, пусть у вас какой-нибудь дурак пары ведёт, ректор, или кто там придумал такую зарплату, я не знаю... А я вашу науку за такие деньги  орально имель и на х... вертель».  – А что я ему скажу? Давай, мол, за идею, на высокой сознательности, не хлебом единым? Так это я мог до 1991 года так сказать, а сейчас другое. Сейчас рынок, и он, хоть и хам и матерщинник, а по существу  – прав. И голова у него светлая, и дипломная работа была отличная – но много ли толку от того, если он свои способности пустил на свое личное счастье, а мог бы – на благо всего общества, всей страны?

Потому я и «динозавр».

А потом посыпались. Каждый год  конкурс. Выявить, кто то-ли фанатик своего преподавательского дела, то-ли кому некуда больше деваться, то-ли и то и другое.

Поначалу кто-то уходил сам, или уменьшались часы, но теперь остались те, кто реально не хочет или не может уходить... И это значит, сегодня попытаются кого-нибудь съесть. Как банку консервов... или, в моём случае, выкинуть, как банку консервов старых, даром, что на этикетке написано «профессор».

Доктора наук они бы не тронули. Но я –  не доктор, всего лишь кандидат. «Холодный профессор», и разогревать уже поздно: семьдесят миновало, я для них – отработанный пар.

Усмехаюсь. Ну что ж, посмотрим. Кто и как себя проявит. Что скажете, ученики... Впрочем, они уже говорят.

* * *

–...А кого тогда предлагаете, Леонид?

–  Кого–нибудь ещё!

Набычился Леонид, удар держит. Оксаночку я знаю, студентка моя. Вкрадчивая, тихая, корректная – и совершенно беспощадная к тем, кто ей по какой–либо причине мешает. Со мной, конечно, безукоризненно вежливая, а вот уборщицу, которая, по незнанию, обратилась к ней то ли за помощью, то ли за разъяснениями (раньше-то, когда в кабинете обитали другие, ранешние – так было можно!), говорят, приобняла за плечи, вывела из своего проректорского кабинета: мол, пойдёмте. Та и пошла. Вышли они из приёмной, и Оксаночка указывает ей на отдел кадров со словами: «если вам что–то не нравится, увольняетесь там». И вежливо, и хамски одновременно.

–  Нет, всё-таки кого Вы, Вы лично предлагаете, Леонид?

–  Кого–нибудь ещё!

А я его помню аспирантом. Пришёл, попросился –  а я и не отказал.

У меня хорошо защищались  –  я лентяев не держал. Вот и он защитился, день в день. Усмехаюсь. Угадал! В последний день третьего года очной аспирантуры, когда обычно аспирант ещё и не думает выходить на защиту, максимум  –  добивает «кирпич» будущей работы.

И он меня всегда поддерживал. Что при первом слиянии моей кафедры, которой я отдал чуть не сорок лет жизни, что сейчас. Оксаночка  –  доктор наук, профессор. А Леонид – это мой вам ответ, всем, кто меня зажимал. В тридцать лет никто из вас и ваших не защищал докторскую  –  а он защитил. И потому может сейчас на равных с вами разговаривать, и не соглашаться, и не подвинете вы его никак. Вижу, как вы поджимаете губки куриными з****цами, как розовеют от злости обычно бледные лица. Приятно. Ни я, ни он не будет отмалчиваться и ползать на брюхе. О, пошёл в наступление.

– Почему вообще возникает вопрос об уходе работника с учёной степенью, когда в штате остаются ещё работники неостепененные?

Оксаночка понимает, что её хитрость с тем чтобы «спрятать», не упоминать, и не «светить» на заседании БД, старшего преподавателя «её» кафедры, которую инородным телом вбили в мою кафедру при объединении – не удалась. И всё же пробует побороться и здесь  –  уважаю, хоть ты мне и неприятна, но характер у тебя есть, признаю́.

–  БД заканчивал профильный вуз, в Киеве (сто лет назад, ещё при СССР, мысленно добавляю я) – кто, как не он, сможет...

