olegdivov

olegdivov

На Пикабу
поставил 0 плюсов и 0 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
6659 рейтинг 999 подписчиков 304 комментария 29 постов 17 в горячем
145

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В СССР

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В СССР Литература, Писатели, СССР, Длиннопост

Мне бог послал секретаршу по имени Рут, и я до сих пор не знаю, что делать, если надо сказать, чтобы поговорили с Рут.

К.Федин — К.Симонову



В начале 1952 года главный редактор «Литературной газеты», знаменитый поэт и драматург Константин Симонов, сдает в журнал «Новый мир» первую часть романа «Товарищи по оружию». Главреду Твардовскому текст нравится, но — хорошо бы рукопись прочел Федин. Этого хочет и сам автор.

Зачем?!

Разве нужен какой-то еще советчик профессионалам такого уровня, как Симонов и Твардовский? Они сами редакторы, да не простые, а главные. Чего вы тянете резину, если текст вам по душе: отправляйте его на верстку, и дело с концом. Публика будет счастлива, автору начислят гонорар, коллектив журнала честно отработает зарплату, делов-то.

Страна получит новое произведение, безупречно советское и патриотичное, во всех отношениях полезное, особенно для молодежи.

Верно?

Да, «Товарищи по оружию» — первый опыт Симонова в крупной прозе, но сами подумайте: разве он к тому моменту писать не умел? В пятьдесят втором Симонов — ослепительно яркая звезда советской литературы. Его стихи знают наизусть, пьесы идут по всей стране, уже три фильма снято по его сценариям; он еще и журналист, каких в СССР по пальцам сосчитать, имея в виду и популярность, и что человеку позволено. Кстати, журнал «Новый мир» Симонов четыре года возглавлял прежде Твардовского.

И рассказы его недурны, а некоторые так просто хороши. Что ему стоит, с его-то опытом, роман сочинить, тем более, про войну, вот уж симоновская коронная тема.

Куда ему этот Федин?

Да вы просто их сравните: молодую прекрасно образованную советскую звезду, которой все дороги открыты — и беспартийного дедушку с мутным прошлым, да еще без профильного диплома (и, кстати, без диплома вовсе).

Нет, вы сравните.

Константин Симонов. 37 лет. Мать — княжна Оболенская, отец — царский генерал. Образование: Литературный институт и аспирантура ИФЛИ. Орден «Знак Почета», шесть (!) Сталинских премий за литературные достижения (боевые награды не считаем). Официальный статус, напомним: главный редактор «Литературной газеты».

Как говорится, «жизнь удалась».

И Константин Федин. 60 лет. Из саратовских мещан. Образование: три курса коммерческого института. После революции — журналист, писатель, редактор. В 1921-м вышел из РКП(б), заявив, что партийные обязанности мешают «все силы отдать писательству». И немедленно встрял в группировку «Серапионовы братья», провозгласившую такую оголтелую аполитичность («Я не коммунист, не монархист, не эсер, а просто русский» (с) Зощенко), что уже к концу тридцатых даже упоминания о «серапионах» стёрты из советского информационного поля. А сказать открыто, что этих вольных российских эстетов опекал буревестник революции Горький, было вообще за гранью инстинкта самосохранения.

Именно за такие поползновения в мемуаре «Горький среди нас» Федин пережил травлю сразу после войны: ему вменили «искажение образа Горького» и излишне комплиментарные портреты кого не надо. Тем не менее, Федина отнюдь не расстреляли два раза, а дали ему два ордена Трудового Красного Знамени. Официальный статус: руководитель секции прозы Московского отделения Союза писателей СССР. Так-то.

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В СССР Литература, Писатели, СССР, Длиннопост

Ларчик просто открывался. Дедушка Федин был — сильный и умелый словесник, которым восхищались такие разные люди как Замятин, Ахматова и Пастернак; его целый Бунин держал за равного (ну, хотя бы делал вид). Федин вообще фигура драматическая: недопонятая, трактуемая однобоко, и потому в наши дни заплёванная. Ну, это дело житейское: и не в таких плевали либералы, встав у руля литературного процесса. И нас еще заплюют, если заметят, конечно. И пускай. Валяться в одной луже с Достоевским и хотя бы тем же Фединым — кто-то против?..

Ладно, мы сейчас тоже о грустном, но другом — о качестве текста.

Как вы уже наверное догадались, Константин Федин был известен в кругу коллег способностью развинтить любую писанину на запчасти и объяснить, что с ней не так, и что не так с ее автором. Громкая (международная!) писательская слава Федина осталась в двадцатых-тридцатых, зато в ипостаси редактора-составителя, консультанта, наставника молодых и вообще Старого Мастера, а иногда доброго волшебника, ему мало нашлось бы равных.

Симонов с Твардовским именно потому и хотели показать текст Федину: они были профессионалами.

Будущие «русские советские классики» твердо знали, что создание художественной литературы это (сколь бы ни корбило некоторых читателей от моего определения) сумма технологий. Вернее, две группы технологий, которые писатель должен освоить. Первая — как собирать слова в такие цепочки, что обеспечат правильную упаковку и эффективную передачу смыслов. Вторая — как сделать из себя человека, способного уверенно овладеть первой группой и не ронять планку качества.

Велик соблазн небрежно бросить: мол, все-таки, речь о пресловутых «продвинутых технологиях, неотличимых от магии». Но, извините, настоящая магия слова начинается там, где вступает поистине умелый шаман. И самое изысканное литературное колдовство зачастую выглядит на письме вовсе не бисерным плетением словес — а, напротив, смотрится столь незатейливо, что публика морщит нос, не различая, какая трудная работа стоит за «неслыханной простотой». Обычно в пример я ставлю повесть Курочкина «На войне как на войне», где обманчивая скромность синтаксиса может здорово сбить с толку; а ведь это шедевр, и подумать страшно, какими мучениями добыта автором воздушная легкость слога.

Главная опасность тут — можно заиграться и «пересушить» текст до состояния шершавой заурядности. По иронии судьбы, именно перегнув эту палку, сам автор словосочетания «неслыханная простота» окончательно запорол и без того далекий от идеала роман «Доктор Живаго».

Но среднему автору до той живаги было и будет — до Луны пешком. При взгляде на типичный нынешний текст, ничто кроме извечного «мы ленивы и нелюбопытны» не мешает читателю поднапрячься да прочесть страницу-другую вслух — и ужаснуться тому, как уныло скрипят песком на зубах строки. С каким неуважением к русскому языку и конкретно к тебе, любимому, дорогому нашему читателю — ах, как благодарил тебя автор, рассыпаясь в дифирамбах на сайте самиздата! — это сделано.

Но если, допустим, в девятнадцатом веке корявость и невычитанность прозы худо-бедно объяснялась хотя бы отчасти тем, что литературная индустрия только вставала на ноги, то в двадцать первом беда другая. Увы, хорошо отработанная за полтораста лет технологическая цепочка безнадежно порвана в нескольких местах.

Нынешний роман в принципе никогда не «вылёживается» (а ведь рукопись надо выдержать в столе хотя бы полгода); редактируется он в лучшем случае самим автором, которому, увы, наступило на ухо крупное млекопитающее семейства медвежьих; и, что самое страшное, мы ударились в такую махровую ересь как «бета-тестинг» на читателях, чего делать нельзя вообще — не должен читатель видеть черновик ни при каком раскладе. Но весь самиздат и жив-то, собственно, монетизацией «проды», являющей собой, как правило, непростительно грязный черновой материал. На этом писательском навозе самиздат расцвел.

И цветет теперь, и пахнет.

В общем и целом современная русская проза, что откровенно коммерческая, что с претензиями, существует точно как ее припечатал Ленин сто семнадцать лет назад — исходя из «старинного полуобломовского, полуторгашеского российского принципа: писатель пописывает, читатель почитывает».

И не потому что писатель такая ленивая тварь (хотя куда без этого, чего уж там, поглядите хоть на меня), а просто, как метко сказано Лениным в той же статье, «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Общество переехало в интернет — и само не заметило, как интернет навязал ему абсолютно перверсивную модель потребления текстов, а общество ничтоже сумняшеся навязало этот квир своим писателям.

И те вываливают на публику черновики, наструяченные, в самом лучшем случае, чистым беспримесным канцеляритом. А публика — хавает и восхищается.

Только не надо думать, будто в Советском Союзе такой содомии не было; еще как было, просто ее считали делом полупочтенным и уж точно не нормой. Почти каждому случалось халтурить, вынужденно (текст нужен вчера) или намеренно (да пошло оно все к черту), но это звали именно халтурой.

А когда обстоятельства позволяли спокойно, без авралов, сделать из текста вещь — советские писатели шли строго по технологии. Давали рукописи вылежаться и тем временем искали «свежую голову».

Твардовский еще и подтолкнул Симонова к хорошему технологу.

И был более чем прав.

Под пристальным холодным взглядом Федина проявилось много неожиданного: того, что смутно чуяли оба Главных Редактора Нового Мира И Всего Такого, но сами не могли сформулировать. Для чего и позвали Старого Мастера. Он все понял и очень деликатно объяснил.

Ну, что значит «деликатно»... С легким недоумением, поскольку явно ждал от автора большего и лучшего. Но, типа, видали мы и не такое, а парень ты хороший, ориентируешься в целом правильно, из тебя будет толк.

А мог бы за шкирку — хвать, и — носом его, носом.

«...При первом чтении письма Федина, — вспоминал Симонов, — мне показалось, что при всем своем доброжелательстве он был достаточно строг ко мне, и я с благодарностью воспринял эту строгость. Лишь много позже я понял, что в своих оценках некоторых сторон моего сочинения Федин был тогда скорее благоразумно снисходителен... В сущности, он требовал от меня только такого, что, приложивши старания, я был в силах сделать в то время. А ведь куда как просто было бы, не вдаваясь в подробности, потребовать от меня того, чего я не в силах был тогда сделать. На это, наверное, не понадобилось бы и двух страниц».

Федин потратил на разбор текста двенадцать больших листов, плотно исписанных с двух сторон.

Неспециалисту трудно наверное понять — как это у Симонова, который из своих тридцати семи лет почти двадцать (!) писал и публиковался, вскрылись нелепые ошибки, характерные для писателя, только-только входящего в профессию.

