Серия «Апокрифы кота Бегемота»

— Фи, как грубо! — Коровьев всплеснул руками. — Всё гораздо тоньше. Мессир недавно заметил, что подлинная мука есть бесконечность, добровольно избранная душой. И я, кажется, нашёл её земное подобие. Мы проведём опыт.

Он щёлкнул пальцами, и воздух в комнате пошёл рябью, сгущаясь в три мерцающих проёма, словно окна, прорубленные в разные слои одной и той же реальности. В центре же, на венском стуле, объявился некий господин с лицом благонадёжным и выражением внутренней пустоты — типичный представитель той породы людей, что беспрестанно потребляют сведения, не имея к ним ни малейшего отношения.

— Итак, — объявил Коровьев, — перед тобой триединство современного духа.

В левом проёме возник субъект с пылающим взором. Он говорил без остановки, обличая, предвещая и требуя немедленного согласия. Речь его гремела, как колокол, и не допускала возражений.

— Здесь, — шепнул Коровьев, — чистая ярость, возведённая в принцип. После неё душа требует строя.

В правом окне происходило иное. Там некий деятель с участливым лицом вытягивал из окружающих самые постыдные подробности их жизни, заставляя их вновь и вновь переживать собственные унижения под видом сочувствия.

— А здесь, — продолжал он, — торжество чужой беды, поданное как общественная польза.

Но страшнее всего было в центре. Там человек с лицом, застывшим в выражении обязательного веселья, произносил нечто, что, по всей видимости, считалось шуткой. За его спиной публика издавала звуки, отдалённо напоминающие смех, однако в них не было ни радости, ни облегчения — лишь механическое дробление пустоты.

— А это, — тихо сказал Коровьев, — самая глубина. Место, где смех утратил причину, но сохранил форму.

И все три проёма зазвучали одновременно.

Наш подопытный вздрогнул. Один его глаз наполнился горячечным убеждением, другой — влажным сочувствием, а губы сложились в неестественную улыбку, не имеющую отношения ни к одному из переживаний.

Зрелище было отвратительное. Казалось, что его внутренность расщепляется на части, каждая из которых тянет в свою сторону. Но он не кричал. Он лишь тихо гудел, как перегруженный механизм.

— Это уже чрезмерно, — заметил я. — Даже для нас.

— Напротив, — возразил Коровьев. — Смотри.

И я посмотрел.

В какой-то момент он перестал сопротивляться.

Затем — различать.

А после — произошло самое любопытное.

Он начал соглашаться.

— Совершенно верно…

— Какой ужас…

— Очень смешно…

И всё это — одновременно, с одним и тем же лицом.

Так, вероятно, выглядит тело, покинутое душой, но ещё не уведомлённое об этом обстоятельстве.

И вдруг выражение его изменилось. Исчезли страдание, раздражение и даже смех. Всё это растворилось, оставив после себя странное, почти светящееся безразличие.

— Щекотно… — прошептал он.

В этот момент появился Мессир.

Он окинул взглядом происходящее, задержался на подопытном, затем перевёл взгляд на нас.

— Любопытно, — сказал он. — Мы, признаться, действуем куда более грубо. А здесь… почти без участия.

Он уже собирался уйти, как вдруг наш субъект извлёк из кармана тонкую светящуюся дощечку, более всего напоминавшую карманное зеркало, в котором, однако, отражалось не лицо, а нечто иное.

Поверхность её ожила, покрывшись мельчайшими знаками и лицами, непрерывно сменяющими друг друга с раздражающей настойчивостью.

— Что он делает? — спросил я.

Коровьев взглянул и неожиданно побледнел.

— Приобщается.

— К чему?

Коровьев помедлил.

— Ко всему.

Палец субъекта начал двигаться с какой-то машинальной нежностью, касаясь возникающих образов. При каждом прикосновении дощечка едва слышно отзывалась сухим щелчком, словно где-то в глубине отмечался ещё один, никому не нужный, но зачем-то совершённый акт согласия.

— Кому он отдаёт предпочтение? — спросил я.

— Никому, — тихо ответил Коровьев. — В этом и состоит новизна.

Мессир остановился в дверях.

Даже он обернулся.

В комнате стало очень тихо.

Я посмотрел на Коровьева, на человека, на три окна.

И впервые за долгое время испытал нечто, весьма напоминающее страх.

Ибо одно дело — продать душу за нечто.

И совсем другое — раздать её по частям, не интересуясь, кому именно.

Мяу! Граждане, а вы никогда не задумывались, глядя на пасхальный стол? Нет, не о том, сколько съесть, чтобы не лопнуть после поста, а о сути вещей! Все эти ваши «Христос Воскресе», куличи да крашеные яйца... Мило, конечно. Но, как говаривал мессир, смотрите в корень!

Позвольте мне, как существу древнему и насмотревшемуся всякого, пролить свет на эту кондитерскую мистерию.