– Оксана Григорьевна, При всём уважении к БД не будем всё же сравнивать старшего преподавателя без учёной степени с кандидатом наук и ваковским профессором?

Хорошо Леонид вопрос поставил. Тут почти все собрались, кроме него и Оксаны, кандидаты наук. И по отдельности они против Оксаны не тянут, а вот вместе  –  вполне, особенно на тайном голосовании. И уж я не знаю, что должно быть в голове у человека, который, будучи кандидатом наук, возьмётся пилить под собой сук, голосуя, фактически, за то, чтобы кандидатов стало можно...

Выходим из корпуса. Под ногами  –  мягкий от летнего солнца асфальт. Я помню, как его укладывали перед корпусом – Это был... 69–й? 70–й? С тех пор и лежит, и лежит хорошо, нас всех перележит еще. Я поработаю здесь ещё год – в следующем году меня съедят всё равно. Леонид поработает дольше –  хотя он признался, что всерьёз собирается уходить отсюда.

Перед моими глазами проносятся обрывки воспоминаний, напирают друг на друга образы. Студенчество  – здесь. И работа в хозяйстве. И возвращение в ВУЗ. Аспирантура, кандидатская, доцентство – и, наконец, звание профессора. Не благодаря – вопреки. Не выслуживался. Не говорил приятные вещи. Не ел с руки. Не заискивал. Работал. Как заведено было в нашей крестьянской семье – на совесть.

Заведовал кафедрой – и сейчас, вместо того, чтобы уходить побитой собакой, как ушли многие другие, я ухожу с гордо поднятой головой: я уйду, когда решу – сам. Не вам мне указывать. На следующий год.

Леонид... Я вас защитил за свою жизнь почти два десятка. Кто-то ушёл раньше – мало ли, переезд, другая работа, дело житейское. Но есть и те, кто остался. И кто из них, когда начальство решило, за меня вступился? Кроме тебя, да еще Сергей Андреича – никто. Своя рубашка ближе к телу. А вот в тебе – не ошибся.

* * *

Проснулся вроде бы и рано  – чуть не с первыми лучами солнца – но успел выспаться так, будто валялся целые сутки. Странно всё же в этом походе. И вижу лучше даже, и дышится легко, и даже сон будто целебный. Нет, дудки, следующий отпуск  –  никаких отговорок, снова пойду этим маршрутом. Никакого моря не нужно, тем более  – там, за тонкой лентой леса, где я брал воду, оказалось не маленькое такое озеро с чистейшей, прозрачной водой.

Искушение порыбачить оказалось слишком сильным, И сегодня я перенесу стоянку ближе к озеру, тем более, что старое, но вполне узнаваемое кострище есть и там.

Уха из пары карасей, двух ершей и одной плотвички оказалась просто объедение, хотя и довольно жидкая. Картошки нет, но макароны из полупустой пластиковой банки вполне годятся на замену. Маленькие, аккуратные улитки из муки моей любимой марки. Хотя, перед кем здесь рисоваться! Какие дешевле  –  такие и любимые. Такие же я пару раз клал в тележку в супермаркете. Придумали у нас одно время такие тележки, в которые можно, пройдя через кассу, положить что–нибудь для тех, у кого с деньгами полный пролёт. Назвали «тележка добра», и первое время в них, действительно, даже что-то лежало. Может быть, самое простое  –  крупа, макароны  –  но ведь лежало. А потом мой дружок, Гера, рассказал, что эту тележку «на его глазах» продавцы завезли обратно в магазин и выкатили снова, но уже пустую; а потом добавил: а что не увезут обратно, то те, кто берёт эти подачки, обменяют на спиртное или на курево.

–  Так ведь это я не столько для них кладу, сколько для себя...

– Что, хочешь на макаронах в рай въехать, незадорого?

– Да ну тебя! Я беззлобно машу на него рукой, потому что знаю  –  в чём-то он прав. В чём-то, я верю! –  прав и я. Но после того разговора я больше ничего не клал в ту тележку: ни макароны, ни что–то ещё.