Отдадим Симонову должное, он на тот момент уже понял, что прозаический текст это ритм. Но ему пока невдомек, что прозаический текст это еще и звук.

Не слышит он музыку русской речи в прозе. Что-то такое начал подозревать, но в основном — не слышит. Более того, стараясь принудительно ритмизировать текст (чисто поэтическими инструментами, вот уж общая беда всех поэтов, идущих в прозу) в тех местах, где, как ему кажется, без ритма совсем никуда (а на самом деле там проблема со звучанием), Симонов мимоходом окончательно портит звук.

Надо сказать, постигая «сумму технологий» дальше, автор может допрыгаться до такого просветления, что чувствовать ритм и понимать звук — развлечение для «чайников», а настоящему колдуну яснее ясного: текст это вообще графика. Тут автор обычно пугается: а я в порядке?

Нет, все нормально. Значит, тебе уже не надо текст слушать, ты наконец-то научился его видеть.

То, что в случае Симонова прозрение сильно запоздало, вовсе не удивительно. У молодого Симонова была довольно суматошная, плотно насыщенная событиями жизнь, в которой он далеко не всегда принадлежал себе. Хватит и того, что с 1939-го ему на плечо легла портупея, а на голову посыпались военные приключения. Тем не менее, именно в роли военкора Симонов начал экспериментировать с прозой, осторожно, шаг за шагом пробуя уйти от очерков на территорию рассказа. У него получилось, и местами даже здорово. К счастью, от успехов не закружилась голова. Он понимал свою неопытность и был готов учиться дальше.

Правда, его подпортила газетная работа с ее вечной бешеной гонкой. Через год после войны Симонова назначили главредом «Нового мира», и он поначалу взялся за дело лихо, а потом (с возрастом и опытом, когда дошло, каким был лопухом) сгорал от стыда, поскольку «...я тогда был уверен, что нет ничего на свете, чего нельзя сделать за три дня».

Одним из членов редколлегии оказался как раз Федин, тогда-то они и сблизились впервые, — и молодой горячий Симонов удивлялся, чего тот вечно тормозит и копается. А Федин, вместо того, чтобы просто гавкнуть на молодого-горячего (ему бы сошло с рук) — аккуратно подводил неофита к пониманию, как работает журнальная механика.

Мы бы не знали об этом, не расскажи Симонов сам.

И, конечно, мы бы не знали, какой мастер-класс устроил Федин в 1952-м (чуть ниже увидите), не опубликуй Симонов впоследствии фрагменты того самого письма на двенадцати листах. С разрешения Старого Мастера, конечно. А тот сказал: ну, это ведь и правда может быть полезно начинающим авторам, пусть посмотрят... Если ты действительно хочешь.

Симонов действительно хотел. Согласитесь, прекрасное и, увы, редкое качество — когда человек умеет понимать свои ошибки, признавать, исправлять, и без стеснения рассказывать о них тем, кто идет следом. Для пользы дела.

Я знаю множество авторов обоего пола, органически не способных к этому. Будто их, индюков надутых, такими нарочно вырастили, как необходимое условие для превращения в Великого Писателя Земли Русской. Собственно, их так и звали всегда, только в советское время обычно — ВелСовПисами, а в постсоветское — ВэПэЗэЭр...

Итак: что сделал с рукописью Федин? Да в общем-то нормальный, просто очень подробный, «редакторский разбор», когда текст раскладывают на составляющие и анализируют по нескольким линиям: центральная идея, общая связность фабулы и сюжета, отдельно сам сюжет, герои, язык. Тем, кто не читал «Товарищей по оружию» (и не надо, возьмите лучше «Живые и мертвые»), про идеи и героев будет неинтересно. А вот что Федин говорил про язык автора...

Это надо на скрижали.

Это в школе надо проходить.

***

«В прозе можно влиять на восприятие читателя качеством слова не менее, чем в поэзии, — окраской слова, музыкой, ритмом речи, ее строем. Я говорю пошлые вещи, но говорю потому, что мне кажется, Вы не всегда придаете своему орудию должное значение. Надо больше увлекаться самим письмом.

Возьмите одну фразу на странице 81-й — о Маше и Синцове. Какая коллекция деепричастий! «Продолжая сидеть», «продолжая смотреть», «свешиваясь», «двигаясь», «прикрыв», «держась» — все в куче! Не верится, что это одна фраза…

Многое зависит вовсе не от Ваших качеств писателя, но от невнимательности. Язык художника относится к предметам, требующим долгого обдумывания даже от очень талантливого писателя, медлительность тут не в укор и не в умаление таланта. Вы, скажем, совсем не замечаете довольно коварных «сдвигов», получающихся от связи причастий с предлогами — «на», «за», «от»: «от сидевшего», «на стоявшую», «за тянувшимся», «от хлеставшего». Допускается сочетание — «с Ритой». Мне бог послал секретаршу по имени Рут, и я до сих пор не знаю, что делать, если надо сказать, чтобы поговорили с Рут. В «Городах и годах» у меня есть Рита, я порядочно помучился, чтобы ни разу не сказать так, как Вы.

Бросается в глаза, как много употреблено лишних слов. Обычно это мало что выражающие газетные речения, не несущие никакой службы. «В сущности», «тем более», «по меньшей мере», «больше того», «как ни странно», «разумеется»… Художнику не следует допускать широко распространенных фразеологических оборотов, если этого не требует характеристика героев.

Такие выражения лишены иногда просто смысла. «Предельно кратко выраженная сумма взглядов…» — о чем здесь речь? «А пальто стоило целое состояние» — это не дает нужного представления о драгоценности пальто в лагере испанских беженцев, у которых не было ни целого, ни полцелого состояния.

У Вас есть обороты, идущие от ораторских приемов: «…немалая, и даже очень немалая роль…» Очень часто употребляется типично ораторское вводное предложение, начинающееся словами: «а то»: «…если он пишет — а то, что он писал, было…» и т. д. Есть, наконец, своеобразные фигуры кокетства — не могу их иначе назвать: «…умер, и его нельзя возвратить к жизни как раз потому, что он умер». Такая фигура не только алогична, она не остроумна и плоха по вкусу... Или: «представления не мог дать ни один возвышающийся в степи предмет. В степи не было никаких предметов…» При ваших возможностях образно описывать реальный мир нет надобности в подобном кокетстве.

С укоренившимися оборотами, которых мы у себя часто не замечаем, в живой речи, надо вести войну на страницах книг, корчевать их без пощады, иначе они укоренятся и в письме. «По его расчетам, а расчеты у него были всегда точные…» — эту интонацию оратора, говорящего слова, чтобы на ходу выиграть время для мысли, надо упразднить. Когда пишешь прозу, есть время подумать.

У Вас все данные для того, чтобы можно было говорить о стиле Симонова. Этот момент наступит тем скорее, чем медленнее Вы будете работать над манерой своего письма, над фразеологией, языком и словоупотреблением…

Описания надо делать концентрированно: взять главное и поставить в середину, пренебрегая доскональностью, которая иногда появляется либо от незнания, либо вследствие чересчур большого авторского знания предмета. Автору бывает ведь лестно покрасоваться перед читателем своими знаниями, и он начинает выдавать весь товар лицом…»

***

Сейчас, через семьдесят лет, видно, например, что те приемы, которые Федин назвал «ораторскими» и упрекнул автора в кокетстве, это скорее неумелые попытки грубой ритмизации текста поэтическими средствами. Симонов не хотел «сделать красиво», он лишь пытался раскидать по абзацам ясно различимые опорные точки; просто все шло на уровне бессознательного, на голом инстинкте типа «слово хочет встать здесь» — и потому только портило дело, выставляя автора пафосным идиотом.

Скажем ему спасибо хотя бы за то, что он не втыкал такие верстовые столбы в каждое предложение.

И отдельное спасибо за то, что все понял — и сделал выводы.

Индивидуальный «стиль Симонова» никогда не проявится даже вполовину так ярко, как можно говорить, допустим, о стиле, которым сходу заявил о себе почти что ровесник нашего героя Солженицын (и все растратил, когда осознал себя ВПЗР; едва автор становится ВПЗР, тут литературе конец). Но год от года звучание симоновской прозы будет все более уверенным и узнаваемым.

Думается, урок Федина не прошел даром.

И ученик не забыл учителя.

«За его письмом стоял большой труд, — говорил много позже Симонов, — потраченный им всецело на меня, на то, чтобы помочь мне стать писателем. Я при всей своей литературной незрелости был все-таки достаточно опытен, чтоб понять меру этого труда, понять, что прочесть мою рукопись так, как дважды прочел ее Федин, и написать о ней так, как он написал, значило истратить на литературное воспитание, в общем-то, начинающего прозаика Симонова не часы и даже не дни, а, очевидно, две или три недели, оторванные от собственной работы, от собственной фединской прозы. Труд такого рода всегда в той или иной мере – жертва, всегда самоотречение. Но в данном случае мера этой жертвы поразила меня и оставила благодарным на всю жизнь».

Как мы теперь знаем, жертва была не напрасной: Симонов стал писателем.

И даже хорошим.

***

Так это делалось в СССР — и так это должно быть, когда соблюдается технология. Так получаются хорошие литераторы из одаренных, но пока неумелых. Так начинающий автор не тратит время на то, чтобы самостоятельно изобретать трехколесные велосипеды (двухколесные он будет плодить все равно до конца своих дней, и бегать с ними к приятелям, и удивляться, что у них такие уже есть; это нормально, это тоже зашито в технологию).

А технология, как видите, вполне доступна любому.

Просто надо ее соблюдать.

И одну реплику Старого Мастера стоило бы набить девяноста девяти из сотни нынешних писателей на животе. Вверх ногами, чтобы удобно было — опустил глаза, а там написано:


«В прозе можно влиять на восприятие читателя качеством слова не менее, чем в поэзии, — окраской слова, музыкой, ритмом речи, ее строем.

Я говорю пошлые вещи, но говорю потому, что мне кажется, Вы не всегда придаете своему орудию должное значение.

Конст.Федин»

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В СССР Литература, Писатели, СССР, Длиннопост
Показать полностью 2
37

Совпадение? Не думаю :)

Упалподстол, как говорится.

Не иначе, шуточки искусственного интеллекта.

p.s. "Люди и нелюди" - переиздание "Выбраковки" и "Ночного смотрящего", если что.

