Д.Т.С
Часть 5.
* * *
Пока я расправляюсь с картошкой, Настасья куда–то исчезает, и я понимаю, что «там поговорим» пока откладывается. Ну что ж, значит, мне никто не помешает разглядывать то место, где я очутился. Разглядывать, как назло, нечего. Кирпичная белёная извёсткой печь, дощатый, тщательно обмазанный коричнево–красной масляной краской пол, на котором лежит пара серых, выцветших от времени половиков. Лампочка накаливания без абажура свисает над столом и ещё одна, чуть дальше, над центром комнаты. Шкаф, небольшой диванчик у входа – узенький, обтянутый какой-то несуразной сине-зелёной материей, изготовленный в лучших традициях худших представителей советского мебельного дела. На таком лежать – это только руки по швам, или на груди сложить, ха–ха! – Тогда уж и свечку обязательно – я усмехаюсь. Всегда любил «чёрный» юмор. Тем более, почему бы и не пошутить? Опасности я здесь никакой не чувствую, пива ещё добрых две трети кувшина – самое время немного почесать языком, хоть бы и самому с собой.
Настасья появилась, будто услышав мои мысли.
– Что, уже управился?
Мне кажется, или она запыхалась?
– А я как раз успела баню затопить. Там, за огородом. И нет, мыться будешь один. Она усмехнулась.
– Ну, а потом, уже и поговорим.
Ну что ж, баня так баня. Кто ж от такого откажется? Точно не я. Баней оказалось не то, чтобы небольшое, а откровенно маленькое строеньице на самом отшибе, у границы участка. Доски, обшитые снаружи рубероидом, шиферная крыша.
В низком и тесном предбаннике висит мутное, изъеденное влагой зеркало – нечего и думать в такое посмотреться, ничего не увидишь. Вешаю одежду на металлический крючок, и открываю обитую клеёнкой деревянную дверь. Приходится полуприсесть, чтобы не снести головой простенок, и вот, наконец, я внутри.
Странно, изнутри баня определённо просторнее, чем кажется снаружи. Пышет жаром - до чешущейся кожи! железная печь. Через маленькое подслеповатое окошко с трудом пробивается свет снаружи. С наслаждением вытягиваюсь на лавке. Будто смешинка попала. Надо же, откуда это в моей голове взялось? «Накорми, напои, да в бане искупай...» Откуда эта смешинка, эта неловкость, будто взял что-то своё, что своим отчего-то не считал?
Я же городской, в сущности, человек. Работаю, смотрю сериалы, снятые там, за бугром. Играю в игрушки, написанные там, за бугром. Чтобы не забыть английский, даже и русификаторами не всегда пользуюсь. Книги... Я ж Толкиена читаю с 11 лет, в переводе Муравьёва, я ж в 16 в первый раз открыл «Сильмариллион». Для меня – естественно, что в ведёрке с водой, я скорее скажу, томится часть могучего Ульмо, а не водяной! Естественно – что воздухом повелевает Манве, а баланс в их безответственную возню в песочнице пытается внести Мелькор, но не встречает ни понимания, ни снисхождения, и вся эта история, а на самом–то деле – то–чего–не было – для меня была естественна, как воздух, как вода для рыбы. Вот только сейчас я, подобно морской рыбе, нахлебавшейся пресной воды, начинаю чувствовать себя не в своих штанах – и привычный воздух начинает жечь мне лёгкие.
Чужое. Чужое всё было – в моей голове. Чужой был воздух в моих лёгких. Чужой был язык. Чужой, и вдобавок, ещё и искусственно сконструированный миф. А здесь – всё своё.
У–у–у–у–м–м... Я мычу, а воздух, и правда, жжёт мои лёгкие изнутри.
Накорми, напои
У–у–у–у–м–м...
Спать уложи...
Кашляю. Долго, надсадно. Да что за на**й-то такой!
Врёшь, не ухвативши бела лебедя, да кушаешь...
Что за ахинею я несу?!
И почему мне от неё легче, и кашель – не просто кашель, а будто я выкашливаю... Что–то. Что?
– Ааргхх...Ууургх.....Жжет! Жжет в груди.
Дотягиваюсь до ковшика. Умываюсь холодной водой, остаток – под лавку. Так, где–то был веник, берёзовый. Кипятку, кипятку! Завариваю веник в эмалированном металлическом тазу.
Ааахх...
Запах.
Рвет жилы.
Рвет легкие. Я всю эту мерзость выхаркаю.
Кашляю. Надсадно.
А потом - вдыхаю.
И с первым вдохом боль отступает. Смешинка, с которой все началось, такая лёгкая и бесстыжая, куда–то делась – незаметно, спряталась.
Вместо неё на меня наваливается – стыд.
Ульмо... Тулкас... Ауле... Какая дрянь! Дрянь и чепуха. Чепуха и шелестящая, звенящая пустота, чужая, враждебная всему моему.
Навязчивая – пустота.
Навязанная – пустота...
И я начинаю париться. Остеревенело, так, как ещё не парился никогда. Да я, сказать по правде, париться не особо–то и любил, всё мечтал о сухом жаре, чтоб как у финнов, а не абы чё – елопукки, сатта перкеле!
Стыд становится жгучим – но и появляется, как будто на самом краешке, приятное чувство – как будто я... дома?