Она мне, это тележка, ещё пару раз попадалась на глаза, в ней было всё меньше продуктов. В последний раз, когда в ней что-то было – я запомнил это! – болталась одинокая пачка ячневой крупы. Потом тележка несколько лет стояла пустая, а потом уже куда-то исчезла окончательно.

В каком году я её видел в последний раз? 2024? А клал туда что-то? 2020? задумчиво верчу в руках обрывки одноразовых бумажных пакетиков с перцем.

Prod: 2/2020

Exp: 2/2024

Бывают же совпадения...

Хотя  – мало ли что бывает, я вот, допустим, сколько иду  –  а ни одной живой души не встретил, одни тропинки, кострища, да другие следы. Там – обрывок сигаретной пачки, там  – пустая, выцветшая от солнца алюминиевая банка. А людей – нет. Дела...

Именно мотивы! Я ведь, в сущности, только сейчас, после нескольких дней в естественном, близком мне «зелёном шуме» начал замечать: я же не пою. Я мычу обрывки фраз на чужом языке, те, что уловил на слух, и так, как уловил. Это как в школе. В старших классах, в девятом, в одиннадцатом, прочитав название песни на английском, я понимал, о чём она, и даже мог подпевать, пока она звучала в динамиках китайского чуда техники (1000 ватт P.M.P.O!)  но я не мог и не могу до сих пор её петь.

Как я раньше этого не замечал? Ну да  –  не замечал  –  мычал...

Усмехаюсь. «... а заметил – замолчал».

Ничего. Свято место пусто не бывает  – чужое ушло, значит, придет своё, хоть и со временем: есть куда приходить – теперь.

И я обрываю недопетую «Nightfall» из «Nightfall In the Middle Earth» 1998–го года.

* * *

Озеро и овраги, где я так здорово заночевал пару дней назад, остались позади. Дорога, дорога! Всё та же дорога между полем и сосновым лесом, и конца ей, похоже, не предвидится.

На ходу грызу мясные чипсы из говядины и конины, изредка заедаю хлебом из вакуумной упаковки. Пару раз сделал остановку, чтобы отхлебнуть из фляги. Ром! «Флор де канья», 12 лет выдержки. На упаковке хлеба нарисованы какие–то жизнерадостные люди: бегут–плывут спортсмены, висят в пустоте космонавты, широко шагают туристы.

На упаковке нашлось место для трёх слов, но и их мне вполне достаточно, чтобы улыбнуться.

«Завтрак для чемпионов».

Я вслух декламирую: «... Ибо сказано «Мандараксом» – нет чемпионов без завтрака, и завтрака не для чемпионов!», – и ржу, будто провернул фокус-покус. А потом добавляю: Кхе. Кхе. И ржу ещё сильней.

Хорошо, когда твои шутки понимают! Хотя бы один человек, даже если это ты сам. Если шутка попала в цель – считай, ты парень не промах!

За шутками я пытаюсь спрятать нарастающее беспокойство. Оно появилось некоторое время назад, и сначала я его не замечал, а потом ещё сколько–то путал с волнением от путешествия в незнаемое.

Сначала оно царапалась мягко, едва заметно. Как будто что–то не так, но что – я не могу ухватить, оно как будто ускользает от меня, донельзя очевидное, донельзя естественное, привычное даже, и от того – ещё менее заметное.

За спиной болтается рюкзак.

Ботинки опускаются на мягкий песок и оставляют следы – всё как положено, как должно быть.

Светит солнце. Пахнет хвоей и смолой сосновый лес. Побулькивает на бедре фляга с ромом.

Так. Я останавливаюсь, а на солнце набегает Бог весть откуда взявшееся микроскопическое облачко.

Фляга с ромом.

В которой пару дней назад плескался коньяк «Каспий».

В которой ещё пару дней назад мирно дремала горько–сладкая настойка на травах. Фляга, которую я так ни разу и не допил до конца –  и ни разу в неё ничего не доливал.