Совпадение? Не думаю :) Юмор, Литература
166

Роберт Хайнлайн как зеркало американского всего

День рождения Хайнлайна (07.07) я прошляпил, но отметить-то надо :)

Роберт Хайнлайн как зеркало американского всего Литература, Писатели, Длиннопост

«...Мой самый ценный предмет в этих стенах именовался "Умение писать приказы". Упор в нём делался на ясность. Курсант тащил билет с изложением ситуации и его должности — командующий оперативным соединением, капитан корабля, да кто угодно. Было несколько минут, чтобы обдумать задание, после чего требовалось написать на доске соответствующий приказ. А затем по бедняге открывали огонь со всех сторон. Никаких переписываний, никаких «вторых попыток» — если преподаватель или любой курсант из группы нашёл благовидный предлог неправильно истолковать твой приказ, получай ноль, если нет – отлично. Промежуточных оценок не существовало.

Это был просто замечательный предмет!»


Р.Хайнлайн, из выступления перед курсантами Академии ВМФ США в Аннаполисе, 1973 г.


Самое интересное в творчестве Хайнлайна вовсе не творчество Хайнлайна и даже не человек по имени Роберт Энсон Хайнлайн.

Самое интересное — его адресат.

Формально Хайнлайн работал на весьма специфическую аудиторию — «массового читателя фантастики» — пробиваясь к ней (зачастую, с трудом) через фильтр в лице издателей, уверенных, будто изучили потребителя и точно знают его текущие запросы.

На практике Хайнлайн не делал на это никаких скидок. Он всегда обращался к читателю так, будто апеллирует к нации в целом.

Это идеальная писательская стратегия, занимайся ты хоть фантастикой, хоть дамским романом. В конечном счете она ведет к зачислению в Классики — скорее посмертно, чем прижизненно. Но чтобы реализовать такую стратегию, мало быть самоуверенным и упрямым. Надо обладать сложным комплексом человеческих качеств, одни из которых тесно сближают тебя с аудиторией, другие позволяют над ней приподняться. Надо быть, чего уж там, истинно народным писателем. Знать, чем родина дышит, говорить с ней на одном языке и вовремя отвечать на вопросы, которые она вот-вот соберется задать себе.

И еще — быть искренним. Проблему, над которой задумалось общество, надо так отрефлексировать, будто она для тебя вопрос жизни и смерти. У Хайнлайна это получалось легко. Просто для примера: в начале 50-х он построил дом с бомбоубежищем. В самом сердце Америки, за тысячу миль от побережья. То есть, человек не просто жил в обстановке военной истерии; он поддался модному поветрию от всей души.

Хайнлайн всегда писал о наболевшем — либо чуть опережая время, либо подытоживая тему. Отдельная забава для читателя — наблюдать за попытками критиков разложить Хайнлайна на периоды: от становления через расцвет и далее к старческому маразму с уклоном в сексуальный психоз. На самом деле все якобы идейные перерождения Хайнлайна, смены политической линии и так далее (вплоть до сексуального психоза, чего уж там) просто «зеркалят» актуальное общественное мнение.

Это не значит, что ему было легко печататься, и что его понимали сразу. Трудная задача — пропихнуть свое откровение сквозь издательскую машину именно к тому моменту, когда оно прозвучит откровением. Издатель готов продавать то, что уже хорошо продается, и не готов рисковать, вкладываясь в книгу, ни на что не похожую. У «взрослых» романов Хайнлайна никогда не было аналогов на рынке. Очевидная «зеркальность» этих текстов становилась понятной уже задним числом, а так-то они либо задавали новый тренд, либо шли поперек тренда. И не было, конечно, гарантий, что публику обрадует новое веяние или слом шаблона. Недаром большинство книг, имеющих сегодня культовый статус — и книг Хайнлайна в том числе, — шли к читателю непросто. Множество авторов погорело на этом; непросто быть ровно на один шаг впереди.

У Хайнлайна — получалось. Недаром Библиотека Конгресса включила роман «Чужак в чужой стране» в список «Книг, сформировавших Америку». Там восемьдесят восемь позиций — и целых два фантаста: второй это Брэдбери с «451 по Фаренгейту».

Хайнлайн всегда знал, что делает. Шел в четко заданном направлении, и называлось оно «мне все вокруг интересно, а еще я себе на уме и вас в гробу видал». Если кажется, будто он легко менял убеждения — это ошибки восприятия, а временами сознательный блеф писателя. Иногда еще проблемы с публикацией. Или желание отстреляться по злободневной теме, пока не протухла.

Он мог отвлечься от «Чужака в чужой стране», чтобы написать «Звездный десант» — трудно придумать две менее похожих книги, но Хайнлайн спокойно родил их «вперехлест». С «Чужаком» (рабочее название «Еретик») он возился в общей сложности десять лет. «Я не торопился, поскольку он все равно не мог быть опубликован раньше, чем изменятся общественные нравы. Я видел, как они меняются, и так уж вышло, что роман подоспел как раз вовремя».

Тут в первую очередь под «нравами» надо понимать готовность издателей и критиков оценить, что им подсунули. На самом деле общество в целом было еще не очень готово принять «Чужака», как оказалось не готово и к «Десанту». Автора одинаково ругательски ругали и за милитаристскую агитку, и за проповедь любви ко всему живому.

Общество никогда не было готово к Хайнлайну вполне, и это не общество такое плохое, это автор не давал ему расслабиться. Неспроста ведь целевую аудиторию «Десанта» — белых «ястребов», — поджидала на финальной странице большая ложка касторки. Если вы знакомы с «Десантом» только по фильму Верхувена, возрадуйтесь: на последних двух строках романа выяснялось, что Джонни Рико отнюдь не белокурая бестия, а филиппинец. Тысяча девятьсот пятьдесят девятый год, однако!

Хайнлайн вообще был давно, очень давно. «Пасынки Вселенной» — роман, открывший этого автора советскому читателю, — вышел аж в далеком-предалеком 1941-м, а у нас появился в 1977-м. Ирония судьбы: вслед за Хайнлайном все, кому не лень, начали разрабатывать идею «звездного ковчега», но в СССР сначала напечатали не зачинателя темы, а рассказ Саймака «Поколение, достигшее цели», да еще и на двенадцать лет раньше «Пасынков».

По лучшим текстам Хайнлайна вообще не заметно, что им стукнуло уже пятьдесят-шестьдесят-семьдесят. Вопрос в том, какие считать лучшими. Здесь мнения расходятся очень сильно. Хайнлайн-проповедник, Хайнлайн-идеолог, Великий Хайнлайн, этот матерый человечище, нависает над просто хорошим писателем Хайнлайном, как глыба, и тот теряется в тени.

Без обид, все культовые тексты Хайнлайна строятся по одной схеме: автор быстро и вполне мастерски рисует впечатляющую картинку, задает атмосферу... и когда читатель в эту атмосферу влип, темп повествования вдруг падает, начинается проповедь, а тебе уже вроде деваться некуда, ты хочешь знать, как повернется сюжет, когда писатель о нем вспомнит.

Легко понять мотивы Фредерика Пола, который при редактуре безжалостно урезал начало «Свободного владения Фарнхэма», где типичная хайнлайновская нудятина — была, а типичной хайнлайновской атмосферой и не пахло. В восстановленной автором «полной версии» текст выглядит грубо сшитым из двух очень разных книг. Но автору виднее, он же там в начале слегка проповедует, всего-то страниц на двадцать, а когда Великий Хайнлайн проповедует — композиция идет побоку.

Этого изъяна лишен, пожалуй, только роман «Двойная звезда» — единственный из «взрослых» текстов Хайнлайна в крупной форме, который удачно сбалансирован. Да он вообще хорош. Стопроцентная шекспировская драма, история человеческого сердца, поданная без пафоса и надувания щек, плутовской роман с переходом в политический триллер... Удивительно, как он взял премию «Хьюго»: читатели, в том числе и наши, по сей день ругают «Двойную звезду» за «легковесность» и обзывают развлекательным чтивом. Увы, нормальной доброй книге для нормальных добрых людей трудно играть на поле, где превыше всего ценятся ложная многозначительность и замах на эпичность.

А ведь Хайнлайн прекрасен, когда идет «от персонажа», а не от идеи. Талантливый актер-неудачник Лоренцо Смит — герой, выписанный рукой мастера, — вытягивает «Двойную звезду» на очень высокую орбиту.

Особняком в ряду культовых текстов Хайнлайна стоит мелодрама «Дверь в лето», популярность которой процентов на пятьдесят, если не больше, обязана образу кота, несущему чисто антуражную функцию.

Но даже Хайнлайну-С-Котом нелегко конкурировать с Великим Хайнлайном, который сейчас как задвинет Идею — и все обалдеют.

Правда, Идея будет разжевана в кашу, иначе число обалдевших сократилось бы на порядок. Талант Хайнлайна — не в философской накачке текста, а в интонации. Он гениально вбрасывал идеи и смыслы. И вбрасывал так, чтобы оценили силу удара, но могли отбить, иначе не будет игры.

Объяснялось его умение попадать в американский нерв эпохи до смешного просто.

Он был истинно американский народный писатель.

Не больше и не меньше.

Сейчас разберем этот талант на показательном примере.

Разжуем чисто по-хайнлайновски.

В 1960-м году Хайнлайн посетил Москву — и разоблачил Большой Советский Обман. Почти двадцать лет молчал о своем открытии, но в 1979-м его прорвало, и писатель заявил об Обмане публично и громко. Он, понимаете ли, понял, что в столице СССР не могут жить заявленные советской пропагандой пять миллионов человек. Максимум семьсот пятьдесят тысяч.

Повторим: само Закрытие стряслось в шестидесятом. Год для Хайнлайна этапный, знаковый, — недавно вышел «Десант», а теперь готов к публикации «Чужак». Что сказать о самом авторе? Очевидно умен, а еще хитер и расчетлив. Он идет наперекор мнению истеблишмента, зато в ногу с народом. У него камень за пазухой и фига в кармане.

Камень он бросит во власть, а фигу внезапно сунет народу под нос.

Ну прямо Лев Толстой от фантастики.

