Комната правды. Часть вторая⁠⁠

Часть вторая. Заваренная передача

Пять мотоциклов. Кювет, два забора, река и одна могила.

Это всё та же комната правды. Только в ней была дверь в гараж. Тут то, о чём я молчал в первой части. Железо, скорость и единственный человек, который был за меня.

1. Дельта

Первое, что в моей жизни было по-настоящему моим, мне подарил человек, который сжигал жуков в железной банке.

Дядя. Тот самый, с крематорием. У него была страсть к мотоциклам, скорости и всему, от чего у нормальных людей потеют ладони. Видимо, по наследству досталось мне.

В первом классе он подарил мне мопед «Дельта». И сделал из него байк. Бак-капелька, как у чопперов. Вилку вытянул вперёд вставками и наварками. Покрасил и нанёс на бак по трафарету огонь.

Огонь. Ну конечно.

А ещё он заварил мне рычаг переключения передач. Намертво. Ехала только первая. Дядя знал меня и знал, что на второй я куда-нибудь влечу. Единственный взрослый, который думал о моей шее наперёд, — и сделал это сваркой.

Пол-литра восьмидесятого в баке. Торохчу. Выезжаю от дома в горку. Наверху зачем-то решаю развернуться. Габаритов я не чувствую. Первый поворот в моей жизни заканчивается в кювете на другой стороне дороги.

Ободрался. Испугался. Мопед цел, я цел. Две недели катался на одной скорости, потом выпросил вторую. И пошла жара.

2. Восход

В девять я продал «Дельту». Улетела моментально, она была идеальной. На мотоцикл не хватало, и я колымил: уголь старикам, снег, дрова — если не в лесу с отцом. Свободного времени у меня не было никогда. Мечта была всегда.

Накопил тысячу семьсот. «Восход-3М». Утопленник. Палец в поршне звенел, выхлоп дырявый, грохотал так, что слышала вся деревня. Мне было плевать. Я мчал домой.

До первого поворота. Девяносто градусов. В поворот я не вписался. Вписался в штакетник, который стоял там веками и простоит ещё столько же.

Год я катался и год его чинил. Сам. Перебрал корзину сцепления. Располовинил двигатель, чтобы добраться до коробки передач. Сделал поршневую. Подкрасил, привёл в вид. Утопленник снова стал мотоциклом.

И я его продал. За три с половиной. Вдвое дороже, чем купил.

Купил утопленника за тысячу семьсот. Поднял со дна своими руками. Продал за три пятьсот. Навар — тысяча восемьсот. Мне десять.

Первый в жизни бизнес я сделал на утопленнике. Руками, которые к десяти годам уже умели разбирать двигатель и не умели, чтобы их кто-нибудь держал.

3. Юпитер

После «Восхода» захотелось мощнее. Быстрее. Голова дурная покоя не давала.

Взгляд упал на «Иж Планету-5» одного парня. Он его не продавал. Из живых нашёлся только «Иж Юпитер-5». Два горшка, скорость, мощь — и люлька в подарок. Состояние отличное: впускные и выпускные расточены, зажигание выставлено идеально. И главное — воздушная вилка и новые крутые амортизаторы.

Первый парень на деревне был готов к очередному покорению кюветов и заборов.

Сказать, что родителям не нравилось моё увлечение, — ничего не сказать. Отец в моих ремонтах не участвовал. Ни разу не подошёл, не подал ключ, не спросил, что я там делаю. Мать выгоняла со двора: видите ли, воняет бензином и маслом. Свиным говном не воняло, а бензином воняло. Разделял мой интерес только дядя.

С «Юпитером» связаны случаи, которые изменили моё отношение к скорости.

Прав у меня, как у любого деревенского мотоцикловода, не было. Усы и хвост — вот мои документы.

Катаюсь по деревне. За мной увязываются гаишники. Обычно они пошугают и отстают — поиграли в закон и поехали дальше. Эти упёрлись. Видимо, день был скучный.

Мчу по центру. Проезжаю мост через реку, ухожу направо. Там уже не дорога, а проулок без всякой отсыпки. Ручку газа выкрутил до упора. Сзади в рупор орут страсти и требуют остановиться. А я не остановлюсь. Мне всю жизнь орут. Остановиться — значит снова стоять в углу.

Проулок сужается. Начинается трава.

Впереди река. И обрыв.

Бью по тормозам. На траве сцепления никакого: как шёл накатом, так и иду. Положить мотоцикл набок не хочу — жалко. Свою шкуру не жалко, а железо жалко. Надо было положить.

Пять секунд. Обрыв. Полёт как в кино. Мотоцикл — бульк. Следом рядом ныряю я.

Вода холодная, мутная, во рту ил и бензин. Выныриваю. Наверху, у края, стоят двое в форме. Смотрят. Живой — и ладно. Развернулись и уехали. Никто не спустился. Ни «как ты?», ни протокола. Гнали меня до обрыва ради порядка, а у обрыва порядок кончился.

Только потом я заметил, что распорол ладонь. Кровь в воде, кровь на руле. Ссадины, и, как выяснилось позже, трещины в рёбрах. Мелочи. Дышать больно — значит, дышу.

Мотоцикл вытаскивали всем ближайшим двором и ребятнёй. Чужие люди лезли в воду за моим железом. До дома я катил его долго. Тяжело и мокро. Каждый вдох — ножом под рёбра. Заводить не стал: побоялся. И правильно, воды он нахватался прилично.

Отец уже откуда-то знал. В деревне новости бегут быстрее мотоцикла.

Доброго ничего не сказал. Не «живой?». Не «покажи руку». Орал, что деньги на ветер. Что его не починить. Что я в очередной раз болван.

Я стоял мокрый, с распоротой ладонью, и молчал. Считал. Сколько стоит мотоцикл. И сколько, по его мнению, стою я.

