user5254586

Ну, короче Вань. Захожу я утром.
Ну, думал — может, извиниться за вчерашнее.
Как-то разговор с ним не очень получился.
Да и просто проведать… Он же вчера, ну… помнишь, не в себе был? Я тебе рассказывал.
А он — в хлам, валяется в углу.
Спит, как котёнок, которому только что дом нашли.
Но храпит так, будто два дня с демонами бухал.
И потные стёкла дрожат.
И тут замечаю — у него ботинка на одной ноге нет. Просто босой, в одном носке.
Вокруг — бутылки, окурки…
Вокруг пепельницы пьяный танец из пепла и размазанных фильтров.
Смердит так — хоть посох вешай.
Тот еще перегарчик, какая-то безымянная вонища странствий, отчаяния.
Я глянул на комп — а там просто мигает курсор.
На пустом листе.
И все.
А под клавой — обрывки бумаги, будто черновики ночных откровений.
На одном — «персонаж слаб», на другом — «а зачем вообще эта глава?»,
а на последнем — жирное, вдавленное в бумагу: «переделать нах…все» (ну не буду всю брань писать — забанят ещё)
Пошёл на кухню. Думаю — ну хоть позавтракаю.
Открываю микроволновку —
а там он. Ботинок. Деревянный. Внутри.
Суп в нём…
Вот гадёныш, опять лень было мыть кастрюлю.
Я вздохнул, закрыл дверцу… и передумал есть.
Ну и всё ясно. Даже не стал будить.
Я тихо прикрыл дверь.
Боюсь всё-таки — как колданёт, а мне сегодня ещё на работу ехать.
Потом ведь не отмажешься:
«Извините, я весь день был в форме каменной статуи. Меня заколдовали».
Пускай… приходит в себя.
Может, сегодня он хотя бы заголовок напишет.
Зайду вечером. Проведаю его.

Ну короче, Вань, у нас реально проблема. Всё серьёзно.
Захожу я, значит, в текст — хотел кое-что подправить, ну прям совсем чуть-чуть. Думаю: гляну абзац, поправлю слово-другое — и спать.
А он опять там сидит.
Да, ну его к чёрту… наш общий друг — Гендальф. Будь он не ладен. В каком-то тряпье, с посохом, у клавиатуры… и — зараза — семечки лущит. Прям на неё.
Я ему:
— Эй, хватит на сегодня, подвинься. Мне только на секундочку.
А он даже не взглянул. Бормочет:
— Оставь меня, старушка… я в печали…
Я такой:
— Слушай, ты вообще НОРМ?
А он как глянул! Я аж остепенел.
Потом встаёт, берёт посох — и как заорёт на всю комнату:
— ИДИИИИ СПАААААТЬ!!! МАТЬ...
(ну не буду всю брань писать — забанят ещё)
Я реально подумал: всё, сейчас как стукнет этим своим посохом, или палочкой — фиг его знает, чем он там голодует — и я на всю ночь в камень превращусь, стоя посреди комнаты.
А мне завтра на работу. Спасибо, не надо.
Уже было однажды. Лужой на полу лежал. Всё, хватит.
Потом весь день на работе сушился в туалете под дуйкой.
Короче, струхнул я. И не стал рисковать.
Просто дал дёру. И пошёл спать.
Я тебе рассказываю, чтоб ты знал — у него, похоже, срыв.
Я, конечно, не эксперт, но, может, ему просто «пожалуйста» сказать надо было?
Не знаю. Может, это вообще я виноват.
В следующий раз — постучи ему заранее, ладно?
А вообще…
Может, в него бес вселился.
А может, просто… творческий кризис.
Ну всё… я уже зеваю. Я ушёл.
Утром зайду — проверю его.