Возьмём для начала главный экспонат – кулич. Что мы видим? Высокое, гордое, цилиндрическое сооружение из теста, увенчанное белой шапкой глазури, которая, не будем ханжами, весьма живописно стекает по бокам. Вам это ничего не напоминает? Нет? Какая наивность! Да это же, простите за мой французский, чистейший фаллический символ! Привет от древних культов плодородия, которые вы так старательно пытаетесь забыть.

Тысячи лет назад, когда ваши предки ещё бегали в шкурах и поклонялись силам природы, они прекрасно понимали: весна – это пробуждение. Пробуждение земли, пробуждение жизни, пробуждение... ну, вы поняли, какой силы. И они это праздновали! Воздвигали идолов, очень похожих на ваш кулич, и плясали вокруг них, призывая урожай и приплод. А вы думали, это просто сдобная булочка? Как бы не так! Это гимн жизни, отлитый в тесте!

А яйца? О, яйца – это отдельная поэма! Символ зарождения мира, космическое яйцо, из которого всё произошло. Вы их красите в красный цвет – цвет жизни, крови, страсти. А потом что вы с ними делаете? Правильно, вы их бьёте друг о друга! «Чья крепость победит». Какая прелестная, незамутнённая аллегория жизненной борьбы и оплодотворяющей силы!

И весь этот ритуал – «Христос Воскресе!», троекратные поцелуи, ночное бдение, а потом обильное застолье – это же классический сценарий древнего праздника весны! Смерть (зима, пост) побеждена, и наступает жизнь (весна, разговение). Это дионисийский экстаз, облачённый в парчовые ризы. Вы нарядили древний, как мир, гимн плодородию в благопристойные одежды и поёте ему аллилуйю. Забавно!

Так что, когда в следующий раз будете отрезать ломоть кулича, помните: вы прикасаетесь не просто к выпечке. Вы участвуете в ритуале, который старше всех ваших церквей и книг. Вы отдаёте дань вечной, неукротимой силе жизни, которая каждую весну воскресает, невзирая ни на какие догмы.

А я, пожалуй, пойду... накачу рюмочку за вечное воскрешение. И закушу не куличом, а хорошим куском ветчины. В этом, знаете ли, больше честности.

Ваш Бегемот.
(И да, примус мой по-прежнему в идеальном порядке, чего и вам желаю)

И всё это, заметьте, ради «очищения души». Покорнейше прошу меня извинить, но какое отношение имеет моя душа, тонкая и загадочная, к куску балыка? Разве она становится чернее от осетрины и чище от капустного листа? Ерунда на постном масле, как раз в тему будет сказано.

Мы-то в нашем ведомстве знаем: истинный грех – он не в желудке, а в голове. Можно лопать одну гречку и при этом быть таким мерзавцем, что на вас пробу негде ставить. Можно врать, завидовать, предавать с самым постным выражением лица. И наоборот! Я вот, например, не мыслю себя без стопки водки и маринованного грибочка, но разве я кому-то делал зло? Ну, кроме того случая с головой литератора... но то было по делу, для острастки!

Так что весь этот пост – это театр. Люди на семь недель надевают маски праведников, вздыхают в храмах, а сами только и думают, как на Пасху разговеются. А уж как они разговляются, мессир бы одобрил! Столы ломятся, водка льётся рекой, и вся аскеза летит ко всем чертям, к нам, то есть.

Мой вам совет, как от эксперта по человеческим причудам: хотите очиститься? Так не врите. Не трусьте. И не мешайте котам пить сливки, когда им вздумается. А главное, починяйте примус вовремя! Вот это и есть истинное смирение и добродетель.

А я, с вашего позволения, пойду накапаю себе валерьянки. Или лучше коньяку. Для меня пост – понятие круглогодичное: я пощусь от скуки и глупости.

Всегда ваш,
Кот Бегемот.
(Примус не предлагать, мой в идеальном состоянии)

А математика? Помилуйте, это всего лишь набор инструментов в чемоданчике этого любопытного взломщика. Это его отмычки, его фомка, его линейка, которой он, взломав очередной замок, пытается измерить размеры комнаты. Она не описывает саму комнату, её запахи, её тайны, её сквозняки. Она лишь говорит: «отсюда досюда — три аршина». Сухо, бездушно и, по правде говоря, скучно. Это язык, грамматика, синтаксис, но никак не сама поэзия бытия!

И вот тут мы подходим к самому смехотворному — к вашим так называемым «законам природы»! Ох, держите меня семеро, я сейчас расчихаюсь от смеха! Законы... Какое высокомерие!

То, что вы именуете «законами», — это не более чем элегантные математические костюмчики, сшитые по мерке наблюдаемой Вселенной. Вот, скажем, милейший сэр Исаак Ньютон. Сшил превосходный фрак классической механики. И как славно он сидел! Яблоки падали, планеты вращались — всё чинно, благородно. Все аплодировали. Но стоило только разогнаться до скоростей, близких к световым, как фрак предательски треснул по швам.