И вот этот умник попадает не в улей арахнидов и даже не в гнездо марсиан, а всего лишь в город, где миллионы утрамбованы по коммуналкам, и еще логистика выстроена иначе, чем Хайнлайн привык. И он не может понять, как работает система, отнюдь не чуждая американской логике, а просто сбитая набекрень по нескольким переменным. Хайнлайн не видит, как в этот город вкорячить пять миллионов, а, главное, как подвезти туда достаточно провианта. Хайнлайн объездил десятки столиц, но объяснить себе Москву не смог без ухода в конспирологию. Почему?!

Потому что бомбоубежище. Потому что патриот Америки, но, увы, со всеми положенными штампами в голове.

Потому что глубоко народный автор.

Если его заставить смотреть на мир широко раскрытыми глазами, да еще и научить связывать далеко разнесенные понятия, это будет уже не Хайнлайн. Получится наверное Азимов, второй Великий Американский Фантаст, официально стоящий вровень с Хайнлайном по степени величия, но ни разу не народный писатель.

В общем, неча на зеркало пенять, оно честно делает свою работу. Как может, так и делает.

Роберт Хайнлайн до конца своих дней был очень эффективной больной совестью американской нации.

Просто надо понимать: ну, нация у него была такая.

А что касается Великих Закрытий, мы сами с усами. У нас есть такие приборы... И мы вам про них расскажем! Хайнлайн все понял про Советский Обман в конце апреля 1960 года. А первого мая Гэри Пауэрс сфотографировал ракету на стартовой площадке полигона Тюра-Там. Самолет Пауэрса сбили, но Хайнлайн и в это не поверил, сказал: сам упал, а русские опять соврали...

А осенью на Тюра-Там пришлют блок оборудования для первой советской «марсианской станции», призванный установить, есть ли жизнь на Марсе. С.П.Королев отнесется к устройству скептически и предложит испытать его в казахской степи.

К восторгу ракетчиков приборы покажут, что на Тюра-Таме жизни нет.

А вы говорите, фантасты чего-то там выдумывают.

Зачем? Что угодно можно подсмотреть и верно угадать в окружающих тебя людях.

Как делал Хайнлайн, пока оставался фантастом.

Спасибо ему за это.

Показать полностью 1
827

Лучший экипаж Солнечной стал лучше :)

Что я сотворил с самой дикой и симпатичной отечественной спейсоперой? А вот что.

Сейчас "Экипаж" готовится к переизданию. К черт знает какому, тринадцатому или четырнадцатому, не помню, честно. А я двадцать лет не заглядывал в эту в книгу. Как ее слегка подправил один раз в 2000-м, так и не читал больше. И когда, пересилив себя (ну страшно, ёлы-палы) все-таки теперь заглянул, - понял, что та версия, которая печаталась после 2000 года (и лежит на "Литресе") мне не нравится. Я тогда хотел этот корявый по языку роман почистить, но опыта не хватило: радикально лучше текст не стал, зато некоторые удачные реплики героев и авторские ремарки я убил, сам того не желая. Ну извините.

Лучший экипаж Солнечной стал лучше :) Литература, Чтение, Что почитать?

Теперь я на двадцать лет опытнее и хитрее. Нашел оригинал 1998 года - и отредактировал его так, будто в первый раз вижу эту книгу. Стараясь убрать все корявое, но по максимуму сохранить, а местами и усилить живое звучание и атмосферу. Шедевром словесности "Экипаж" версии 2022 не стал (да он и не должен, ему по жанру не положено), но теперь книга действительно ничего так.

Очень трудно было не насовать туда отсебятины. Хотелось, честно скажу. В паре-тройке мест не выдержал. Но это крошечные вставки, чисто ради атмосферы. Буквально несколько реплик. Где-то стали яснее вещи, которые мне показались нечетко прописанными. Ну и канцелярит повыкидывал (где он лишний, местами-то он нужен там). А так - все на своем месте, включая технические, биологические и политологические залипухи, позаимствованные из классических спейсопер. Какой это в целом наивняк - но из песни слова не выкинешь, а "Экипаж" все-таки книга не вполне самостоятельная, его жанр - постмодерн, хочу я сам того или нет. Зато теплый и ламповый.

Думал, не восстановить ли историческую справедливость и не вернуть ли в разговор "Фил у нас образованный, даже Библию читал" пересказ эпизода из Библии в исполнении Эссекса. У меня его "Эксмо" вычеркнуло, оставив пометку на полях рукописи: "Олег, окстись!" Там был реально не эпизод, а pizdets, особенно дико он смотрелся в пересказе. Долго думал. Так долго, что времени не осталось уже. И наверное слава богу.

Зато буквально в три строчки упаковал предысторию Линды - до прихода в армию, - компактно, как я это теперь умею. Образ сразу стал законченным. Все ясно с ней теперь. Понятно, что я Линду в принципе не доработал, там можно было чёрти чего наворотить с ней, но тогда бы меня вообще убили за то, что я ее убил... Больше никого не трогал. И фактура вся на месте. Я только выкидывал лишние слова или менял кривые на косые :)

А так - старый добрый "Экипаж". Прошу любить и жаловать.


https://author.today/work/203778

Показать полностью 1
54

Бэтмен против Асприна. Конец прекрасного мифа

28 июня [был бы] день рождения у хорошего писателя Роберта Асприна.

Вспомним?

Похождения Асприна в мире Бэтмена, приключения Бэтмена в России - и один молодой автор в роли "случайно заглянул в комнату".

НО БЭТМЕН ЗНАЛ ПРО ГАГАУЗОВ.


Поехали :)

Бэтмен против Асприна. Конец прекрасного мифа Литература, Писатели, Юмор, Длиннопост

Вал Игнатьев: А еще сегодня мне сказали, что Асприн писал для "Бэтмана". "Женщину-

кошку", вот.

Oleg Divov: А тебе не говорили, кто потом переписывал эту страшную "Женщину-Кошку"

по-русски?

Вал Игнатьев: неееет...


Гагаузы в Готэм-Сити и Бэтмен с иконой: представляете картинку?

Кстати, если вы не знали, Бэтмен — реинкарнация молдавского национального героя Влада Дракулы.

Молдаване, угнетаемые русскими, беженцы из СССР, торговали в Готэме контрабандным оружием. За ними безуспешно гонялась полиция, но тут пришел Бэтмен. Чтобы ему не было скучно, в деле гагаузов возникла краденая икона. А за ней явился покупатель, конченый злодей. И настал вообще ужас. Но тут за злодеем пришла Женщина-кошка! И они такие вдвоем с Бэтменом — хрясь! А эти — бац! А те — бдыщь! И вдруг оно все ка-ак БАБАХ!

Потом Женщина-кошка ушла. А Бэтмен остался.

Да, Женщина-кошка от Роберта Асприна настолько сурова.

История появления на свет романа «Catwoman» могла бы стать отменным, как сейчас говорят «кейсом» на тему «зачем успешные авторы вдруг начинают халтурить». Поскольку наш герой — великий пересмешник, кейс просто обязан быть юмористическим.

Не будет.

«Женщина-кошка» это роман-агония.

А блестящий юморист в повседневной жизни отовсюду ждал беды, и про любую удачу знал, что она добром не кончится, чем изводил себя и близких.

Он дождался в 1992-м. Вышла его последняя сольная книга, от него ушла жена, и к нему пришла налоговая служба. Что-то знакомое, не правда ли?

Асприн позже говорил: неприятности посыпались, будто из типичного сюжета для серии «МИФ»; но присмотритесь, это ведь чистой воды «Женщина-кошка». С молдаванами-гастарбайтерами и явлением злодея.

Только Роберт был не Бэтмен.


***


Крутые парни не участвуют в проектах, они их начинают.

Так наверное думал Асприн, когда уговаривал жену написать «Catwoman». Или так думала Линн Эбби, уговаривая мужа. В конце концов, множество хороших текстов написано потому что «ребята попросили» или «надо денег». Первый случай это больше про Чехова, второй про всех остальных, включая Пушкина, Достоевского и Толстого.

Асприн к началу 1990-х был чеховым от юмористической фэнтези.

Он умел писать несерьезно о серьезном, вкладывая глубокие смыслы в хулиганские сюжеты про разжалованных демонов и магов-недоучек. Еще он здорово умел играть английскими словами. У него был отменный слог.

В 1978 году он вывел на рынок два очень удачных книжных сериала. Но если цикл «МИФы» был просто романом Р.Асприна с продолжениями, то «Мир воров» — дело особое. Это так называемый «межавторский проект», «shared world», когда группа писателей создает тексты в рамках единой вселенной. Обычно для проектов пишут романы, но концепция Асприна была изначально заточена под антологии, т.е. сборники рассказов и повестей. «Мир воров» считается первым в истории книжным проектом такого типа. Сам Асприн не только разработал вселенную «Мира воров» и написал, помимо вступлений к каждому тому, десяток рассказов. На протяжении многих лет он управлял ее демиургами, как редактор-составитель. К концу 80-х «Мир воров» насчитывал двенадцать антологий, пять романов, несколько комиксов и ролевых игр.

Параллельно Асприн настрочил десять «МИФов». Правда, он начал от них уставать; ему легко дались только первые шесть романов цикла, а еще четыре пришлось из себя выдавливать.

Вообще-то, при такой общей нагрузке любой устанет. К счастью, в «Мире воров» с 1984 года появляется второй редактор — Линн Эбби. Но «МИФом» Роберт занимался самостоятельно.

Пока еще самостоятельно.

В 1990-м новый громкий успех — стартует авторский сериал Phule’s Company (он же «Шуттовская сага»). Надо сказать, русские заглавия очень приблизительны. Асприн играл словами, добиваясь комического эффекта в названиях всех своих книг. И Шутт вместо оригинального Фюля — хороший вариант. Наш читатель не взял бы в руки книгу, где героя зовут Уиллард Дюрак. Российский массовый потребитель существо на редкость целомудренное и легко смущаемое.


***


«Женщина-кошка» могла смутить разве что очевидным идиотизмом.

Судя по тексту, это была попытка «освежить» и осовременить мир Готэм-сити, напихав туда максимум популярных тем начала 90-х. Так в Готэм пришли гастарбайтеры и контрабандное оружие из бывшего СССР, а Женщина-кошка, безработная, живущая грабежом, стала еще и анонимной зоозащитницей, которая, вывернув карманы плохих парней на ночных улицах, отсылает часть выручки фонду «Воины Дикой Природы». Упоминались мимоходом ужасы советской деспотии и прочая клюква. Но как-то вяло, без огонька.

