Д.Т.С. Часть 8
* * *
– Как можно описать, что не видишь?..
– Слепое пятно. Даже встречи почти все – с теми, чужими. И тебе ещё крупно повезло – тебе достались лучшие из лучших!
Я продолжаю:
...– Нет языка. – Почти. Нет родных песен. Образов нет! Стихи? – Школьная программа. Ты жива ль, моя старушка, и все такое. Этого невыразимо, исчезающие мало! Вот и выходит: всё равно я немой. Неме́ц... Почти что не́мец. И мучаюсь этим. Знаешь, иногда чувствую, как трудно и туго ворочается где-то в тине сердца глупая вобла воображения - и Слово. – и мучаюсь, и счастлив, что хоть и корявое, и нескладное – а свое. Живое. Будет жить – выправится. И выходит уже, что это не Слово служит мне, это я ему служу. Это я его несу. Несущий Слово, ха-ха!
И на закат мы смотрели – каждый рядом, отдельно, но не вместе. Будто не хватило какого-то последнего, малейшего, еле заметного движения – от него и от меня. Граница сред, как там у физиков? А у лириков – и того хуже. Одиночество, возведенное в абсолют. Экзистенциальное! Не хрен собачий. И рядом с ним – отчаяние. Они пропахли отчаянием, а я так не хочу, потому что я знаю – можно иначе. И для мужества, о котором они так любят рассуждать, есть масса других применений, а не только мужественное самоистязание в стоянии и смотрении в Бездну.
Вот и выходит, что встретиться можно, как встречается с водой птица в поисках рыбы, но быть с одной стороны – нет. Можно только тепло проститься – и быть дальше, каждый в своем одиночестве.
– «Языка нет», а вон как заливаешь, как по писаному... А что ты хотел? Вас сейчас, таких инвалидов, знаешь, сколько? Которые, как твоя бутылка – ни два, ни полтора, а 1,75?
– Не знаю, но догадываюсь.
– Догадывается он!
Мой собеседник фыркает, со смесью возмущения и удовольствия:
– Ты понимаешь, что меня сюда дёрнули почти от отчаяния, от того, что больше никого не нашлось, кого бы ты признал? Я ведь не второй–третий, я в норме – четвёртый–пятый ряд, случайно просочился в твою семантическую сеть... (на слове «семантическую» он позеленел, будто его сейчас стошнит). – Случайно! Не моя или твоя заслуга, но чья–то (чья?) недоработка.
– А первые ряды? – и он ответил сам себе:
– А пёс их знает, нет их. Скосило. Как корова языком. Нет, конечно, есть Илья из Мурома, Добрыня, Алексей Попов сын и святой Александр, что шведам и немцам навалял. Но ты же понимаешь что а) вас много, а их наоборот; они уже с ног сбиваются, их не хватает – и б) тебе это довольно не по чину, если к тебе придёт Такая Фигура!
– Ну да, мне достаточно и тебя.
– Ты, паря, даже не понимаешь, насколько здорово тебе повезло. Потому как это я в твоих списках брезжу, на самом донце, как свет в конце тоннеля. А на своей – и на твоей! между прочим, почве – я кой-чего могу. Но, как я понимаю, тебе нужны ответы, а не досужие разговоры.
– Да. И я понимаю, что не факт, что я их получу...
– Люблю оптимистов! Факт, что ты их не получишь, так будет вернее. Но сначала скажи: как там старый, всё ещё сидит на своей поляне и радуется каждой пылинке? Это ведь после него, после той тропинки стала неизбежной наша встреча. Ответы... Ты даже толком не знаешь, кто я.
– Как же, как же, знаю! Ты что-то типа барда – правда, гитара у тебя непонятной конструкции. Я в бардах и гитарах разбираюсь не очень, но нравилась мне когда-то давно – довольно, знаешь ли, символично – песенка «The Bard's Song – in the Forest». И вот мы сейчас с тобой в лесу, я даже припоминаю пару строчек:
«Tomorrow Will Take us Away
Far From Home...»
Мой собеседник смотрит на меня с весьма кислой миной.
– Нашёл, что горланить. Немчура, вечные проигравшие, на аглицком тужатся, на хозяйском. Вот уж у этих точно ничего своего, все отняли, все выпотрошили (за дело, кстати сказать), им, кастратам, на себя, на свою жизнь смотреть тошно, вот и бегут – в фантазии, в книжки, да все в чужие фантазии и книжки. Эльфы–гномы–люди–орки – и всё это не стоит и арбузной корки. Не то это все, паря, пустое, и ты это знаешь не хуже меня.
А не пустое вот что: есть одно место, где ты, может быть, найдёшь ответ, который ищешь. Это на севере – далеко. Место ледяное, пустынное, очень, скажу тебе, мало приятное. Ты найдёшь его, если на ближайшем перекрёстке пойдёшь по дороге, по которой никогда бы не пошёл – и так семь раз по семь раз. Если сделаешь всё верно – поймёшь довольно быстро. Думаешь, легко? Нет, это очень непросто. Услышать себя – по настоящему.
– Погоди, а какой смысл?
