alexbichof

Представили нам документалистов. По очереди все выполнили этюд с автобусом, и мы разошлись.

Я остался доволен. Хотя бы частичка прежнего родного, всплывшего грела и заполняла.

На следующий день мы зашли в зал. Я заметил поставленную доску.

Нам что-то хотят объяснить. И прямо с места в карьер Алекс, поздоровавшись, начал нас грузить психологическими выкладками. Рисовал схемы с надстройками, выводами, причинами. Рассказывал нам, почему мы здесь оказались и как с этим бороться.

Половина отведённого времени прошла впустую. Потом занимались дыханием.

Мне не терпелось перейти к самому главному — распределению ролей. Тут, рассчитывал, справедливость восторжествует. Восстановится. Меня выберут на какую-нибудь главную роль. До этого момента я не наблюдал выделения моего дара. Таланта. Исключительности, блядь, в конце концов.

Становится скучно. Попиздели, подышали, снова запиздели… Зачем это всё? Школьничество. Взрослые, суровые люди. Никогда до этого не обучавшиеся. Сейчас все всё бросили. Назад сдали. Изменили отношение. Внимательно, как примерные первоклашки на Уроке мира, взяли ручки. И ну конспектировать за Алексом.

Начинаю рисовать в выданной тетрадке. Обложка тетрадки — физиономии Микки Мауса. Маленьких, побольше, средних. Разрисовываю их по настроению. Этот получился космическим. Этот — грустным. Этот — весёлым.

Я так увлекаюсь, что не замечаю подплывшего сбоку оператора. Снимает мои художества. Мне это льстит. Хотя тут больше зоологический интерес психиатра: что у меня, преступника сраного, в башке?

Наконец Алекс заканчивает социальную тягомотину. Предлагает вновь какие-то этюды.

Парни оживляются. На втором занятии уже нет циничных смешков, снисходительной иронии. Заинтересовало.

Размышляю над ответом Серебренникова.

Я задал вопрос:

— Это творческий проект или социальный?

Ни секунды не думая, он ответил:

— Социальный, конечно.

Чем посеял в моем, только начинающемся наливаться творческом яблоке, хорошую червоточину.

Как я и думал. Есть программа социальной реабилитации нас, выродков, к нормальной человеческой жизни. И этот спектакль — мы лишь галочка в отчётности для какого-то дотационного бабла.

Английский режиссёр здесь для придания мероприятию некоего флёра. Оттенка изысканности. Непохожести ни на что.

В такой короткий срок произведения искусства не создают. Но я надеялся — может, возможен театральный эксперимент? Ведь я давно уже не в теме.

Ладно. Хотя бы прикосновение к прошлому. Зудящему, тревожащему.

В бараке поводов для шуток пока что номер один. Меня не касается. Других участников эксперимента гнобят.

— Ну что, ты клоун теперь? Выступать можешь?

— А эти, как их… Мячики можешь? Жонглировать?

— Тут у меня два яблока, изобрази ж!

И заливается от собственной находчивости. Мне неприятно. Но я, естественно, не лезу. В тюрьме очень дорого порой обходятся такие влезания.

Ничего. И без моей помощи Денис справляется.

— На УДО по зелёной пойду осенью. Я и так красный. Что тут стрёмного для меня? — спокойно отвечает он.

До этого он был дневальным в карантине.

И да, упоминание про УДО действует на них завораживающе: казалось бы, ничего не надо делать, а тебя пораньше отпустят. Кто-то переговаривается между собой, кто-то потом к Денису подходит, спрашивает, как можно записаться к вам ещё. И уже воспрявший Денис высокомерно немножко отвечает им: набор закончен, больше уже туда никого не берут. И расстроенный — некогда только буквально недавно хаявший всю эту историю — расстроенный отходит.

Наблюдаю за людьми. Реакции разные. Артём. Чёрного цвета, смотрит на нас с пустыми, грустными глазами. Ему-то что? Не УДО — у него какая-то форма СПИДа, электронные часы, которые напоминают каждый раз о принятии таблеток. Условно здесь и условно его нет. Сидит по 131-й — тихий, спокойный, интеллигентный татарин. Ему, конечно, и на воле немного осталось, недолго точнее. Так он наблюдает за нами, за перемещениями, за тем, что нас волнует. Почти уже оттуда.