Так.

Ускоряется сердце.

Сколько длится мой отпуск?

Сколько в моём рюкзаке помещается свёртков с едой?

В память хлынули воспоминания.

Дни, много, много дней по этой дороге между лесом и полем. Я их как будто не замечал, а теперь – заметил.

Перекрёстки. Никогда не в лес, и никогда не в поле  –  надолго. Только вперёд! Куда?

Я усаживаюсь на пятиточечник, в просторечье  – «поджопник», прямо на обочине дороги.

Ни один отпуск не длится столько.

Ни один рюкзак не вместит столько.

И... Да. Ни один август не длится – столько.

Здесь тепло и есть день и ночь.
Озёра прозрачны, а рыба в них обильна и хорошо знакома мне.
Но я не брал в поход леску и крючки – а они у меня есть  –  в рюкзаке.

Там, где я ночую, есть –  каждый раз! – неподалёку вода, озеро или ручей, и подходящее место для ночлега, и дрова или сушняк. Дрова  –  это если я устал, и сегодня не хочу возиться с сушняком.

Здесь дождь идёт, когда я удивляюсь, что его «давненько не было».

Что за дела?

Где я? Куда меня занесло?

Вариантов несколько, и все они мне нравятся очень мало. Допустим, это виртуальная реальность, а я лежу, после аварии, чучелком, весь опутанный трубками и утками. Или я по незнанию, а то и с великой голодухи, заблудившись в лесу, обожрался грибов и поймал нехилый такой трип, а на самом деле лежу при последнем издыхании не пойми где.

Или я подписался на участие в каком–нибудь жутко секретном эксперименте военных, и меня обдолбали экспериментальным аналогом ЛСД.
Или... Нет, хорош. Сейчас можно составить кучу версий, но все они, так или иначе, про то, что на самом деле я – там, а весь мой опыт, данный в ощущениях, буквально кричит, что я  – здесь, на обочине грунтовой дороги, сижу по-турецки на попе в пыльной траве.

Из этого и будем исходить. Дороги... Они ведь в любом случае куда-нибудь ведут, верно? Сколько бы они ни длились. Значит, я по ним пойду  – и теперь (я почему–то в этом уверен!) – куда-нибудь да доберусь.
У меня есть вопросы. А когда возникают вопросы, обязательно где-то в этот же самый миг рождаются и ждут встречи ответы.

* * *

Сегодня я встретил Дом. Ну как, сначала встретил человека... девчонку! А потом и до Дома дело дошло.
Чудно выходит! – Я хмыкаю в густую пенную шапку, венчающую монструозных размеров глиняную кружку в моей руке. Чудно. Но пиво очень вкусное – такое я в жизни ещё не пробовал. Передо мной стоит сковородка с поджаренной на луке картошкой, на горелке рядом громоздятся ломти белого сала, пучок укропа  – вроде бы ничего сверхъестественного. Наоборот даже, просто, простовато, бесхитростно – и именно поэтому так вкусно.

День начинался как обычно: дорога и покрытая росой трава в поле. А потом на дорогу вышла она. Улыбнулась, будто старому знакомому. Лёгкая, звонкая, невысокого росточка девчонка – почти подросток. Нескладная, угловатая  – только взгляд не по возрасту. Спокойный. Прямой. Умудренный жизнью, что ли...

Я ловлю себя на ощущении, что знаю её очень давно, будто даже много лет  – сильно больше, чем ей сейчас, что очевидно невозможно. Знаю, как знают близкого родственника –  сестру, племянницу... или?

– Что, оголодал, на здешних путях–дорогах? – Она смотрит на меня серьёзно, только в глазах зажигаются огоньки от потаенной улыбки. – Вон, не рюкзак, а одно название.

Я перехватываю лямку рюкзака. Сегодня в нём пусто, но это не повод для жалоб.

