client

Я — воин.
Пехотинец первой линии, вырезанный из старого дуба, с облупившейся белой краской на шлеме и вмятиной на боку — след от копыта чёрного коня в сражении номер 17.
Мои руки держат алебарду, а глаза — крошечные щели в капюшоне, через которые я видел сотни битв.
Я чувствую каждый свой шрам- а нет, кажется, ни одной части моего тела, где нет оставленного следа от стрелы лучника Башен, или следа бивня Слона, которые поднимают нас в воздух этими бивнями, чтобы ударить с высоты о земь, или копыта Коня, которыми они втаптывают нас в землю. Да и от алебард тоже хватает следов- мы пешки, пехотинцы, не сильно щадим друг друга в бою.
Я дышу пылью забытых коробок, я помню вкус победы и горечь поражений. Меня зовут не по имени — у нас их нет, у нас есть только нотация- пешка С4, пешка А6, пешка G2 и так далее .
Уже больше восьмисот сражений.
Может, девятьсот.
Счёт путается в темноте.
Самые первые бои были лёгкими.
Мы ещё не понимали, что такое смерть.
Нас ставили на доску, мы шли вперёд на один шаг, иногда на два. Нас убивали быстро и почти без боли. Чёрная пешка впереди справа, стук алебард - и темнота. Потом снова коробка. Снова свет.
И снова бой.
А потом начались бои пострашнее.
Сражение номер 10 я помню особенно ясно.
Мы были совсем молодые. Ещё совсем не обстрелянные, свеженькие, мы ещё даже пахли тогда заводской краской.
До этого в основном- приграничные стычки с такими же как мы пехотинцами. Ничего серьёзного.
Никто ещё не знал, как пахнет страх, когда тебя окружают.
А в тот раз нас загнали в котел. И разложили под этим котлом костер.
Две чёрные башни встали стеной, как каменные великаны. Сверху, с их зубцов, лучники истязали нас стрелами. А потом пошли Слоны. Они шли неумолимо и безотвратно- так идет сама Смерть. Умирать от бивней Слонов- то ещё удовольствие.
А потом Игрок чёрных решил добить нас красиво.
Он выпустил в этот котел Коней, которые забивали оставшихся в живых копытами.
Да, сражение номер 10 я помню особенно ясно.
Я погиб в том бою.
Так бывает частенько.
Но есть бои, в которых я не умираю.
Сражение 46. Сражение 99. Сражение 110. Сражение 246. Сражение 773.
В этих пяти боях я дошёл до последней горизонтали. В этих пяти боях Игрок ставил меня на восьмую линию и снимал с доски, чтобы поставить вместо меня ферзя.
Знаете, что странно? Когда меня превращают в ферзя - я не чувствую радости. Я чувствую только ужасное облегчение, смешанное со стыдом. Потому что все остальные остались лежать там, на доске. А я — жив. Я ушёл.
Но самое страшное — не смерть. Самое страшное — когда мы побеждаем и я остаюсь живым.
Тогда нас всех вперемешку- живых и мертвых складывают в коробку. Игрок её закрывает. Свет гаснет. И начинается самое долгое.
Иногда часы. Иногда дни. Иногда недели, а может быть даже и месяцы.
Я лежу в темноте среди других фигур. Рядом лежит чёрный король, которого мы только что загнали в мат. Он молчит. Он всегда молчит после поражения.
А я вспоминаю.
Вспоминаю, как в 10-м сражении слоны топтали моих братьев. Как в 17-м конь лягнул меня сразу двумя ногами и выбил все зубы. Как в 312-м я стоял на D4 и смотрел, как мой Ферзь — тот, кем я когда-то стал — погиб от связки боевого слона. Как в 589-м я дошёл почти до конца и вдруг понял, что Игрок уже не собирается меня превращать — ему было всё равно.
Я помню каждый удар.
Каждое поле, на котором я стоял.
Каждое поле, с которого меня убрали.
Самих Игроков я не помню. Я помню только их руки. Тёплые, живые, нетерпеливые, иногда злые, иногда нежные. Руки, которые поднимали меня из коробки и ставили на свет. Руки, которые потом убирали обратно в темноту.
И пока существуют руки, которые открывают коробку, пока кто-то ставит меня на свет — я буду жить.
Может, в следующей партии меня возьмут на третьем ходу. Может, я снова дойду до конца и стану ферзём. Может, меня оставят живым после победы и год я проведу с открытыми глазами в коробке.
Все может быть.
Но даже если я буду лежать в темноте тысячу лет — это не конец.
Это просто передышка.
Потому что рано или поздно коробка снова откроется. Снова свет. Снова бой. Снова шанс шагнуть вперёд.
Я не устану.
Я не сломаюсь.
Я — пешка, которая помнит всё.
И пока меня помнит хоть одна клетка на доске — я буду жить вечно.
Шаг за шагом.
Битва за битвой.
Жизнь за жизнью.

©Егор_nebo

"Самый старый известный ушастый баклан прожил 17 лет и 9 месяцев. Однако средняя продолжительность жизни этих птиц в дикой среде составляет 6,1 лет."
Так, по-крайней мере, утверждает автор статьи в википедии. Чем известен тот баклан - в статье не говорится.
Как выясняют возраст? Орнитолог ловит баклана и на лапу "надевает крупное кольцо с номером или с вставками цветной пластмассы, чтобы легко отслеживать птицу с помощью оптических приборов", затем торопливо пишет о содеянном в свой блокнотик и бежит в Центр кольцевания птиц при Институте проблем экологии и эволюции РАН.

А дальше может произойти что попало. Возможно, некий оленевод или кристально трезвый геолог, отмахиваясь от комаров, случайно замочил баклана и увидел у того кольцо на пальце лапе. С номером. Чтобы не быть заживо репрессированным, он под покровом ночного солнца подкрадывается к другому спящему баклану (желательно ушастому) и надевает кольцо на ногу сонной птицы. И с криками "Тебе водить" - убегает. Что потом с ним было - неизвестно. В смысле, с бакланом. Ушастым. Пока это всё, что мы о нём знаем. Возможно, подобная история повторялась не однажды. До тех пор, пока очередной баклан с тем самым кольцом не попался в руки сознательному пионеру, который и сообщил о добыче куда следует. И уже там осознали масштаб открытия. Сенсация вихрем закружилась в научных кругах, умножились регалии, появилась статья в "Пионерской правде", а потом и в Википедии.
Про комаров я, конечно, не уверен.