Говорят, когда она пришла к шаманам, была молода и прекрасна. Но сердце её уже было занято. Она любила человека, которого считала идеалом — умного, сильного, гордого. Он не смотрел на неё, будто был выше любви. Не делал шагов навстречу. Не звал. Не отвечал.
Тогда она решила сварить зелье — то, что не удавалось никому. Найти формулу идеального чувства. Такого, которое заставит полюбить — даже если раньше не замечал. Не испугаться. Не убежать. Остаться.
Шаманы сказали:
— Мы можем указать путь.
— Но на нём можно потерять всё.
Она согласилась.
Много зим и лет прошло. Она ночами кипятила котлы, шептала над травами заклятия, оставляла голос в дыму. Пальцы горели. Тело увядало. Разум трещал от напряжения. Но однажды зелье родилось. Совершенное. Живое.
Оно не просто влюбляло. Оно превращало человека в того, кто любит — без страха, без условий… и без воли.
Одно условие, что делало зелье опасным:
выпивший навеки привяжет душу к первому, на кого упадёт его взгляд.
Она пришла к нему и сказала, что это игра. Шаманская рулетка. Надела ему на глаза свой платок. Повесила на шею чайник — как положено по обряду. Он вслепую выбирал травы, клал их в котёл. Никто не знал, что получится — в этом была суть ритуала.
Но она заранее подменила всё. Она знала, что делает.
Когда зелье было сварено — он выпил. Поставил чашу на стол. Сделал глоток. Задумался. А потом сказал:
— Ты, наверное, подмешала мне зелье правды? — Он усмехнулся. — Только так можно объяснить, что я сейчас скажу.
Она застыла.
— Я люблю тебя, — произнёс он. — Просто… не знал, как признаться. Не мог, пока ты смотрела. А сейчас… я не вижу тебя. И это — облегчение. Поэтому говорю: я люблю тебя.
Он потянулся к платку.
— Хватит уже этой игры, ладно? Я хочу видеть. Тебя. Сейчас.
Она перехватила его руку.
— Не надо...
— Почему?
Она прошептала:
— Потому что ты уже выпил зелье любви.
Он замер.
— Этого не может быть. Его никто не мог создать.
— Я смогла, — тихо сказала она.
— И если ты откроешь глаза — оно подействует. Ты полюбишь первого, кого увидишь. Без сомнений. Без свободы. Навсегда.
Он молчал.
— Но я уже люблю тебя, — сказал он. — И без зелья.
Она смотрела на него. Её пальцы дрожали.
— Именно. А если ты посмотришь на меня сейчас — эта любовь станет другой. Вечной. Но уже не твоей. А я не хочу быть иллюзией в твоём сердце. Я хочу быть выбором. Живым. Настоящим.
Она склонилась к нему. Коснулась лбом его лба. Поцеловала — с дрожью, со слезами.
— Прости, — прошептала она. — Я не могу позволить тебе открыть глаза. Я слишком долго шла к твоей любви.
Она отпустила его руку. И ушла.
Он не стал её звать. Он всё понял — ещё до её слов. И не снял повязку.
Говорят, он так и сидит в той комнате. С платком на глазах. С чайником на груди. Ожидая, что однажды дверь откроется — и это будет она. Настоящая. Без зелий. Без иллюзий.
Просто — она.
Платок закрыл глаза. Но не сердце.

Отель 29,5 Шаманов.