Я, словно вживаясь в его шкуру, также отъезжаю от этого барака и наблюдаю за нами, которые суетятся, бегают, какими-то делами своими занимаются. Я, который пытается в зоне найти свою творческую реализацию... Думаю, как это глупо: столько лет, я до сих пор этого не сделал, а сейчас в зоне вдруг я всего добьюсь? Тут меня заметят, пригласят в какой-то театр...

И вот это настроение — оно скачет безумно, резко, неожиданно обрушиваясь на тебя своей правдой. Ты вспоминаешь о том, сколько просрано, сравниваешь с этой глупой сегодняшней историей в театр, но давишь в себе, давишь со всей мочи этот пессимизм, чтобы хоть как-то разнообразить эти дни свои пустые этой театральной игрой. И не сойти с ума от клокочущей плазмы рефлексии и отчаяния.

Ладно, оставим. У меня по карманам моей сраной душонки распихано столько говна, что невероятным усилием останавливаю себя от мощной эякуляции желчи.

Предстоящий театральный эксперимент никто кроме меня серьёзно не воспринимает. «Сказали: примешь участие – УДО по зелёной». Такое отношение.

Вызывают в клуб. Приехали.

Входим. Всего около двадцати добровольцев. Осторожно втискиваемся в ворота клуба и по проходу движемся к сцене.

Там стоит стол. Два стула. Молодой человек с круглым лицом. Чуть старше — с вытянутым. Сразу чувствуется – не наш.

У молодого немного растерянно бегают глаза. Второй же внимательно вглядывается в нас. Изучает. Но очень корректно. Словно говоря: «Не обессудьте, наблюдаю с чисто профессиональной точки зрения, не как за зверьми».

Оба в клетчатых лёгких рубашках. Причём на переводчике — ну а кто это может быть ещё — она почему-то дороже и качественнее. Заигрывает англичанин с нами, что ли? Ладно, не будем лезть. Всё-таки ребята занялись не самым безопасным делом.

— Здравствуйте, меня зовут Алекс, — не переставая нервничать, переводит парень в рубашке подороже. — Я театральный режиссёр. Живу в Англии. Осуществил немало подобных проектов. В лагере в Бельгии, в тюрьме в Англии. И вот сейчас меня пригласили в Россию. У вас своя специфика, национальные особенности.

Мы хихикаем. Специфика. Понятное дело — у нас особенная стать. Аршином общим не измерить. Гордимся тем, что выделяемся. Правда, спроси любого из присутствующих — объясни, чем? Не сможет сформулировать.

Духовитые мы. Как мне представляется эта духовитость — огромный, истребляющий всё живое перегар, потребляемый.

Алекс рассказывает.

— Две недели мы будем репетировать, — переводит парень. — Потом покажем в рамках большого государственного театрального проекта «Территория» спектакль. Он состоит из трёх инсценировок по произведениям Бабеля, Чехова и, \собственно говоря, татарина\. Приедет Пермский городской театр. Поможет нам с костюмами, светом.

Забегали нетерпеливые мысли. Хочется повидаться с коллегами по цеху. Прикоснуться к людям, касающимися театра.

Алекс предлагает после вводного инструктажа поучаствовать в этюде. После этого, на следующий день, он будет распределять роли.

Задание: ожидание автобуса.

Втроём устраиваемся на импровизированной остановке. Каждому — предлагаемые обстоятельства. Папа с сыном. Уволили с работы. Едут с рыбалки. Буквально пару минут.

Один поворачивает голову налево. Приставив руку к глазам, усиленно вглядывается вдаль. Другой суетится. Спрашивает, где же он.

Алекс прикладывает палец к губам.

— Молча, — переводит парень в рубашке подороже.

