Д.Т.С. Часть 6
* * *
И снова – лес и и дорога между ними. Выхожу на перекрёсток.
Тихо.
Тепло...? Нет, скорее, уже прохладно.
Вступаю в центр перекрёстка.
Какая разница, куда идти.
Ничего не важно.
Ничего не значит ничего.
В поле.
В лес.
Или между ними.
Всё одно... Одно ли?
И я поворачиваю в лес.
Весёлые, звонкие сосны стоят по обе стороны дороги.
А запах! Смола. Хвоя. И – тонкий, но неотступный: здесь живёт грибница. Белые нити притаились под, казалось бы, сухой палой хвоей.
«Здесь жизнь одних не будет,
Коль смерть других минует».
Что за обрывки – непонятно, но декламировать их – одно удовольствие.
Под соснами растёт какая–то лиственная мелочь. Где клён, а где дикая яблоня.
Мох. Папоротник – местами.
И белый песок под ногами.
Шлёп–шлёп–шлёп.
Ноги в ботинках из кордуры опускаются на песок.
Приминают его.
Я оставляю след.
Ну, хоть так.
В самом деле, не считать же следом то, что я когда–то, в молодости, написал и защитил кандидатскую, а потом – в тридцать! – докторскую диссертацию?
Не считать же «следом» те помятые бутылки из–под пива, что я бросал в «бассейн» – яму в учебном корпусе, бока которой успели забрать бетонными блоками, но сам корпус закончить не успели, потому что рухнул Союз, и теперь не закончат уже никогда?
Да кто их прочитает, те мои научные труды? Я же знаю – никто. И потому второй вопрос заведомо не имеет смысла: «кто будет помнить?» – «Да Боже мой, всем насрать».
А здесь... Вот они, мои следы на песке. Здесь всё честнее. Здесь всё проще. Они не претендуют на то, чтобы «кирпичиками» лечь в основании здания Науки. Они просто есть – сейчас. Не больше. До ближайшего дождя. И не меньше.
* * *
Выхожу на большую прогалину. Странное место, будто не от мира сего.
Странное сооружение на поляне. Будто собранное из невообразимой мешанины вещей – и еле видное, будто полупрозрачное на верхних своих уровнях.
Уступами поднимается кверху, будто пирамида... Зиккурат?
И, похоже, это сооружение обитаемо.
Не спеша подхожу ближе.
Из земли торчат спрессованные в единую массу консервные банки, с этикетками и без, кислородные баллоны, пластиковые бутыли с водой, алюминиевые фляги, коробки, разрисованные непонятными надписями на кириллице, латинице, покрытые иероглифами и рисунками жующих людей, животных и сказочных персонажей. Мешки. Сахар, мука... Да сколько же здесь всего?
Поднимаю глаза туда, где пирамида делает первый уступ. Тот, кто её строил, явно не строитель: строительные материалы начинаются здесь, на втором ярусе. Кирпичи, газобетонные блоки, обоев, мешки с цементом – где-то навалены в беспорядке, где-то громоздятся, похоже, по какому-то замыслу – но в замысел врываются, настойчиво, требовательно, раздвигая мешки и блоки – кровати, диваны, шкафы и шкафчики, одно- и двустворчатые двери, мебельные гарнитуры, вороха одеял и одежды.
Незаметно для себя я забрался на второй уровень, и, осторожно, чтобы не зацепиться за мотки из сетки–рабицы, подобрался к той границе, где второй уровень делает уступ. Что же там, на третьем?
На третьем уровне тихо и пустовато. Сосны шумят где–то в стороне; я примерно на уровне, где заканчивается тёмные, нижние части их стволов, и кора начинает светлеть.
Если первый уровень поражал своей циклопичностью, то здесь, на третьем, ещё вполне просторно, но я уже не чувствую себя песчинкой, зажатой между ящиком газировки и мешком муки.
Письма – старые, бумажные – лежат под ногами. Телефоны. Под моими ногами хрустят телефоны. Кнопочные. Сенсорные. Запинаюсь о тяжеловесную трубку, которая свитым в кольца проводом соединяется с корпусом, а на корпусе – как давно я не видел такие аппараты! – круглый диск с цифрами 0... 9.
В детстве у нас стоял такой дома. В нём голос мамы говорил мне, что она задержится на работе, потому что работы очень много и отказаться никак нельзя – это очень страшно, потерять работу в девяностые. Работу, за которую платят мало, но – более–менее регулярно.