– С моим рюкзаком не оголодаешь! Да и когда бы я успел  –  я ж...
– Ну да, ну да, ты же всего пару дней, как в отпуске. – Она усмехается и упирает руку себе в бок. – Тебе самому–то не смешно?

И я понимаю, что чуть не провалился обратно в этот долгий, неспешный, будто бы вне времени и места поход на границе между полем и лесом.

–  Не смешно. И есть я не хочу. Я здесь только и делаю, что иду, ем, сплю и молчу. И вообще у меня вопросов полно. Для начала  –  почему на «ты»?

– Ну, ершись не ершись, а пожрать ты не прочь, я же вижу. Завтрака не было, ты же к Дому подошёл. Там и поговорим, тут недалеко. А на «ты» – а почему нет? Ты –  человек, и я  –  человек. Почему бы двум человеческим душам не быть «на ты»?

–  Звать–то тебя как, человеческая душа? – я смиряюсь с тем, что компанию мне составит утверждающий свою самость подросток, и потому придётся потерпеть вознесение почти любого вопроса на принципиальную высоту.

–  С утра Настасьей звали. – Она фыркает. – А тебя?

– А меня...

И вот тут у меня холодеет между лопатками, потому что, как меня зовут, я, хоть убей, сказать не могу. Я хватаю воздух ртом, и со стороны, наверное, это очень забавно выглядит, но Настасья – вот же странная девчонка! – сама серьёзность:

– Так, стой. Так не получится. Скажи, как сказала я.

– ?

– Скажи. Так. Как сказала. Я. Утро не одно, и имя не одно. – Она фыркает снова. – Что за народ пошёл, ни бельмеса не соображают!

– С утра звали... И из меня выскакивает имя. Я даже успеваю удивиться  – вроде, не вполне моё, а вроде бы и подходит.

–  Ну вот, видишь, так намного проще. Баба Настя плохого не посоветует!

Она откровенно дурачится, но у меня в памяти вспыхивает на секунду образ и звук из давно ушедшего, оставляя после себя: В каждой шутке  –  только доля шутки... «. И в следующую долю, микроскопическую долю секунды я вижу Настасью  –  «бабу Настю» как размытые от наложения друг на друга облако образов, будто марево.  И – от чего сердце моё замирает ещё сильнее, себя я вижу точно таким же облаком. Облаком, в котором я –  это всё равно я, а она  –  всё равно она.

– Смотри–ка, глазастый какой! Это по–нашему, сразу видно  – родня...

– Ладно, пошли уже, посмотрим, что там за дом такой... баба Настя.

Дорога делает неспешный поворот, и вот уже заслоняющие дом сосны остаются сбоку – и позади.

...Дом как дом. Шиферная серая крыша, бревенчатые стены, окна с деревянными ставнями. Просторный! – Думаю я, и мы заходим через широкие ворота во внутренний двор.

Двор как двор. Что я, дворов деревенских не видел? Земля проросла конотопкой, рядом с домом мостится тяжеловесный дощатый сарай, к стене его прислонена скамейка из двух чурбачков и доски, наброшенной на них и без лишних церемоний прибитой на коричневые от времени гвозди. Солнце заливает двор будто до краёв, до самых верхушек внешнего –  деревянного, и внутреннего от дороги –  плетёного из жердей забора.

В паре метров от скамьи, посреди двора, утопая в конотопке, стоит на коротеньких ножках круглая печь–буржуйка. На ней в видавшей виды сковороде аппетитно шкворчит свежая картошка.

– Что, здесь будешь, или в дом зайдёшь?

Настасья машет в сторону накрытого клеёнкой стола.

– Знаешь, я от открытого неба как–то подустал. Давай лучше в доме?

– Ну, в доме так в доме.

Я захожу в полутёмные сени. В мою сторону лениво поворачивается голова большого кота. Он возлежит на старой фуфайке, и, черный на чёрном, почти не виден  – видны лишь его огромные жёлтые глаза. Они смотрят на меня долгие несколько секунд, а затем Кот дёргает ухом и отворачивается.