– Смысл? Можно было бы сказать тебе, что смысл присваиваешь ты сам, ты его творишь – и это было бы правдой. Частью правды, как минимум. Другая часть – что это тоже ты. Там, куда ты не хочешь идти, не меньше, а может быть, больше тебя, чем там, куда, как ты считаешь, ты «хочешь» идти. Это всё – ты. Но что-то ты согласен замечать, согласен с чем-то, что оно есть и имеет право быть, а что ты замечать...
– Не хочу?
– Ну, хотя бы ты не прячешься за «не могу». – Да, не хочешь. А оно всё равно есть.
* * *
– И ты решил наведаться к Дому сейчас, перед дальней дорогой. Антонина...(?) – да, сейчас её зовут так! – смотрит на меня, сочувственно, но и спокойно тоже.
– Да, я посчитал, что так будет правильно.
Мы сидим на залитой солнцем веранде, и ветер лениво шевелит занавески.
– Да, пожалуй, так. Ты теперь не скоро вернёшься.
– Может, чего подскажешь, присоветуешь?
– На твоём пути от советов немного толку, такую уж ты выбрал дорогу.
Она усмехнулась. – Нет, чтобы ходить и дальше, у тебя ведь неплохо получалось не вспоминать и не задаваться вопросами. Но... Раз уж ты пошёл. Чтобы ни случилось, иди до конца.
* * *
«Дануивона...!» – сказал Серый Волк. Нет, серьёзно. Ты собрался идти – туда? За Смородину?
Я киваю.
– Ну ты и дебил.
И, почти без перерыва: «я тебя провожу».
Я вспоминаю эти его слова, и как он на прощание махнул мне лапой, перед тем, как скрыться в низеньких елочках, из которых мы вышли. Да, сначала высокие сосны, потом ели, потом они стали все меньше и меньше, ниже и ниже – и, наконец, настало время для еще одного расставания. Извини, Серый, что попался я тебе без коня. Хотя бы в рюкзаке нашлось чем тебя угостить, и то хорошо.
* * *
Как же здесь смердит. Казалось бы, небольшая речушка, а несёт от неё тухлятиной так, что еле удерживаю в себе желудок. Хорошо, что в нём почти ничего нет. Мешочки стали какие–то маленькие, полупустые – и появляются в моём рюкзаке ладно, если через день. Вчера видел на луже, подернутой льдом, как льдинки замёрзли, и из них составились цифры. Очередная непонятная дата. – Хорошо, хорошо! – Понятная дата, даже слишком понятная, которую я никогда не хотел бы вспоминать.
Потому что ты была тогда права и уязвлена мною. А я был не прав, и, что ещё важнее, жесток и труслив – настолько, чтобы не признавать и не замечать это. Ни в тот день, когда гулко захлопнул за собой железную дверь на десятом этаже в нашей первой, однокомнатной ещё квартире, и услышал, уходя, как ты горько, безутешно плачешь – ни после, много дней и событий спустя.
А сейчас передо мной река смрада. Вроде бы и не очень широкая. Течения нет, я пробую его заметить, но не получается. Вода будто стоит. К мосту, змеясь, подходят дороги – и по одной из них иду я.
Мост. Зачем ты здесь?
Я знаю. Чтобы я по тебе прошел.
Делаю шаг. Под ногой глухо отзывается старое, почерневшее от времени дерево. Тошнота. Я. Тебя. Пересеку. Хотя бы и ползком.
...Не смотри в воду. Она черна, холодна и бездонна – и противоестественно густа. На чем она так настоялась?
В борьбе с желудком мост незаметно заканчивается, и тошнота постепенно отступает. Становится не до нее: с каждым шагом становится холоднее. Я чувствую это, и плотнее запахиваю фуфайку. Свой старый добрый верный ватник. Сколько в нем наколото дров. Сколько в нем пожарено шашлыков на зимнем морозце. А на твои плечи, когда ты замерзла, он наброшен всего один раз. И вот под ж ты – его я и получил в дорогу, обнаружил в рюкзаке, когда во второй раз встретился с Домом.
* * *
...Зачем тебе эти? Орут, будто на унитазе? Вон он как кажилится, бедняга, не может облегчиться, что ли? – Мам, это норвежский black metal! – Ничего не знаю, это какой–то псих не может прокакаться на унитазе. Не может нормальный человек издавать такие звуки!
Эх, мам. Если бы они только что и не могли, что опростаться на горшке. И с остальным ты совершенно права. Обычные душевнобольные... И как минимум один убийца и поджигатель.
* * *
И снова – дорога и лес, только уже с этой... С Той? Стороны. Всё ниже и ниже ёлочки. Всё темней и темней. Холодно. Здесь всё время холодно. Дорога заканчивается, с последней, самой маленькой ёлочкой у её края. Диск солнца – точнее, его последняя светлая точка – исчезает за горизонтом. Ответов нет. Я иду дальше.
* * *
Темно. Здесь всегда темно. Серой массой невнятно проступают из темноты два неразлучных брата – снег и лёд. Они отражают скудный свет многочисленных, колючих и очень далёких звёзд. Ноги и руки задубели настолько, что уже почти не гнутся. Тихо. Только ветер иногда напахнет ледяной стужей. Вот уже несколько дней, как я видел последнее шевеление в бесконечном снежном поле.