Я помню: рано темнеет зимнее небо. Бледно–красное солнце быстро соскальзывает за горизонт, и в квартиру сквозь деревянные, проклеенные бумагой с мылом по шву окна затекает темнота – вместе с холодными сквозняками, которые никогда не получается победить до конца.
Папа. Он тоже на работе.
Я смотрю на чёрный от угольного дыма снег. Кочегарка чадит в полкилометре за окном. Холодно. Еле тёплая вода в трубе с «горячей» водой.
Бетонная коробка панельной пятиэтажки, угловая комната. На наружной стене выступают капельки. Значит, всё же тепло. Когда холодно по–настоящему, в этом месте появляются блестящие звёздочки инея. Можно бы повесить на стену ковер, но он уже висит на точно таком же месте в другой комнате.
Мне очень не хватает тебя... И тебя. Вас. Mои Ма и Па.
Самое тёплое место в доме – это туалет (в нём я люблю читать книги; они там всегда есть, несколько штук) – и кухня, но не всегда, а только когда зажигается газовая плита, и на сине–зелёном пламени сжиженного газа греется большой эмалированный чайник или кастрюля с супом. Ничего особенного: картошка, капуста... Зря мы их на даче растим каждый год, что ли?
В центре холма стоит старый письменный стол. Он будто выступает из сугробов, только это не снег. Я подхожу ближе. Конечно. Бумага. Письма. Открытки, ещё с советским гербом – «цена 5 коп». Аккуратными буковками, будто из прописи по чистописанию – слова, слова... Приветствия. Поздравления. Пожелания. Новый год. 9 мая. 7 ноября – тогда ещё седьмое!
Мишки, зайки, еловые ветки. 8 марта. 23 февраля. Наивные картинки, которые я ворошу ботинком. Космонавты. Новостройки. Далёкие звёзды – и дружба, дружба, дружба...
Не сильно–то оно им помогло. Недолгим был мир, а дружбы не было и тогда – одно лицемерие у одних... и жгучая потребность в принадлежности у других. В общности. Чтобы – всем миром! – взять и построить что–то эдакое, хорошее, доброе, человечное... Ведь при коммунизме все будет хорошо – настолько, что, наверное, и умирать то не надо будет. Да и наступит он скоро, надо просто подождать.
Новых писем очень мало. Как–то незаметно, я помню, мы перестали их писать – после 1991–го. Не до писем было – да и что в них писать? Не сдохли ещё? Ну да.
Усмехаюсь, ворошу кипы бумаги на столе. Потому, что кто-то и сдох. Исполнив последнее огневое шоу в бочке с бензином в лесополосе. С пулей в голове на площадке в таком знакомом, казалось бы, безопасном подъезде. От передоза. Отравившись спиртом «Royal» и водкой «Викинг». "Кто-то..."? Да нет, не так. "Много кто" - так честнее.
Какой занятный стол. В одной из папок лежит целая стопка благодарственных писем и почётных грамот.
Брезгливо морщусь, и вытряхиваю их на стол, на пол...
Вспоминаю своё первое место работы. Второе. Третье... Везде одно и то же. Хорошо поработал? Вложился, силами, энергией, придумкой? Молодец! Надо тебя поощрить. И тут встаёт выбор: поощрить чем-то, имеющим ценность, форму и вес, да хоть деньгами, наконец - или благодарственной бумажкой, полукартоном, которой даже не подтереться? Для меня ответ очевиден... Но и для непосредственного, и посредственного начальства ответ очевиден тоже! Только это две очень разных очевидности.
– Разные мы с вами фильмы смотрим! – Вздыхаю я себе под нос, пробираясь со сцены к своему креслу в актовом зале, сжимая в кулаке очередную грамоту. Да, есть похожие бумажки, к которым привязана премия, и она ждет счастливчиков... (ладно, не будем. Эти "счастливчики" каждый раз, каждый повод одни и те же, она ждет - своих), но это совсем другое.
А кулак-то потный. Волнуюсь. Ещё бы, выйди-ка перед залом, где сидят пара сотен твоих товарищей по несчастью работать в бюджетном учреждении, готовых сожрать (а не сожрать - так вежливо, корректно и технично обмазать фекальной массой) тебя и любого встречного-поперечного коллегу, если это понадобится, чтобы сохранить работу (нагрузка!!!) или подняться хотя бы на ступенечку выше...