Единственное, что удалось в этой откровенно вымученной книжке — как ни странно, сам образ Селины Кайл, девушки с проблемами. Но ее там было очень мало, а занудно-правильного Бэтмена очень много.

Кто подписал Асприна на такую авантюру, как выход в пафосную вселенную DС Comics, где прирожденному юмористу тесно и грустно по умолчанию, остается загадкой. «Catwoman» должна была открывать большой межавторский цикл из романов и графических новелл. И действительно, на следующий год после выхода книги появились комиксы под общим названием «Catwoman. Vol.2». Сначала издали пять; через год еще семнадцать (!), и так далее. Кажется, они до сих пор не кончились. Зато второй роман цикла, и под заглавием, вы не поверите, «Catwoman», за авторством Элизабет Хэнд, вышел только в 2004-м.

Зачем Асприн согласился, можно догадаться.

Внешне у него все было отлично. «Шуттовская сага» на подъеме, ее вторая книга, вслед за первой, попадает в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Но сам писатель Асприн к тому моменту совершенно выгорел и нормально работать больше не мог. В третью «Шуттовскую» книгу он уже позвал на помощь Питера Хека, редактора из Ace Books. Чтобы оставаться на плаву, Роберту нужны были, хоть на время, соавторы и — как вариант, — чужие миры. Почему бы не сбежать туда, где не надо сильно напрягать голову и неплохо кормят. Многие так делают.

Ему не помогло.

Вдобавок, что-то странное творилось с деньгами. «Последние двадцать лет жизни Боба окружал финансовый хаос», вспоминала Линн Эбби. «Не думаю, что у него были философские возражения против уплаты подоходного налога, он просто никогда не считал это чем-то, что нужно было сделать».

«Catwoman» вышла 1 сентября 1992 года. На обложке написали: «Линн Эбби и Роберт Асприн, авторы бестселлера Нью-Йорк Таймс ‘Шуттовской рай’».

Довольно смелый маркетинговый ход. Ведь на обложке «Рая» был указан один автор — Роберт Асприн. Его последняя сольная книга.

Последняя на всю оставшуюся жизнь.

Как это формулируют в популярных источниках, два попадания в бестселлер-лист «Нью-Йорк Таймс» подряд «привлекли внимание фанатов и налоговой службы».

И — началось. Вернее, то, что катилось под откос, наконец докатилось и разбилось вдребезги. Еще будут по инерции печататься соавторские книги, начатые раньше. Но более-менее очнется Асприн только лет через пять. И, говоря по чести, прежним ему не бывать.

После «Шуттовского» рывка, последнего взлета, взлета уже через силу, на последнем дыхании, «Женщина-кошка», единственный опыт работы Асприна в чужой вселенной, словно подвела черту. Когтем по горлу.

Неоднозначный получился 1992 год.


***


В том же году, когда за подписью Асприна вышла развесистая клюква про молдаван и «ужасы совка», сам Асприн, того не зная, пришел в Россию и покорил ее.

«МИФы», по два-три романа в одном томе, были напечатаны пятью издательствами, в двух переводах, с объявленными тиражами от 10 до 100 тысяч экземпляров. Сколько тиснули и продали на самом деле, представить невозможно. Ну, миллиончик запросто.

Эффект был сам по себе достоин отдельного мифа.

Мы уже говорили, вспоминая пришествие на Русь Роджера Желязны с его хрониками Амбера, хрониками Эмбера, хрониками Янтаря и Янтарного королевства, что хоббиты и назгулы вовсе не доминировали на отечественном рынке фэнтези. И для многих читателей первым и незабываемым фэнтезийным героем оказался суровый дядька Карл Кори, стукнутый по голове в автокатастрофе.

В общем, каждый входил в эту реку со своего берега, а некоторые падали с моста. И вот с моста — это про тех, кому попался в руки Асприн.

Люди, которым сама концепция фэнтези открылась в ее юмористическом и пародийном изводе, через приключения Скива и Ааза, пожалуй, счастливцы, — потому что фэнтези очень любит пафос, а пафос любит только пафос, и способен вознестись в этой любви к себе до пафосного идиотизма. И увидеть сразу, что фэнтези может быть веселой — дорогого стоит. А разглядеть, что за улыбкой прячутся серьезные и мудрые авторские высказывания — дорого вдвойне.

Асприна в России полюбили. И он не разочаровывал: год за годом все 90-е издавались его старые — и новые для нас — книги; в 1996-м, с опозданием всего на три-четыре года настало время «Шуттовской саги».

Потом добрались до «Женщины-кошки».

Сюжет там был, конечно, не ахти. Бэтмен помогал комиссару расследовать поставки контрабандного советского оружия в Готэм, а Женщина-кошка хотела наказать маньяка-коллекционера, для которого убивали редких животных, чтобы сделать чучела. И оба персонажа с двух сторон вышли на одного злодея по кличке, кто бы мог подумать, Тигр. Чтобы не путать со второй «Catwoman», книгу Эбби и Асприна иногда называют «Catwoman: Tiger Hunt». Охота на Тигра, понимаете ли.

Русский перевод начинался так:


«Главная проблема в отношении денег всегда заключается в том, что их предостаточно у кого-то другого как раз в тот момент, когда они позарез нужны тебе».


Главная проблема в отношении этой фразы заключается в том, что она — образец канцелярита, но даже не подстрочник. Перед нами злостное извращение русского языка и поклёп на Асприна лично.

Давайте сравним с оригинальным началом.


«The biggest problem with money was that somebody else always had it when you needed it».


Школьных знаний хватит, чтобы почувствовать разницу.

Прочтите русскую и английскую фразы одну за другой вслух. Оцените, как звучит оригинал. Я бы написал его в настоящем времени, но автору виднее. Это Асприн как он есть. Асприна может переводить тупой, может еще тупее, но только не глухой.

В 1996 году один независимый издатель (хороший человек, отвечаю) взял этот вредительский перевод, сбацанный кривыми руками врага русского народа, спиратил откуда-то Женщину-кошку от Луиса Ройо для Penthouse Comix, местами даже одетую, налепил ее на обложку, написал сверху «Роберт Асприн», как бы забыв про Эбби, тем более, они уже развелись, — и тиснул объявленный тираж десять тысяч.

Тогда все так делали.

В 1997-м книгой заинтересовалось «Эксмо» и решило переиздать ее. Увы, возникли проблемы. Во-первых, «Кошка» короткая и не годится под твердую обложку; не хватало авторского листа, а лучше двух («лист» это 40 000 знаков с пробелами, если кто забыл). Во-вторых, понадобился «оригинальный перевод», и это был лишний повод довести книгу до более-менее читабельного состояния. Можете думать про «Эксмо» что угодно, а я повторю услышанное: мы крупное издательство, печатать такой ужас нам стыдно. Ведь были люди в наше время! Не то, что нынешнее племя.

Задача стояла — «сквозная косметика с разгоном листажа», то есть, переписать «Кошку» человеческим языком и растянуть хотя бы еще на лист. Но так, чтобы «разгон» не был очень заметным. А то книга и без того нудная, Бэтмен этот со своими проповедями по любому поводу вообще достал.

Тут мимо проходил я.

— Тебе интересно поработать Робертом Асприном, пишущим про Бэтмена?

А я про Бэтмена знал только что он есть, и еще там какая-то тетка с хвостом. Ну не смотрел я его. Зато Асприна читал, и в целом — уважаю.

— А дайте-ка посмотреть, — говорю.

С вашей точки зрения это, может, волюнтаризм, шапкозакидательство и головокружение от успехов, а с нашей — вполне штатная ситуация. И не такие задачи вытягивали. Помнится, Игорю «Майору» Пронину, мир его праху, заказали роман в серию «S.T.A.L.K.E.R.». Вручили диск с игрой — а тот не запускается. Вроде не трагедия, можно ведь другие книжки сериала прочитать, да вот беда, нету книжек; роман Майора шел в проект третьим от начала. Майор подумал: а может, так и надо? Может, я уже знаю достаточно? Сел и просто написал хорошую книгу. И правильно сделал. Его «Дезертир» считается очень удачным романом даже среди отпетых сталкероманов.

А мне ничего не надо было знать про вселенную, где водятся Бэтмены, за меня все Роберт Асприн написал, мое дело сугубо редакторское.

И я читаю пару страниц. Ну, страшно, но не «ужас-ужас-ужас».

И ведь это мне профессиональный вызов. Да и ребята попросили.


« — El Gato Negro! Черный Кот! Черный Кот!

Потенциальные жертвы увидели черный комбинезон, но предрассудок помешал им разглядеть заключенные в нем формы. Им так и не суждено было понять, что их сокрушила женщина».


Заключенные в нем формы. Ну-ну. Но ведь не смертельно? Выправим?

Три-четыре страницы пролистнул — ладно, думаю, справлюсь.

Напоминаю, на дворе 1997 год. Я балбес, мне тридцати не исполнилось, и я понятия не имею, насколько лихо авторы с мировым именем умеют халтурить. Конечно, у них начало не очень страшное. Смотреть надо в середину, оттуда может выпрыгнуть что угодно.

Это мне годом позже Ант Скаландис рассказал, как они с Гарри Гаррисоном «в соавторстве работали». Я Скаландиса наивно спросил, почему их книга похожа на что угодно, только не на «Мир смерти», и вообще ее читать грустно, мягко говоря. А тот отвечает: «Гарри прислал затравку на несколько страниц и написал: дальше давай сам. И все! Никакой вообще помощи. А меня сроки поджимают...»

Кажется, Скаландис еще не знал, что по договору с издательством их совместные с Гарри книги никогда не увидит англоязычный читатель, это только для русских.


«Отвратительно резкий сигнал внешней связи разорвал тишину диспетчерской, где сейчас ближе других к пульту находился Язон динАльт. Звук был настолько пронзительным, что напомнил отчаянный крик подстреленного, но еще атакующего шипокрыла, и все присутствующие пирряне автоматически направили свои пистолеты на главный дисплей, куда выводилась полная информация по космопорту имени Велфа. Невероятно, но им четверым одновременно показалось, будто обыкновенному бездушному зуммеру передается то неуемное раздражение, с которым некий пассажир корабля на орбите Пирра давит сейчас на клавишу вызова».