Раннее утро.
Город тянется, как тесто на пирог: пахнет хлебом, тревогой и туманом.
Воздух густой, как суп — с привкусом пряностей и чего-то неясного, словно кто-то добавил в него ложку беспокойства.
Каменная площадь дрожит от шагов. Пёстрые прилавки, торговцы, крики детей — всё замирает, будто сцена в театре, когда из тумана выходят ОНИ.
— Генри — в шаманской юбке, с бубном и раскраской, будто его посвятили против воли.
— Лили — с антигравитационной причёской, победившей фен, и выражением «я вас всех насквозь вижу».
— Лукас — в длинном пледе, из которого самодовольно выглядывает хвост.
С рынка доносится дрожащий голос:
— Кто-то идёт… из отеля! Они идут сюда!
Город впадает в панику.
Ставни — хлоп.
Таблички «Открыто» синхронно переворачиваются на «Закрыто».
Голубь разворачивается в воздухе и исчезает в тумане.
Машины резко срываются с места и исчезают в переулках. Люди разбегаются — кто в подвал, кто в магазин, кто просто орёт и бежит, не глядя, за угол.
На крыльце одного перекошенного магазинчика с надписью «МЯСО», углом вросшего в землю, мирно дремали две собаки.
Увидев приближающуюся троицу, они взвыли, заскулили — и дали такого стрекоча,
что пыль встала столбом, а сами, поджав хвосты, исчезли, будто увидели саму Смерть… в тапках.
Улица пустеет буквально за секунду, как будто сам город втянул своих обитателей обратно внутрь себя.
Троица останавливается в центре площади.
Тишина.
Ветер носил по площади пакет: «Спасибо, что выбрали нас»,
и банку «Тюлька в томате — минус 30%».
Из всего города не двинулся только один житель города.
На открытом балконе второго этажа — мужик в спортивках. Пузо. Засаленное кресло. Майка растянутая. Бутылка пива на животе.
В одной руке — чипсы, которые он жует вместе с пакетом, с яростью.
— НУ, БЕЙ ЖЕ, БЕЙ!!! — орёт он в сторону телевизора.
— Да… — оглядывается Генри. — Наверное, всё-таки стоило переодеться.
— Хотя есть плюсы, — добавляет. — Парковка свободна.
— И очередей в магазинах нет, — кивает Лили.
ПЛЯМС. Яйцо прилетает Генри прямо в лоб.
Желток медленно стекает по носу, как откровение.
Лили и Лукас переглядываются и захлёбываются от смеха.
— Это что, крещение? — хмыкает Лукас.
— Ага. Только шаманское, — отвечает Лили, оглядываясь. — Похоже, проверяют, не демоны ли мы…
— И вам доброе утро, дорогие жители прекрасного города… — произносит Генри, не поднимая головы.
С балкона доносится крик:
— ГОООЛ!!! А теперь ЖАРЬ их, как наших на ЕВРО!
Мужик вскакивает, размахивает руками, как тренер на последней минуте матча.
Лукас только успел выдохнуть от смеха над Генри —
ШМЯК. Помидор прилетает ему прямо в щёку.
Телевизор заорал ещё громче:
— ДААА! БЕЙ УЖЕ!!! ГОООЛ!!! УРААААААААА!!!!!
— Он даже не замечает, что город в осаде… — Лили поднимает взгляд.
— Он вне времени, — констатирует Лукас.
— Футбол — это параллельная вселенная, — кивает Генри. — А он, похоже, член клуба «Сведомые уже в пиве».
Лили бросает взгляд на крышу.
Там дети дерутся за корзину с яйцами.
— Они что, делят очередь бросать в нас?.. — удивляется она.
— Всё по пророчеству… — почти шепчет Генри с благоговейной интонацией. — Когда яйцо летит раньше слова — знай, оно скоро окажется у тебя на лице.