«Грамота – признание ваших заслуг!» Ох, какая это всё-таки ерунда. Чушь. Закручиваю остаток грамот так, чтобы они вращались в полёте, и они, пролетев пару метров, разделяются в воздухе, валятся на землю. В этот момент я испытываю самое, наверное, приятное чувство за всё время, пока вожусь с этой дурацкой пирамидой.
«Грамота – это признание того, что система получила от меня много больше, чем когда-либо позволит мне получить взамен».
С каждым разом я все сильнее презирал эти клочки бумаги, а тех, кто замарал их своими ажурными подписями – презирал ещё больше.
А здесь... Здесь я легко, так же легко, как здесь дышится, улыбаюсь: мне больше не противно. Это было и все еще есть где-то там - и это закончилось для меня. В основном - там и тогда, а окончательно - прямо сейчас. Все эти организации, и должности, и мелкие и не очень начальнички, хвалящие свое болото, и вся гадость, пошлость и дрянь, которой я до отпуска вволю нахлебался «с двух рук», из ковшичков с непроизносимыми, смердящими бюрократией надписями – ФГБОУ и ФГБУН, все это – вчерашнее, остывшее дерьмо.
«Грамота – это признание того, что вы, как руководители – полное г***но».
Я ушёл оттуда, как только подготовился.
Признание... Мне не нужно признание тех, кого я не уважаю. То, что ты начальник, ещё не повод тебя уважать.
И про призвание не надо мне рассказывать: если призвание не может прокормить меня и мою семью – такое призвание отправляется в мусорное ведро. Если я хожу такой гордый своим призванием, учёной степенью и званием, в супермаркете и привычно высматриваю только жёлтые ценники – всегда! годами! Это значит только одно: меня обманули. Эксплуатировали моё чувство превосходства. Мою «нетаковость» и моё упоение от того что я – «особенный», «одарённый», «талантливый» и прочее дерьмо. Что я «строю будущее», что я «устремлён», и «вношу вклад», и что «не всё деньгами меряется». Конечно, не всё! Особенно если речь идёт не о ваших деньгах, вот тут–то вы умеете их считать, и умеете очень хорошо.
Вот и выходит, что часть своего вознаграждения за работу там я получал в нематериальной форме – в виде «глубокого морального удовлетворения». Но на «моральное удовлетворение» – ни на «глубокое», ни на «глубочайшее» – не купишь крышу над головой. Не купишь хлеба в магазине. И даже не купишь новые книги, чтобы остаться в профессии с не устаревшими знаниями. И что это значит? Всего лишь, что сам дурак.
Не было бы «кнопочек» на которые можно нажать – они бы и не нажали. Но «кнопочки» – были. Желание посмотреть на остальных свысока: «вот, у меня – Призвание – а у вас что? Всего лишь деньги? Фи...».
Вот и здесь... Кто-то тоже собирал грамоты. Вон сколько собрал!
* * *
Одна из папок привлекла моё внимание. Обычная. Серо–жёлтый картон. «Дело №...»
Папка как папка – но я уже развязал тесёмки. Ну конечно. Что ещё может быть в папке без подписи? Потуги творчества. Стихи. Подмокли, что ли? Половина слов расплылась. только и можно разобрать, «любовь», «кровь», «звёзды», «гнёзда», «розы», «морозы»... А нет, вот одно, более–менее разборчиво. На серой немелованной бумаге.
Сделал шаг – сделай два.
Я исполняю чужие мечты.
Сделал шаг – сделай два.
Неважно, чего я хочу.
Сделал шаг – сделай два.
Ты будешь делать, что тебе говорят.
Сделал шаг – сделай два.
Это всё для твоего же блага.
Сделал шаг – сделай два.
Вот увидишь, ещё скажешь спасибо.
Сделал шаг – сделай два.
Видишь, какая замечательная у тебя жизнь.
Сделал шаг – сделай два.
Сделал шаг – сделай два.
Странно. Бумага «сыпется». Истёртая, помятая, местами до прозрачности – а буквы видны предельно отчётливо.
В короткое мгновение, в кратчайшую вспышку я вижу этот изжульканный листишко совсем иначе. Бумаги нет. В воздухе висят, сохраняя порядок, и тяжко горят, будто расплавленным золотом – Слова.
От них исходит боль. И тяжесть. И запах смирения со смертью мечты в одной из веток возможного... Но и надежда. Тщательно спрятанная надежда. Тщательно взращиваемая сила. Намёк на восстание... На Освобождение. Как однажды освободился я, разрешив себе хотеть и добиваться – своего.