(Г.Гаррисон, А.Скаландис, «Возвращение в Мир Смерти», 1998)


За что русские заслужили такую порнографию — вероятно, за грехи.

Так что с «Кошкой», даже во вредительском переводе, мне относительно повезло.

На первых страницах асприновской халтуры не было, разумеется, никаких гагаузов и краденых икон, а то бы я испугался и убежал. Нет, я увидел только корявый пересказ стандартного фантастического боевика с довольно симпатичной героиней. Селина меня сразу заинтересовала. С ней хотелось поработать.

Потом я звонил в издательство, спрашивал, прочно ли они там сидят, и зачитывал самые смачные куски.


«...Этот юноша был одним из миллионов этнических русских, насильственно расселенных по всей бывшей советской империи — в данном случае, на том клочке земли, которую западные справочники называют Бессарабией. Молдаване, или молдоване, хотели уничтожить искусственную границу между свой землей и Румынией. У них были на это основания: различие между молдовским и румынским языками было меньше, чем между американским английским и английским английским. Кроме того, молдован принуждали с 1940 использовать алфавит, известный как советский, русский, кириллический или греческий, тогда как румыны писали латинскими буквами, как в английском языке.

Брюс Уэйн, однако, нашел три группировки потенциальных террористов под именем бессарабов.

— А как насчет гагаузов? — спросил Бэтмэн. — Какие права у гагаузов?

Совсем упав духом, парень слегка разжал руки. Кровь обратно прилила к лицу, веснушки покраснели. Он не верил в Бэтмэна, как эти молдавские свиньи, которые считали, что Бэтмэн — инкарнация их национального героя, Влада Дракулы.

Но Бэтмэн знал про гагаузов».


Такая вот книжка про Женщину-кошку.

Честное слово, я не спрашивал, что с этим делать, и за что мне такое наказание.

Делать надо редактуру, а наказание, ясен пень, за грехи.

Скажем прямо: я не мог спасти книгу. Она была безнадежна.

Если бы не Селина Кайл. То ли в нее вложила душу Линн Эбби, то ли сам Асприн постарался, кто знает, но по каким-то едва заметным сигналам я заметил, что автор свою героиню любит.

До сих пор жалею, что двадцать лет назад мне не хватило наглости выкинуть гагаузов, икону и большинство мучительно нудных монологов Бэтмена. И дать как можно больше места Селине Кайл. В книге, названной «Catwoman», остро не хватало этой самой woman, а ведь она была хороша. Образ Селины получился живым, теплым, настоящим. Остальные герои, включая Бэтмена, были лишь функциями.

Но это значило переписать роман на две трети, а сроки поджимали.

Я крутился, как мог, пытаясь разогнать объем и не доломать текст окончательно. Понадобилась вставная глава и лишний персонаж второго плана. Как ни странно, хуже не стало, а появилась некоторая живинка. И самое главное — если у Асприна кошка с мышкой временные союзники, но по сути жесткие антагонисты, то в моей версии они потихоньку начали проявлять человеческий интерес друг к другу. Это само напрашивалось. Это было естественно. Казалось, что роман с Бэтменом, или хотя бы намек на роман, может спасти Селину от нее самой, пусть и временно. Авторы не оставили Селине ни единого шанса: еще несколько лет такой жизни — и окончательное сумасшествие, а за ним гибель. Асприна это вряд ли волновало; меня — весьма. Он меня к этому подтолкнул.

Ничего у кошки с мышкой не могло получиться, конечно. Драматургия не позволяла. Но я помог им обоим задуматься: а зачем они так нелепо живут?

И на последних строчках Бэтмен, которому нечто странное послышалось, выглядывал в окно, надеясь увидеть на карнизе гибкий черный силуэт. Никого там, разумеется, не было. Тем не менее, последняя фраза романа в моей версии: «Но попробовать-то стоило».

Увы, книжка так и осталась мертворожденной. Не умел я тогда оживлять покойников. Когда спросили, хочу ли я видеть свое имя в выходных данных, как литредактор, я сказал: нет-нет-нет.

Но попробовать-то стоило.

И сейчас, читая слова Линн Эбби, написанные на смерть Роберта, я верю: да, стоило, потому что настоящая книга Асприна должна быть теплой и доброй.

«Главной темой всех его романов была дружба: надежная, беспрекословная, интуитивная дружба. Его персонажи существуют друг для друга. Это был действительно прекрасный миф».


***


Книгу я посоветовал назвать «Женщина-Кошка Роберта Асприна». На меня как-то странно посмотрели и пробормотали что-то про авторские права.

Наконец она вышла. Под заглавием «Охотница» и с таким рисунком на обложке, что я лишний раз порадовался: слава богу, моего имени в выходных данных нет. Открыл — и увидел знакомый до боли подстрочник, бессмысленный и беспощадный.

— Понимаешь, — объяснил начальник фантастики, — у типографии внезапно сдвинулся график. Недели за две до того, как ты должен был сдать редактуру. Надо было что-то быстро воткнуть в эту дырку, и мы поставили старый перевод. А тебе звонить не стали... Не помню, почему. Ах, да, чтобы ты спокойно доработал до конца. От тебя ведь уже ничего не зависело.

— Да ты просто забыл про меня.

— М-м... Ну что ты. Нет конечно.

— Но когда я принес редактуру... Ты мог бы и сказать.

— А я... Разве я не сказал?!..

— Нет. Ты расплатился, и мы сразу сели отмечать... Не помню, что. Обмывали какую-то книгу, точно не мою, и уж точно не эту.

— Хм. А может, оно и к лучшему?

— Не исключено.

Вечером я пришел домой, отыскал файл с романом «Женщина-Кошка Роберта Асприна», подумал минуту...

И стер его.


***

Бэтмен против Асприна. Конец прекрасного мифа Литература, Писатели, Юмор, Длиннопост

Роберт Асприн чуть-чуть не дожил до шестидесяти двух. Он умер от инфаркта 22 мая 2008 года, через сутки после того, как выплатил последний штраф в налоговое ведомство. Он был весел, у него выходили книги, написанные в соавторстве, готовились новые проекты, шли разговоры о какой-то работе в кино, и в выходные его ждали почетным гостем на большой фестиваль фантастики.

Он лежал на диване с раскрытой книгой Терри Пратчетта в руках.

Не будь так на самом деле, это стоило бы выдумать.

Получился бы еще один прекрасный миф.


P.S. Забыл повторить важное.

Крутые парни не участвуют в проектах. Они их начинают.

Как Роберт Асприн.


(с) Олег Дивов, 2018

Показать полностью 2
108

Простой секрет Гарри Поттера

Простой секрет Гарри Поттера Литература, Писатели, Длиннопост

В комментах говорят: «Писатель Дивов невысокого мнения об окружающих и не упускает случая рассказать им об этом».

Я честно отвечаю: писатель Дивов невысокого мнения о себе, и если окружающие еще глупее, это ужас как расстраивает. Когда взрослые люди не поняли, отчего я назвал «Гарри Поттера» книгой «подлой», и начали спрашивать, какие там работают механизмы, — конечно, я был в шоке.

Там же все на поверхности.

Там есть Гарри Поттер — поглядите на него.

И сразу ясно, на что вас ловят. Нет? Ну...

Понимание крючков и цеплялок, которые заставят читателя сочувствовать герою книги так плотно, чтобы утратить всякую критику, — не требует ни острого ума, ни профильного образования.

У меня, например, образования нет вовсе. И читаю я намного меньше, чем большинство из вас, глотающих книгу за книгой. Может, в этом разница? Я-то читаю медленно, слово за словом. А вы просто не даете себе шансов увидеть то, что вполне заметно невооруженным глазом?

Хорошо, попробуем разобраться вместе.

Литература на базовом своем уровне штука логичная и даже примитивная. Написать текст, который будет хорошо звучать и красиво смотреться, это искусство, а вот заставить его бить читателя в больные места — пара пустяков. Если вы технарь по складу мышления, вы эту логику вскроете в момент. Тот, кто может разобрать автомат Калашникова, так же легко разберет любую коммерческую прозу. И увидит, что и как она вытворяет с читателем.

Предвкушаю реплику: «А я девочка (мужского пола), меня не учили этому вашему автомату». Девочка, не будь кретином. Чтобы раскидать АК на основные части, надо нажать самую большую кнопку, она торчит из автомата на самом видном его месте, смотрит прямо в твой пытливый глаз и буквально упрашивает: нажми меня.

С литературой та же фигня.

В литературе такая Большая Главная Кнопка — образ героя.

Любой текст это фабула (про что история), сюжет (как история будет раскручиваться конкретно) и герои, задача которых — развивать сюжет, тащить его на себе.

Фабула это «фактическая сторона повествования», то есть, фабул на свете великое множество, зато сюжетов, по Борхесу*, всего четыре. Оборона города, возвращение домой, волшебное путешествие и самоубийство бога. Мне обычно кажется, что их должно быть пять, но я никак не соберусь выдумать пятый.


*Borges (исп.): зарегистрированный торговый знак "Borges Agricultural & Industrial Edible Oils".

Если верить слогану “FOR OVER 100 YEARS, BORGES HAS ALWAYS DONE THINGS IN THE BEST POSSIBLE WAY”, Борхес врать не будет.


Но, открыв книгу, вы видите не сюжет и не фабулу. Как правило, вы на первой же странице встречаете героев — и они начинают вас охмурять. Помимо затаскивания сюжета, главная задача героев — затащить читателя внутрь истории. Дать ему представить себя там, в круговерти событий, вписаться в картину, найти свое место. Значит, герои должны читателя цеплять. Брать за живое.

Как минимум, читатель должен захотеть поубивать их всех. Чтобы переворачивал страницы в ожидании, когда автор прикончит этих уродов. И как именно прикончит... Бывает и такое.

Конечно, в идеале вы должны не остаться сторонним наблюдателем, а отождествить себя с одним из героев. Лучше бы — с главным. Влезть в его шкуру, и чтобы оказалась как на вас сшита. Но это не догма. Например, эпическая проза обычно дает читателю на выбор много сюжетных линий, каждую из которых ведет отдельный персонаж. Примеряй кого угодно, авось найдешь своего астрального двойника, с которым тебе будет комфортно идти по сюжету. Или с равным интересом наблюдай за хорошим, плохим и злым героями. Все равно ничего ты не понял, Джон Сноу... хотел сказать, Андрей Болконский, извините, вырвалось.