— Генри, тебя, по-моему, конкретно шибануло тем яйцом, — качает головой Лили.
— Интересно… — задумчиво говорит он, — а чем тебя будут крестить?..
ФЮХ — свист в воздухе. Лили инстинктивно скручивается, как кошка на автопилоте.
— ОК. Что-то длинное и зелёное… — констатирует она.
ШЛЁП. Огурец летит в сторону Лукаса — но не долетает.
Хвост выныривает из-под пледа и ловит его на лету. Резко, точно. Как хлыст. Или боевой змеевик.
Секунда тишины.
Лукас моргает.
— Он… поймал огурец?..
Хвост гордо поднимает трофей.
Изгибается. Будто кланяется публике.
— Ну вот, — хмыкает Лили. — Теперь точно ясно, кто у нас в команде с боевыми навыками.
Из ниоткуда раздаётся голос — почти пророческий, почти театральный:
— ОНИ НАСТОЯЩИЕ!!! МОЖНО ВЫХОДИТЬ…
Ставни приоткрываются. Люди выглядывают. Улица понемногу оживает.
И вдруг — старческий голос, хлёсткий, как мокрое полотенце по спине:
— ХУЛИГАНЬЁ!!!
Лили оборачивается.
Из-за угла появляется старушка: потрёпанные тапки, платок на голове — как шлем у военврача, взгляд — как рентген с претензией.
Идёт прямо к ним, словно на парад по случаю апокалипсиса.
— Вот-вот. Посмотрите на них. Где их родители?.. — бормочет Лили, пятясь чуть назад.
На полпути старушка замечает огурец в хвосте Лукаса.
Хвост замирает, сжимает добычу крепче.
Секунда напряжения. Кто-то моргнул — и всё началось.
— А ну отдай, зараза хвостатая… — шипит старушка.
И, не дожидаясь ответа, выхватывает огурец с боем — как будто спасает боеприпас из лап вражеской разведки.
Хвост дёргается, сражается... но в итоге уступает, будто обиженный кот, у которого отобрали колбасу которую только, что стащил сто стола.
Она отходит на шаг, прижимает огурец к груди.
— Всё переводят на вас ПРОДУКТЫ, паразиты… Яйца, помидоры, огурцы…
— А этот я заберу. На салат.
Затем, неожиданно, она подходит ближе, прищуривается, сжимает огурец, как свечку, и делает крест в воздухе:
— Нечистая вас с миром и от дурного! — бормочет. — Да покинет вас, чего бы там в вас ни сидело.
— Нас только что перекрестили… огурцом? — моргнула Лили.
— Это огуречный экзорцизм, — кивнул Генри. — УХ, после такого в нас ни одна зараза не задержится. Наверное.
Лукас поправил очки хвостом, вдавив их себе в переносицу.
— Ну вот, теперь мы официально очищены. Осталось только печать на лоб и справку из потусторонней регистратуры.
— Етресните меня бубном… — устало выдохнул Генри, глядя в небо. — Что вообще происходит?..
— Тебя уже треснули! И прямо в бубен! — крикнул кто-то из толпы.
— ОК… Всё. Можно теперь просто в булочную?.. — Лили вытирает щёку.
— Если нас туда вообще пустят… — вздохнул Генри.
Он повернулся к Лили:
— Слушай, у тебя ведь был тот номер… С того листка, что ты вытащила в гробнице?
— Ага, — кивнула она. — Я же говорила, это номер архива.
— Прекрасно. Тогда идём. Прямо сейчас.
Он расправил плечи, будто накинул на себя броню.
— Надо выяснить, что за номер. И что там прячется. Пока не подвезли ещё боеприпасы — давим на педали.
Лили бросила последний, полный тоски взгляд на булочную.
— Ну вот, опять. Только захотела мак… — вздохнула, подняла с пола фен и добавила:
— Пошли, недошаманы.
— Надеюсь, в мэрии нас хотя бы не закидают яйцами… — буркнул Лукас.