Открылись поры – пошли откуда–то вонючие шлаки, будто даже какая–то чернота выступила – привидится же! Ну что ж, мыла здесь целый кусок, и довольно воды – а ещё мне совершенно некуда спешить.
– Что, дорвался, как Мартын до мыла?
Настасья, пока я мылся, будто прибавила пару десятков лет. Куда только делась та, утренняя девчонка, почти подросток?
– А я уже заждалась. Парился?
– Угу... – выдыхаю я.
– Оно и видно. Мне даже и смотреть не надо, отсюда вижу. Где ж ты столько грязи нахватал, а? Мне отмывать тут на неделю!
– Да ладно, какой такой грязи? – я немного смущён. – Я вот никакой не вижу...
– Ага, не видит он... Настасья усмехается. – А я вот – вижу! Не всякую грязь двумя глазами увидишь. А какую увидишь – это и не грязь вовсе, а так... пыль. Я – про другую, и ты меня прекрасно понимаешь сейчас.
– Понимаю... Но не всё.
– Всё – никто не понимает, ни один из тех, кто здесь.
Иногда я задаю тупые вопросы – я будто чувствую, что для этого самое время.
– Здесь?
– Ну да, здесь.
– Так здесь только ты да я.
Как она всё-таки заразительно, сочно, долго смеется!
– Ох, насмешил.
– Не вижу ничего смешного...
– В том–то и дело, в том–то и дело...
– Настасья, ну что за разговор у нас с тобой получается? Обещала – поговорим, а выходит не разговор, а одни загадки. Где мы? Ты знаешь?
– Знаю, ессно. Мы – здесь.
– Да ты издеваешься, что ли?
– Думай, думай... Или забыл? И озеро, и как сейчас чернота в бане полезла?
– А ты и про это знаешь?
– Я? Знаю, и как в бане ты мычал – тоже знаю. Я вообще много чего ведаю, внучок. Я ж знаткая... – И она закашлялась скрипучим смехом. – На. Велено передать тебе. В довесок к разговору. – И она суёт мне в руки стеклянную бутыль:
– Понравилось, пиво–то? Держи в дорогу.
На боку отчётливо, горделиво даже, выдавлено: «объём 1,75 л»
– Может, чего подскажет тебе... А то, может, всё же, заночуешь? В доме постелю, под крышей. Это солдатики давеча заходили, красноармейцы, всё просились на сеновале спать, мол, под открытым небом лежать привычные... А тебя... Со всеми удобствами уложу! Ты ведь городской, изнеженный, вы там все такие...
– Не, Настасья, пойду я. Ещё не совсем темно, может, нагоню...
– Кого это?
– Да ты же сама говорила, что молодые какие–то проходили, вчера буквально?
– А, эти. Их двое было, да. Один от меня всё требовал какую–то телегу включить, и слова из него так и лезли, как опара из кадушки. Вроде бы и по–нашему, а вроде бы и нет – а потом спрашивает: «Ну, как тебе мой рэп?» – Иди, говорю, в баню! Вас не разберёшь – один рэп читает, а другой орёт, что рэп – это кал. А баню мне изгадили одинаково. Или вот ещё один, третий – взялся петь, как басурмане поют – не то поёт, не то плачет, не то воет, и слова всё растягивает... Да только какой из тебя басурманин – со свиным рылом, да в калашный ряд, хоть как мычи – твоё мычание – это как на корову седло.
– Ха, а моё...
– А твоё, твой True norsk black metal, ничуть не лучше, не зазнавайся. «Твоё не пахнет» – так только если тебе самому. А на поверку – и то, и то, и то – всё чужое, всё дрянь. Всё моей бане достаётся, когда оно из вас прёт...
Я выхожу за калитку, и, перед тем, Как спрятать бутылку в рюкзак, киваю на неё и спрашиваю:
– Да, а кем велено–то?
– Домом, домом... – И она снова засмеялась.
– До свиданья, Настасья... – Я машу рукой женщине, почти старушке.
– Настасья? – на секунду замирает, а потом дарит мне долгий, пронзительный взгляд выцветших голубых глаз:
– Да... Настасья. Ещё сегодня, ещё да. До свидания?.. Да, может быть.
Может быть...
Я поворачиваюсь и делаю несколько шагов по мягкому песку дороги.
– Эй! – Она окликает меня. – Я знаю, ты забудешь, но... Имена будут другие.
– И Дом другой?
– А, начало доходить. Другой–то другой, да всё тот же. И понимай, как хочешь. Если с домом подружишься, то, когда захочешь, он будет в одном–двух днях пути. А не подружишься, исторгнет и будешь без дому, без племени...
– А я подружился?
– Ха–ха. Ну, ты же уходишь не с пустыми руками, сам–то как думаешь?
Я улыбаюсь и от чего–то, сам не знаю от чего, смотрю на дом долю секунды – и кланяюсь ему в пояс. Мне кажется сейчас это абсолютно естественным и уместным, хотя до этого я никогда – и я уверен в этом! – так не делал.
– Дом, благодарю тебя, что принял.
Взгляд Настасьи становится задумчивым и... испытующим? и, чтобы скрыть неловкость:
– Долгие проводы – лишние слёзы! Теперь ты вернёшься наверное.
Дом медленно скрывается за поворотом. Вот и поговорили...