Сегодня я достал из рюкзака мешочек. Полиэтиленовый пакет – а в нём задубевший, засохший хлеб. Безвкусный, царапающий нёбо и не поддающийся зубам. Сухой, как мои слова официальных сочувствий и соболезнований, которые мне приходилось время от времени исторгать из себя за свою жизнь. Сухой, как квас и твердый сыр, которым нас угощал А.Ю.., вечный старший преподаватель, когда мы, зеленые аспиранты, копали могилу для его матери – в сухом бору, в не менее сухом песке, за 500 рублей. Да мы бы и так выкопали, без денег – он нам всегда помогал, только он настоял – а я и взял. Зря. Я от этого не разбогател, а у него дома, когда я сидел на поминальном обеде – как же у него было небогато! И увидев это, я не выпустил деньги из рук, не оставил где-то в комнате, чтобы потом они нашлись...
Я через неделю заплачу ими за комнату с сухими трупиками тараканов в общежитии для командированных: командировочные будут после поездки, когда я сдам в бухгалтерию заявление и листок с тщательно подклеенными билетами и чеками – а платить, чтобы заехать, нужно уже сейчас. Новенькие купюры по сто рублей – нам тогда еще выдавали зарплату наличными, и почти всегда это были новые, свежие, будто вчера из типографии, купюры. Сухие, хрустящие, как крошки хлеба, которые я тщательно выскребаю из мешочка.
...Много позже ему самому я, правда, уже ничего не копал – только, узнав, в телефонном разговоре, что его не стало – опять торчал в командировке другом городе! – пошел и купил его любимую ярославскую «Приму» без фильтра, и, хоть и не курил, а сигарету выкурил – проводил, что ли...
Я понимаю отчего-то, что больше мешочков не будет, как уже давно нет спичек и дров.
Снежинки. Я подношу их к глазам, и вижу, как из ледяных лучиков на моей рукавице складываются даты, даты, даты... И каждая из этих дат несёт в себе боль и горечь других людей, и от каждой из них тяжелее становится на моём сердце, ведь эту боль и горечь причинил им я.
В хрустящей белой пустыне мой взгляд встречает тёмное бесформенное пятно впереди, и я подхожу ближе. Мужчина. Давно остыл... Давно застыл. Пустой заплечный мешок с дырой для головы, поверх шубы, будто пончо.
Сколько он лежит здесь, вот так, лицом в снег? Так же, шёл за ответами, и, получается, не нашёл? Не дошёл... Мешочек из кожи, с вычурными цифрами – пустой – в снегу рядом с телом. Холод пронизывает меня, и каждый шаг даётся всё труднее. Труднее – но я иду, напрягая последние силы. Становится теплее. Значит, конец. Теплее становится тем, кто замерзает: тело расходует остатки энергии в отчаянной попытке согреться. Но это уже не важно: я вижу, как навстречу мне летит стена из снега и миллионов льдинок, а потом темнота и тишина становятся полными.
* * *
Темнота. Тишина. Нет, не тишина. Что–то стучит. Тук–тук. Тук–тук. И нет холода. Тепло. Тесно. Пробую распрямить ноги, и они упираются во что–то упругое. Пробую на прочность, поддаю «стенку» ногой. Нет, не выбраться. Пока – нет.
Впрочем, это не главное. Главное – это та легкость, которую я давно звал так давно. Все пустое, что было раньше, все шелуха! Ха–ха! Я стремительно забываю – удивительное чувство! Там, тогда – я не мог забыть, даже если старался и очень хотел. Здесь, сейчас – я не запомню, даже если очень захочу.
Да и кто это – я?
Лёня–Вова–Вася–Толя... Какая разница. Было одно – и закончилось, началось другое. Неизвестно, что будет дальше, и у меня есть роскошь повторять в эти блаженные мгновения: я – это я это я это я, и не морочить себе голову выбором имён. Проваливаюсь в сон.
Я...
~
– ... Получил свои ответы... Снова.
– И не удержал их... Снова.
– Как и должно быть.
На завалинке Дома девчонка с веснушками и юноша со странным струнным инструментом в руках понимающе усмехнулись друг другу, на секунду встретившись взглядами серьёзных, внимательных не по возрасту глаз.
Мимо них, не спеша, деловито, грузно летит шмель. Девчонка грызёт травинку. Юноша перебирает струны.
Вместо послесловия
– ...Этак он нам всю Пустошь загадит...
– Ну, или всё же дойдёт к Маре в гости.
– Этот – дойдёт, если, конечно, ты его спать не уложишь.
– Такие не сразу укладываются, ты же знаешь.
[Звуки гуслей и жужжание пчел постепенно перерастают в мелодию, в которой, при желании можно улышать]
ВИА «Диамат». Альбом «Дикий мед». 1994
Песня «Что бы ни ранило»
***
ВИА «Бесформенное». Альбом «Королева времени», 2018
Песня «(определенная) Пчела»