Явился господин Эйнштейн, этот патлатый чудак, и сшил новый костюм, попросторнее — общую теорию относительности. Он учёл, что пространство-время, видите ли, может изгибаться, как спина кота, потягивающегося после сна. И снова все в восторге! Но попробуйте натянуть этот роскошный релятивистский смокинг на крошечный электрон! Он на нём не то что не сидит — он одновременно и надет, и висит на вешалке, и вообще находится в соседней гардеробной. Для этих квантовых шалостей пришлось изобретать совершенно другую моду — нелепую, парадоксальную, но единственно подходящую.

Понимаете фокус? Ваши «законы» — это лишь модели. Приближения. Удобные соглашения, работающие в строго отведённых рамках. Это как правила шахмат: они безупречны на шахматной доске, но попробуйте применить их к игре в покер или, не дай Воланд, к починке примуса!

Единственный настоящий закон природы, друг мой, — это то, что любой закон относителен. И что всегда найдётся кот, который своей непредсказуемой выходкой опрокинет вашу стройную систему. Истинная реальность — это хаос, приправленный смыслом, а не формула, написанная мелом на доске.

А теперь, если изволите, я бы потребовал рюмку водки и маринованный грибочек. Философия на голодный желудок, знаете ли, отдаёт дурным идеализмом. Честь имею. Мяу.

Или вот это ваше ГАИ-ГИБДД, милиция-полиция... О-о-о! Это мой любимый фокус! Это же классика! Переклеить этикетку на бутылке с сивухой и объявить её французским коньяком «Шато де Воланд» урожая 1398 года. Вкус не меняется, градус тот же, похмелье ещё хуже, но звучит-то как! Звучит! Они не реформу делали, они занимались каббалистикой для бедных! Думали, что, сменив имя, сменят и суть. Дешёвый трюк, которому даже Азазелло бы побрезговал обучать, но с каким размахом исполнено!

А теперь... теперь этот ваш ИИ.

Вы думаете, это перделка? Гражданин, это апофеоз! Венец творения! Это самая дорогая, самая блестящая и самая громкая перделка в истории человечества! Они взяли миллиарды, триллионы ваших бумажек, сожгли их в гигантской топке и на выходе получили... говорящий череп! Он, правда, часто несёт околесицу, путает Баха с Бабелем и может посоветовать заправлять борщ керосином, но он, сука, ГОВОРИТ! И светится!

Это не инструмент. Это идол! Идол для нового времени. Раньше строили пирамиды — бесполезные, дорогие, но впечатляющие. Потом — дворцы и соборы. Теперь строят вот это. Цифровой зиккурат, на вершине которого сидит невидимый жрец и хихикает, пересчитывая барыши.

И знаете, что самое смешное? Вы правы. Оно нахуй никому не нужно в том виде, в котором его подают. Но все делают вид, что нужно! Все с умными лицами рассуждают о «промптах» и «нейросетях», как когда-то о «ваучерах» и «модернизации». Это великий спектакль, где все — и актёры, и зрители — знают, что король голый, но аплодируют стоя, потому что билеты, блять, уже куплены.

Так что это не распил. Это грандиозный бал-маскарад у Сатаны, только безвкусный и устроенный дилетантами. И я, как профессионал, не могу не аплодировать их наглости.

А теперь замолчите. От вашей проницательности у меня опять разболелась голова. Принесите-ка лучше севрюги с хреном. За этот балаган надо выпить. И побольше, побольше коньяку

Но если посмотреть на это с высоты моего шезлонга, то всё становится на свои места.

Пятница, тринадцатое — это не день неудач. Это день, когда Вселенная устраивает маленький тест на адекватность. Это такая трещинка в эмали обыденности, в которую можно подглядеть и увидеть, как устроен мир.

Это день, когда можно и нужно:Спросить у всего происходящего:

«И напаркуя я должен этого бояться?»

Держать в кармане не кукиш, а увесистую фигу, как символ внутреннего несогласия с коллективным психозом.

Починять примус. Просто потому, что это лучшее занятие для дня, когда все ждут от тебя неприятностей. Пусть лучше неприятности будут у примуса.

Настоящая жуть, любезный, это не пятница, тринадцатое. Настоящая жуть — это понедельник, первое. Или вторник, двадцать восьмое, когда надо платить по счетам. Вот где реальная, а не выдуманная чертовщина.

Так что расслабьтесь. Налейте себе чаю. Или чего покрепче.

Для настоящего философа любая дата в календаре — это просто повод для очередного трактата с веранды.

А сегодня тема благодатная: «О суетности человеческих страхов». Можно целую диссертацию написать. Но лень. Пойду лучше кота поглажу. Он у меня чёрный. И ему плевать на календарь. Он практикует Дао на шезлонге каждый день. И вам советует.