Выходило, что мотоцикл дороже.

Утопленника я когда-то купил. Теперь сделал своего. Отец смотрел на нас обоих одинаково.

4. Планета

Эта история — поучительная. Про то, как делать нельзя.

«Юпитер» я поднял быстро. Разобрал, промыл, продул, собрал. Зажигание помог выставить дядя. Утопленник снова поехал.

Прошёл год. А «Планета» из головы не выходила. Та самая, которую парень не продавал.

Я собрал четыре тысячи и поехал к нему. Меняться. «Юпитер» плюс доплата.

Убеждал я его своим пылким нравом. И ещё десятью пацанами, которые приехали со мной.

Называйте как хотите. Тогда я называл это «договорились». Сейчас называю как есть: давление. Принуждение. Толпа за спиной — аргумент, против которого не спорят. В какой-то момент у меня даже мелькнула мысль: а зачем отдавать «Юпитер»? Хватит с него и денег. Мысль была короткая и подлая. Совесть, какая-никакая, её задавила. Но мысль была. Я её помню.

Я был ещё пацаном, а уже знал, как это работает: кто сильнее, тот и прав. Меня этому учили дома. Кочергой. Я просто выучил урок и пересказал его другому.

«Планета» стала моей. Я был доволен.

Только как она нехотя ко мне пришла, так нехотя меня и возила. С ней всё время было что-то не так. Ломалась. Работала как попало. Глохла, когда не надо, не заводилась, когда надо. Я проклинал того парня, будто это он мне её подсунул, а не я у него её вырвал.

Железо не обманешь. Оно помнит, как его взяли.

Кульминацией стал очередной забор. Не штакетник — этот не простил. Куча переломов. Больница.

И очередные пиздюли от родителей. Хорошо, что только словесные. По сломанному кочергой было бы не так уж приятно.

Хотя, если честно, в тот раз я бы даже не обиделся. Впервые я получил за дело.

5. Планета Спорт

Последняя история уже не про мой мотоцикл. Про дядин.

«Иж Планета Спорт». Кто разбирается в мотоциклах, тот поймёт, что это за зверь, особенно в идеальном состоянии. Трогаться — только со второй. По деревне он не ездил, а летал. Как реактивный.

Дядя гонял на нём до первых снегов. Каждый год. Экипировка классная, шлем дорогой, очки, всё как надо.

Не помогло. На ста пятидесяти экипировка превращается в дорогую упаковку. Мешок для костей с логотипом.

Так и случилось. Не справился с управлением или виноват был кто-то другой — неважно. Скорость снимает все вопросы.

Я тогда две недели как жил в городе. Новая койка в интернате, чужие люди, гипс на правой руке, который чешется так, что хочется содрать его вместе с кожей. Я только-только начал верить, что всё, вырвался. Что дом остался в ста километрах и больше меня не достанет.

Достал.

Узнал я не от своих. К другу, с которым мы вместе учились в лицее, каждую неделю приезжали родители. В этот раз они привезли ему еду, а мне — новость.

Мои мне не позвонили.

Город X. Сентябрь.

Дядя разбился.

Единственный из родственников, кто был за меня. Единственный, с кем я попрощался.

Попрощался — и уехал. А он остался. Остался — и разбился.

Рассказать некому. Здесь никто не знает, кто такой дядя. Здесь никто не знает, кто такой я.

Ночью смотрю в потолок. Сосед храпит. За стенкой кто-то ржёт. Жизнь не остановилась. Ей плевать.

— Тебе тоже плевать. Ты сильный. Ты из комнаты правды. Тебя кочергой не сломали.

— Плевать.

— Вот и молодец.

— Не плевать.

— Заткнись. Сильные не ноют.

— Я не ною.

Я и не ныл. Лежал на спине и смотрел в потолок. Слёзы текли сами — по вискам, в уши, на подушку. Ни всхлипа. Ни звука. Сосед храпел дальше. Никто не узнал.

Плакать молча я научился давно. Дома громко было нельзя.

Внутри становилось пусто. Не больно — пусто. Как будто кто-то вынул из меня кусок, а дыру оставил.

На месте дяди теперь пустота. Она размером с человека. И она не заживёт, как рука.

На похороны я не поехал. Не смог. Лежал, ходил на уроки, ел, не чувствуя вкуса. Всё, на что меня хватало, — не развалиться при чужих.

— Ты должен был поехать.

— Знаю.

— Тогда почему?

— Потому что там он лежит, а не едет.

Он был единственным человеком из родни, который был мне опорой. Примером. Скажу так: плохой пример — тоже пример.

Я злился. На него — за то, что гнал. На себя — за то, что уехал. На деревню — за то, что она всегда забирает своё. На скорость, которую он мне подарил вместе с «Дельтой», как будто это подарок, а не приговор.

Я всю жизнь резал лишнее. Сучья, ветки, всё, что держит.

Его я резать не собирался.

Его срезали без меня.

Груда железа, которая была мотоциклом, до сих пор лежит в гараже. Можно ли её восстановить, я не знаю. В тот гараж я не могу зайти до сих пор. Там пахнет бензином и маслом — тем самым запахом, за который мать выгоняла меня со двора. Только теперь он пахнет не свободой.

Ты заварил мне вторую передачу, чтобы я никуда не влетел.

Себе ты не заварил ничего.

Ты показывал мне, как жук рассыпается от тычка палкой. Ты забыл сказать, что это не про жуков.

Ты научил меня скорости. Спасибо. Тормозить я учился сам — на кюветах, заборах и на тебе.

В моей памяти ты остался тем, кто показывал крематорий и делал из «Дельты» чоппер.

Всё остальное — груда железа в гараже. Я туда не хожу.

Продолжение следует...