Отель 29,5 Шаманов

Дверь мэрии клацнула за троицей, и старое здание вздохнуло, будто готовилось к очередной порции странных гостей.

За массивной стойкой — мэр Георги Шишков: шаровары, на груди болтается орден из чайных ярлычков, будто выслуженный за боевые чаепития, а поверх одежды — мантия из старой занавески с гербом города: чайник, переливающий воду в пустоту. Взгляд — как у кота-скептика, который видел все семь жизней сразу.

— Это кто у нас такие? — лениво щурится.

— Мы… это… хотели бы взглянуть дело… э-э… GT-142307, — робко начинает Генри.

— Обращение GT-142307? Запросто! — мэр расправляет плечи. — Пишите заявленьице. Вон там, стол, бумага. Всё, как у людей.

Троица обменивается полными облегчения взглядами: «Ну надо же, так просто!…» — и почти бегом к указанному столу.

Стол накрыт идеальной белой скатертью. Посередине — картонная коробка с гордой надписью «КА-РА-НДА-ШИ».

Лили хватает первый попавшийся карандаш, будто трофей — и… грифель отваливается.
Берёт второй — тот уже сломан пополам.
Третий… четвёртый… всё — обломки.

Лили нахмурилась, заглянув в коробку:

— Э-э… А почему все карандаши сломаны?.. — спрашивает вслух.

Сбоку Генри, наклонившись, указывает на дно:

— Смотри… там написано.

Жирным, размашистым почерком:

«ЧТОБ НЕ ПИСАЛИ ГЛУПОСТЕЙ»

Генри зачитывает вслух, тоном, как будто это статья из конституции:

— «Чтоб не писали глупостей».

Пауза. Троица переглядывается.

Из-за стойки вдруг слышится сдавленный хрюк.
Это мэр. Он еле сдерживает смех, потом не выдерживает — и взрывается в полный голос:

— Ха-ха-ха! Сработало опять!
— Обожаю этот момент… Прямо как укус утренней глупости.
— Каждый раз одно и то же, а веселит — как в первый раз.

Я перестал быть писателем...

Я начал писать почти случайно.
Без плана. Без ясной цели.
Скорее как способ отвлечься. Или спастись.Или бегство

Поначалу это казалось безобидным.
Обычным занятием.
Иногда — надоедливым.

Я думал:
Зачем мне ещё это?
Ещё один голос в голове,
ещё один путь,
ещё один внутренний шум.

Я пытался отдалиться.
Закрывал ноутбук. Убегал от слов.
Делал вид, что мне всё равно.

Но с каждым разом это чувство становилось чётче.

Они приходили.
Образы. Состояния. Части чего-то большего.
Один сменял другого.
Они не представлялись.
Не просили внимания.
Просто были.
Были возле.

Иногда, когда все уже спали,
я чувствовал:
кто-то сел рядом.
Тихо. Без шума.
Просто сидит. Наблюдает.
Не мешает.
Присутствует.

Они приходили ночью.
Иногда оставались.
Иногда уходили, не сказав ни слова.
И я привык к этому —
почти не замечал.

Но однажды —
я почувствовал дыхание.
Слишком близко.
Как будто он был совсем рядом,
настолько, что нельзя было больше делать вид, будто это просто ощущение.

Я знал:
он уходит.
Очередной.
Как и все до него.

Но в этот раз —
я взглянул в его сторону.
Он остановился.
Как будто заметил, что я его вижу.
Встал.

Я взял его за руку.

Он замер.
И медленно повернулся ко мне.

Мы встретились глазами.
И в тот момент я провалился.
Не в страх. Не в иллюзию.
В себя.

В его взгляде я увидел — себя.
Того, кого избегал.
Того, кто всё это время ждал,
чтобы я наконец сказал:

«Я вижу тебя.»

И вот тогда —
Я перестал быть писателем...
Я стал слушателем.
Сначала — было эхо.
Далёкое, глухое.
Словно кто-то звал сквозь пещеру,
через стены, через время.
Я не понимал слов.
Только звуки.
Чужие. Тревожные.
Шедшие на обгон —
то справа,
то слева,
то сквозь грудную клетку.

А потом —
они начали шептаться внутри.
Тихо. Осторожно.
Фразы, которых я не ждал.
Обрывки. Намёки. Фрагменты.

Я стал прислушиваться.
Не всё понимал.
Иногда ловил только интонацию.
Иногда — только паузы между словами.

Но с каждым днём —
их речь становилась яснее.
Сначала — полупредложения.
Потом — строки.
А потом…

Они начали говорить — моим голосом.
Но знали то, чего я не знал.
Писали то, что я боялся сказать.

И с этого момента —
я уже не ждал образов.
Я ждал гостей.
Моих.

Они приходили разные.
Скованные. Разбитые.
С тяжёлым взглядом. С недоверием.
Некоторые — чужие самому себе.
Иногда — смежные, размытые,
словно с других берегов.

Но я ждал их всех.
Каждого.

Я готовил для них стул рядом.
Они садились. Молчали.
Я наливал чай — и мы писали.
Вместе.

Я слушал.
А они рассказывали мне —
как всё было на самом деле.

И я перестал быть писателем...