Потому что нельзя просто взять — и от всей души посочувствовать герою, с которым нет общей боли, запрятанной глубоко, в область неосознаваемого.

В «бессознательном», как это раньше называли.

Гарри Поттер, сирота, очкарик со шрамом на лбу, цепляет читателя именно оттуда. За самую-самую мякотку.

За общие травмы, о которых вы как бы забыли.

Но не забыла Джоан Роулинг.

Каждый ребенок так или иначе переживал драматический период, когда ему казалось, что он в семье — не понят, не принят, не любим и в принципе не нужен. И обращаются с ним так, словно лучше бы его тут вовсе не было. Это нормально в ходе взросления. Если кажется, что у вас такого опыта нет — скорее всего, вы его вытеснили из сознания. Выдавили в область неосознаваемого, да.

Гарри Поттер живет в таком лютом перманентном стрессе уже десять лет. Нет, он не выдумал себе, будто недолюбленный. Он реально не нужен, неудобен и потому дискриминирован до предела. Ходит в обносках, спит под лестницей, регулярно бит сводным братом, и все игрушки у него поломанные. Строго говоря, из Гарри растят самоубийцу. По-хорошему, он должен бы иногда срываться в истерику, или уже начать втихаря мучить кошек. Как вариант — наоборот, маниакально спасать кошек, да кто ж ему даст.

Но автору этого мало, и он вводит элемент усиления. Чем дальше мы вчитываемся, тем яснее видим, что у Гарри вовсе нет ни малейшей отдушины: мальчик живет в тотально враждебной среде. Нет друзей, нет конфидентов, Гарри запредельно одинок. Школьные товарищи в лучшем случае сторонятся его, а в худшем — активно не любят. Черт знает, как он сумел при таких раскладах хотя бы минимально социализироваться. Ах, да, это сказка.

Так или иначе, кто не переживал отчуждения в школе, или просто не почувствовал вдруг щемящего одиночества в шумной ватаге детей — поднимите руки.

Роулинг слышит, Роулинг знает, хе-хе.

Чтобы окончательно дожать нас, автор загоняет Гарри в семью откровенно анекдотических персонажей. Они не просто тупые мещане, они нереальные придурки. Сказочные э-э... эти самые, да.

Тут можно бы сделать скидку на классическую литературную традицию, диктующую некоторый гротеск, раз мы в сказке живем. Но по классике там, где текст внезапно валится в гротеск — и мимо Алисы пробегает Белый Кролик, — проходит грань между реальностью и фантасмагорией. Так разделяются миры волшебной сказки и постылой обыденности. В поттериане — нет. У Роулинг доведение до гротеска всего, что подвернется — портретов людей, свойств объектов, самой схемы мироустройства, — это базовый прием достижения эффекта комического, а вовсе не сказочного.

Долго объяснять, почему у нее это именно так, да вы и сами теперь додумаетесь. Вы ведь уже убедились, что точно не глупее меня?.. Значит, справитесь. А мы сейчас подведем итоги и сделаем выводы.

Итак, Гарри сокрушительно одинок и трагически не оценён.

Всегда.

По всем фронтам.

Почему так? А его гнобят конкретно за то, что волшебник. Гарри не нарочно, это дурная наследственность. Иногда из мальчика прорываются наружу магические способности, и тогда ребенку достается от приемных родителей всерьез.

Это вторая болевая точка, спрятанная в области неосознаваемого глубоко-глубоко: несправедливое обвинение.

Ведь Гарри не виноват!

Да, бывало, что Гарри не контролировал свой дар — и тогда стряслось нечто. Ведь стряслось, верно? Ничего, автор позаботится, чтобы обвинения стали по-настоящему несправедливыми. Его волей Гарри будет вынужден регулярно отвечать за чужие косяки. За то, чего он точно не делал! И никаких возможностей оправдаться.

Практически каждый ребенок сталкивался с этим хоть раз — и переживал крайне болезненно. Когда старшие обвиняют детей в том, чего те не делали, типичная реакция ребенка — у него вдруг отключается рациональное мышление. Он искренне не понимает, как себя вести дальше, и просто страдает. За что меня так?! Когда (если) ребенку не удается ничего объяснить старшим, и те продолжат настаивать на его вине, вариантов два: либо неконтролируемый нервный смех, либо полный ступор. Как правило, оправдаться шансов ноль, потому что ребенок полностью дезориентирован.

Автор проследит, чтобы вы вспомнили, каково это. В идеале — неосознаваемо. Как будто с вами такого не было, но вот за Гарри прямо щемит сердце. Ничего на поверхности, все внутри. Так и надо.

Стресс несправедливого обвинения поджидает Гарри с неумолимым постоянством. От самого героя тут ничего не зависит. Наезд за то, чего не делал — и сопутствующий острый стыд, — будет преследовать мальчика год за годом, книга за книгой, через тщательно посчитанные интервалы. Тюк-тюк-тюк по темечку.

Извините за прямоту, они посчитаны не для Гарри.

Их посчитали для вас.

Чтобы вам жизнь юного мага медом не казалась.

Ведь Гарри-то мальчик хороший, и за свои мучения получил награду.

Потому что хороший. Как и вы.

Вы же были хорошей девочкой неважно какого пола, или хорошим мальчиком, или той еще заразой, но ВЫ ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК.

Тогда вы оцените награду. Это пропуск в мир нормальных людей, где ты по праву рождения — Избранный. Ты богат, знаменит, да еще и откроешь в себе уникальные спортивные таланты, которым все будут завидовать. Кстати, вспомни, почему тебя гнобили уроды? Теперь знаешь: не «почему», а за то, что ты — нормальный.

То есть, опять-таки — не виноват. Был наказан без вины. В крайнем случае, платил за грехи отцов.

Естественно, в мире нормальных людей у Избранного появятся враги, его будет подстерегать опасности, и тоже такого калибра, какой положен Избранному.

Но надо же иногда сделать мальчику больно исподтишка, по-подлому, чтобы пострадал еще чуток, как в раннем детстве. Ну и вы бы пострадали с ним вместе.

Не волнуйтесь, автор сделает. И бедному Гарри, который ни в чем не виноват, будет прилетать несправедливое обвинение.

А с другой стороны, не такая уж высокая плата за будущую волшебную жизнь в сказочном мире вечного детства. Вы не заметили, что крутые маги из Хогвартса ведут себя, как сущие дети, а самые крутые, облеченные большой ответственностью — будто подростки? Да-да, мир магов это мир детей.

А мир маглов — серый и унылый мир взрослых.

Но это уже цеплялка, которая лежит в области сюжета — и должна, по идее, обрабатываться корой головного мозга, а не подкоркой. Сознательно.

Кстати, на точно такой оппозиции — противопоставлении светлого и честного мира детства темному и нечестному миру взрослых, — построил всю писательскую карьеру один наш знаменитый автор. И вполне преуспел.

А чего, страна у нас большая, всего много, и читателей много, и идиотов тоже много, на всех хватит.

Такие дела.

Ну вот, мы разобрали, как именно работает наживкой мальчик Гарри. Остальные цеплялки, менее очевидные, и менее значимые, уже зашиты в сюжет. Техника, как видите, вполне примитивная. Доступная любому автору.

Но лично я скорее ушел бы из профессии, чем заставил себя использовать те крючки, на которые цепляет публику ловец человеков Джоан Роулинг.

Препарировать саму поттериану в целом не считаю нужным, скажу только, что там описано вполне бесчеловечное общество, которое некоторые зовут фашистским, а я назвал бы как положено: кастовым.

Для англичан — нормально.

Может, в этом все дело?

P.S. Кстати, не сочтите за оскорбление, но если вы по прочтении этого текста ощутили труднообъяснимую, но однозначную неприязнь ко мне, негодяю, — скорее всего, вы когда-то заглотили наживку очень глубоко.

Ничего. По идее, рано или поздно — пройдет.

Или нет :)

Показать полностью 1
78

"Привет пиндосским оккупантам!" (с)

"Привет пиндосским оккупантам!" (с) Литература, Что почитать?

Как вы знаете, Посольство США обозвало Пушкина "Иваном Сергеевичем".

Чем мы ответим на эту наглую провокацию, товарищи?

Начнем выкладку романа "Объекты в зеркале заднего вида", где 326 раз звучит слово "пиндос".

И народ выходит бунтовать с транспарантом "Привет пиндосским оккупантам!"

[именно его не видно в зеркале на обложке]

И порадуемся: наконец-то есть шансы, что эта антиутопия не сбудется.

Насколько не сбудется - зависит от нас.


"...начальники уверены: это не они дураки и ворье. Это страна им досталась неправильная и плохой народ. Второсортная страна и неблагодарный народ, от которого так и жди подлянки. Господа начальники не понимают, за что им такое несчастье. И наши морды их бесят.

Поэтому у господ начальников поместья в Европах, и дети их учатся за рубежом. Как русский начальник дорывается до бабла, он начинает воровать себе на спокойную жизнь подальше от немытой России, куда его случайно, по ошибке, занесло.

В ссылку, черт побери!..

Они чувствуют себя несправедливо обиженными. И ненавидят нас, простых русских. Дай начальникам волю, они бы населили страну бесправными и бессловесными чурками. В идеале – промышленными роботами. А мы тут расселись на берегу реки, да еще с такими рожами, будто имеем на это право! С нами приходится считаться.

Единственный выход – запиндосить нас.

Поэтому в немытой России – как на пиндосском заводе: шумные речи, громкие обещания… А приглядишься – надувательство. Главная задача менеджмента – нагнуть и зафиксировать народ. Создать видимость того, что к нему относятся с доверием и интересом, авось дураки поведутся, дураков у нас хватает. Потом дураков надо расставить по невысоким командным должностям – и они сами начнут пиндосить русских направо и налево. Будут внедрять нелепые ритуалы и сурово спрашивать за их исполнение.

А если кто шибко умный – его обезличат. Уравняют с остальными, чтобы никому не обидно. Издадут закон об оскорблении всякой твари чем угодно - и попробуй только пасть разинуть. Попробуй иметь свое мнение…"


https://author.today/work/198348

Показать полностью 1
119

Советские писатели - самые советские писатели в мире!