За спиной раздаётся деликатное покашливание. Я оборачиваюсь.
– Хорошо написано, верно?
На меня с лёгкой не то улыбкой, не то усмешкой смотрит человек, который мне кажется смутно знакомым.
Круглое лицо, крупные черты лица. Мясистый нос.
Я неопределённо хмыкаю в ответ.
– Причём хорошо даже не с точки зрения рифмы и размера, тут я, хоть и больше любитель, вижу, что до великих далеко, и довольно далеко. А хорошо всё равно потому, что тот, кто их писал, когда писал – жил тем, что писал. Он в эти строчки вложил очень много... – Незнакомец на секунду замялся – ... энергии. Хотя кто–то, возможно, сказал бы более определённо – души.
Думаете, дело в рифме? В совершенстве текста? В закрученности сюжета и разнообразии отсылок, как любят постмодернисты? Вы же видели, как вспыхнули буквы?
– Допустим, да...
– Они так могут сделать, только когда заряжены живым Чувством. Неважно, что это – боль, горечь, радость... Как у Азимова в «Сами боги...» были заряжены чувством пластинки со словами, которыми через бездну пространства-времени обменивались герои – читали такое? – я машинально киваю. – Но есть нюанс.
Его глаза улыбаются, смеются, глядя на меня, и я не ощущаю в нём насмешки. Это другой смех, не надо мной, а смех... будто смешинки! От радости встречи. От радости быть здесь. Сейчас.
–...Нельзя зарядить энергией клише. Никто не знает, почему так. И он кивает на расплывающиеся на других листах пятна следов от слов. Эти слова не переживут бумагу – а вот эти... – и он кивает на клочок в моей руке – будут жить долго...
– Долго?
– Души живут долго, молодой человек. Так долго, что само понятие «долго или нет» к ним плохо подходит. А в этих словах есть частица чьей–то души. Нет, вы правда не знаете, кто бы мог это написать?
– Увы. А что, должен знать? Не Александр Сергеевич Пушкин же! Ну, или это какие-то из его самых неудачных стихов.
Он мягко, в усы, усмехается и я понимаю, что прямого ответа не услышу.
Я аккуратно сворачиваю листок и прячу в рюкзак:
– Вы не против, если я это возьму?
Улыбка в его глазах становится ярче.
– Я? Против? – И он тепло рассмеялся. – Думаете, это... – и он широко окидывает рукой странный холм, вершине которого мы стоим –
–... Моё?
– А чьё же ещё? Я почему–то так подумал. Что вы здесь... Что–то вроде смотрителя.
– Нет, это не моё, совершенно точно не моё, если говорить о содержании.
Я усмехаюсь, вспоминая лекции по философии, там, давно и далеко:
– А если говорить о форме?
– О, форма – да, тут всё чётко. Можно сказать, я... описывал такие штуки, а теперь помогаю им – здесь – принимать конкретную форму.
Мы не спеша съезжаем по неожиданно покатому склону пирамиды.
– И всё же, чьё это тогда, если не Ваше?
И он снова молча улыбается мне.
– Знаешь... Ничего, что на «ты»? там, откуда я, как–то забылось это деление ты–вы...
Я вспоминаю Настасью.
– На ты так на ты. Почему бы двум человеческим душам не поговорить «на ты»?
– А, ты уже встретил Дом...
Он ловко выдёргивает из пирамиды пару небольших креслиц. – Не возражаешь?
Я только утверждающе машу рукой: не моя же куча. Ведь... не моя же?
Хорошо, что в эту пару секунд мы успели устроиться в креслах.
И на меня, будто ведро ледяной воды, обрушивается узнавание.
Это не похожий телефон. Это тот телефон. Это не письма с чужими банальностями. Это письма и открытки, которые я узнаю́.
Он улыбается и протягивает мне две почтовые карточки. Чёрный круглый штемпель. Ваше дело поступило в ВАК – первая. Номер приказа... – вторая.
Только имя размыто.
– Значит, это... всё – моё?
– Выходит, так.
– А Вы... Ты?
– А я здесь, чтобы передать тебе то, что нельзя передать словами. То, где мы с тобой – странное место. Оно и обычно-то со словами не ладит, а в твоём случае... – И он прерывается на то, чтобы достать из свёртка бутерброд, аккуратно намазанный маслом. – Так вот, в твоём случае и образов-то немного, а какие есть – они... Нет, не так. – Знаешь, это трудно...
И в этот момент рядом с нами появляется дверь.