Читатели вспомнили фразу "Других писателей у меня для вас нет". Фраза, сразу скажу - легендарная и неподтвержденная, но очень сталинская по духу. И если она действительно прозвучала, то как отголосок интересного события.

В каноническом тексте легенды реплика Сталина выглядит еще хлестче, чем в урезанной версии: "Других писателей у меня для товарища Поликарпова нет, а другого Поликарпова мы писателям найдем".


А было так: есть товарищ Поликарпов, по должности - ответственный секретарь правления Союза Писателей СССР, а по функционалу - партийный куратор литературы, прямой назначенец ЦК КПСС. Такая фигура, что не дай бог тронуть, руки оторвут. И есть критик Тарасенков, замглавред журнала "Знамя" (де-факто он формировал журнал, собирал его, делал). Человек известный в узких литературных кругах.

В 1946 году Тарасенков целиком и полностью озверел от идиотских методов партийного руководства литературой, насаждаемых Поликарповым. Что характерно: стонали, охали, рвали на себе волосы и уходили с горя в запой буквально все, включая Твардовского и Фадеева. И ничего не делали. А Тарасенкову это надоело, он в одиночку взял - и со всей коммунистической прямотой недавнего фронтовика сковырнул нафиг Поликарпова. Чем моментально прославился на весь литературный СССР.

Хотя реально сожрал Поликарпова с подачи Тарасенкова товарищ Маленков. Пройдете по ссылке - увидите, как красиво.

Дальше кончаются факты и начинается легенда: якобы Поликарпов побежал жаловаться лично Виссарионычу, и тогда в ответ на жалобу прозвучали исторические слова.

А как оно было на самом деле, изложено в лонгриде по ссылке (Наталья Громова сделала о Тарасенкове и его эпохе целую книгу). Этот материал, включая мемуар Тарасенкова, записанный "по горячим следам" в 1946-м, дает очень четкое представление о том, как жили, чем дышали, и с каким наслаждением поедали друг друга советские писатели в самый что ни на есть разгар сталинизма.

Но и примеры взаимовыручки, честного товарищества, искренней борьбы за литературу там ведь тоже были.

Сейчас в общем та же фигня.

С чем вас и поздравляю.


https://zvezdaspb.ru/index.php?nput=1143&page=8

Показать полностью
52

История двух стихотворений

История двух стихотворений Поэзия, Литература, Писатели, Лирика, Длиннопост

В 1964 году сельскохозяйственный рабочий Бродский написал стихотворение «Мой народ», также известное впоследствии как «Мой народ, не склонивший своей головы».

Автору на тот момент было всего 24 года.

Этот стих восхитил Ахматову.

А дальше вышла история, которая через тридцать лет повторится в точности.


Как это описала литературовед Ольга Глазунова: "Похоже, индивидуализм Бродского дорого стоил поэту, и первыми среди тех, кто его предавал, оказывались близкие ему люди — те, кто был рядом или разделял его убеждения".

Приведу обширную цитату из статьи Глазуновой «Нобелевская лекция Иосифа Бродского: монолог или скрытая полемика?» (Нева 12’2017)

Не поленитесь, она более чем стоит прочтения.


«В 1964 году в ссылке Бродский пишет стихотворение «Мой народ, не склонивший своей головы», о котором Анна Ахматова сказала: «Или я ничего не понимаю, или это гениально как стихи, а в смысле пути нравственного это то, о чем говорил Достоевский в „Мертвом доме“: ни тени озлобления или высокомерия, бояться которых велит Федор Михайлович».

Однако в тогдашнем окружении поэта «Народ» был воспринят как «стихи на случай», «послушное стихотворение», написанное исключительно для того, чтобы «задобрить власти», как «циничная попытка приспособиться к советским условиям».

В то время, пишет Л.Лосев, «для многих, скорее всего для большинства читателей, почитателей, приятелей Бродского, единственным объяснением неиронического, лишенного эзоповских doubleentendres произведения, посвященного „народу“, мог быть либо прямой конформизм, либо неодолимое давление обстоятельств». Насмешки и обвинения достигли цели, и Бродский не включил «Народ» в сборники своих стихотворений.


Та же самая история произошла и со стихотворением «На независимость Украины». Накануне 75-летия со дня рождения поэта в [экстремистском ресурсе] на странице Бориса Владимировского (бывший одессит, в настоящее время живет в США) появился отрывок из выступления Иосифа Бродского 30 октября 1992 года, где он читает стихотворение «На независимость Украины». Публикация произвела эффект разорвавшейся бомбы, потому что до этого вокруг стихотворения не утихали споры. Многие не верили в то, что написал его Бродский. Теперь же все встало на свои места, однако возникли и вопросы:

1) В еврейском центре в Пало-Альто в момент выступления Бродского присутствовало, по словам Владимировского, «почти тысяча слушателей». Почему же они так долго молчали? Подобное поведение по отношению к Бродскому тех, кто не мог не разделять его взгляды, вызывает недоумение. А как же права человека и право личности на свободу творчества? Неужели ими можно пренебречь, составив коллективный заговор против поэта?

2) Фонд имущественного наследия Иосифа Бродского не мог не знать о том, что впервые стихотворение «На независимость Украины» было публично прочитано Бродским в 1992 году. Однако в Интернете на странице, где проходило его обсуждение, присутствует информация: «Текст стихотворения был удален из статьи по требованию Алексея Гринбаума, представителя Фонда по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского, The Estate of Joseph Brodsky». Подобная деятельность по отношению к творчеству поэта никак не может соответствовать целям создания фонда. Ведь в результате сокрытия этой информации сведения в книгах, посвященных жизни и творчеству Бродского, оказались неверными.

3) Как эта видеозапись попала к Борису Владимировскому и в чем состояла его личная заинтересованность в ее обнародовании через 23 года после выступления Бродского? Те объяснения, которые он приводит на своей странице в [экстремистском ресурсе], выглядят крайне противоречиво и неубедительно. В одном из комментариев их даже назвали «страданиями либерала».

Похоже, индивидуализм Бродского дорого стоил поэту, и первыми среди тех, кто его предавал, оказывались близкие ему люди — те, кто был рядом или разделял его убеждения. Какими бы благими намерениями ни объяснялись запреты и требования к поэту (или к его творчеству) не выходить за рамки какой-то одной (в данном случае — либеральной) идеологии, они обрекают его на несвободу и искаженное восприятие со стороны читателей. По сути, подобные желания скорректировать чужую жизнь, вогнать ее в свои представления ничем не отличаются от позиции тоталитарного государства, направленного на подавление свободы личности и свободы творчества...»


Иосиф Бродский. Мой народ.


Мой народ, не склонивший своей головы,

Мой народ, сохранивший повадку травы:

В смертный час зажимающий зёрна в горсти,

Сохранивший способность на северном камне расти.

Мой народ, терпеливый и добрый народ,

Пьющий, песни орущий, вперёд

Устремлённый,

встающий -

огромен и прост -

Выше звёзд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,

Осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,

Хоронящий в себе свои муки - и

твёрдый в бою,

Говорящий бесстрашно великую правду свою.

Мой народ, не просивший даров у небес,

Мой народ, ни минуты не мыслящий без

Созиданья, труда,

говорящий со всеми как друг,

И чего б не достиг,

без гордыни глядящий вокруг.

Мой народ! Да, я счастлив уж тем,

что твой сын!

Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.

Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.

Но услышишь её, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта -

не доверчивость.

Рот,

Говорящий неправду, ладонью закроет народ,

И такого на свете нигде не найти языка,

Чтобы мог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца - это родиной выбранный путь,

И куда не взгляни - можно только к народу свернуть,

Раствориться как капля в бессчётных людских голосах.

Затеряться листком

в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ -

а других я не знаю судей,

Словно высохший куст, -

самомненье отдельных людей.

Лишь народ может дать высоту,

путеводную нить,

Ибо не с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припадаю к народу.

Припадаю к великой реке.

Пью великую речь,

растворяюсь в её языке.

Припадаю к реке,

бесконечно текущей вдоль глаз

Сквозь века, прямо в нас,

мимо нас, дальше нас.


Такие дела (с) Курт Воннегут

Показать полностью 1
74

А вам - слабо? :)

Душеполезное - повтори.

Тут пришлось кое-где в комментах уточнить кое-что про Инквизицию, Которая Всех Сожгла.

Вспомнилась старая байка.

А вам - слабо? :) Юмор, Инквизиция, Иезуиты

…Кровавый палач многонационального испанского народа Торквемада уже сошел в могилу, но наводящая ужас организация, созданная им, продолжала наводить ужас. Невидимые щупальца инквизиции опутали страну. Повсюду были глаза и уши.

Пылали костры.

В 1527 году, после сорока двух дней заключения, тяжело хромая на дважды сломанную ногу, из застенков инквизиции вышел дон Иньиго Лопес.

В том же году он вышел оттуда снова, отсидев под следствием неустановленный срок.

И в том же году, после двадцати двух дней заключения, он вышел из застенков испанской инквизиции в третий раз.

В 1528-м он, для разнообразия, вышел из застенков французской инквизиции.

Справедливости ради, не только инквизиция мучила дона Иньиго. Еще в 1515-м он (вместе со своим братом Педро, капелланом) сиживал в тюрьме епископского дворца Памплоны. Однако выяснилось, что духовной власти он по данному вопросу не подсуден.

А в 1529-м приор парижской коллегии Святой Варвары, где дон Иньиго был студентом, внес в совет монахов требование высечь его. Приговор не состоялся, ибо председатель совета, выслушав обвиняемого, разрыдался.

Так и хочется спросить: а вам - слабо?..


P.S. Тяжелое ранение в обе ноги боевой офицер Лопес получил при обороне Памплоны; потом одну ногу ему заново сломали врачи.

Под следствие дон Иньиго попадал за незаконное преподавание и духовные практики (студент, ты сначала диплом получи); вдобавок, он уже написал т.н. "Духовные Упражнения", которые через двадцать лет будут одобрены Папой и изданы в виде книги, а тут доминиканцы аж целых двадцать два дня разбирались, это ересь или зашибись. Сказали, зашибись, но выпендриваться надо все-таки поменьше.

Игнатий Лойола понял их по-своему :)

Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!