Я, вспомнив про сына, обыгрываю присутствие ребёнка. Глажу его по голове. Заглядываю в глаза. И лишь потом, повернув голову, вглядываюсь вдаль. Забываю про ребёнка, отпускаю его. Полностью переключаюсь на изучение дороги. Спохватываюсь. Судорожно глажу по воображаемой голове. Лихорадочно соображаю, как ещё можно его обыграть. Виновато улыбаюсь. Поднимаю глаза на Алекса. Предполагаю — он качает недовольно головой.

Но Алекс не смотрит на меня. Он наблюдает за другими. Нельзя же на него смотреть. Законы жанра, ёбт. Чё то я выехал…

Вновь беру за руку воображаемого ребёнка. Треплю по голове. Смотрю то вниз — приблизительно по росту десятилетнего мальчика. Или у меня шестилетний получается? Или… Да в конце концов?!.. Мейерхольд, что ли, приехал?

Хлопают входные двери и почти за мгновение зал заполняется людьми. Они непривычно странные. На плечах у троих — профессиональные камеры. Кто-то несёт провода, чемоданы. Кто-то — какие-то пульты.

Входят деловито. Осматриваются, примеряясь. Мы для них — не более чем декорации для их следующего фильма.

За ними входит расслабленный парень. Потому что «мужик» для него не подходит. Его я узнаю сразу. Видел очень часто по телеку. Помню его неспешную манеру речи. Вроде немного картавит.

Это Кирилл Серебренников. Как я понял — худрук всего этого проекта.

За ним выплывает довольный замполит по воспитательной работе. Ему разъяснили, кого он сопровождает. Он проникся значимостью происходящего. Рыщет по нашим физиономиям. Остановившись на мне, загорается. Машет мне рукой. Что-то говорит Серебренникову. Тот кивает. Спокойно, без любопытства — или это профессиональное — оглядывает меня.

Подхожу.

— Вот. Я говорил о нём. Окончил театральный институт в Питере, — лебезит замполит.

Кирилл кивает. Протягивает мне руку.

«Да, парень, наверно, сильно тебя трепануло, раз с таким образованием ты здесь», — говорит его немного высокомерный, снисходительный взгляд.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — отвечаю. — Очень приятно вас здесь видеть. Повеселее будет.

От волнения, теряюсь.

— Поможете, если что? — абстрактно интересуется Серебренников. Уже потерял ко мне интерес. Осматривает за моей спиной мизансцену из участников.

— Конечно. Всё, что в моих силах.

Выкидываю ладонь со своим горящим сердцем. Никому, которое, понятно, даже в далёкой перспективе не нужно.

В толпе зевак он встречает свою любовь. Живую. Вылезающую из машины его знакомого.

Потом он долго носит цветы на могилу той самой девочки, которой не помог.

Трогательно до глубины души. Сентиментальность — это одна из отличительных черт заключённых. Такие, блядь, ми-ми-мишки.

Работы собирают со всего лагеря. Что само по себе меня удивляет. Я не предполагал здесь наличия конкуренции. Думал — из-за отсутствия предложений главный приз мой.

Проходит полторы недели. Лагерь собирают на линейку. Вызывают человек десять.

В том числе меня.

Министр культуры Пермского края поздравляет нас, благодарит за участие. Дарит каждому подарки.

А главный приз? Вот, думаю, момент истины. Щас лагерь весь узнает, с каким талантливым человеком они сидят.

— Главный приз за рассказ «Бабочка»…

Какая на хрен «Бабочка»? Хотя я, кажется, не озаглавил рассказ. Это сделали за меня.

— …вручается…

Тут, конечно, сомнений быть не может. Имя не моё.

Сука. Татарин какой-то лысый выползает с просветлённым лицом из строя лауреатов. Ему вручается огромный торт. Зависть и желчь переполняют меня. К ним приплетается ещё и дикое желание сладкого. Торт такой аппетитный. Уж очень хочется прочитать его писанину и сравнить. Ведь по его рассказу ещё и сцену поставят.

Расстроенный иду к своей локалке.

Со всех сторон сбегаются голодные зэки.

— Дай посмотреть, что подарили! Угостить есть чем-нибудь?

Уже ненавижу этих зэков, этот подарок и вообще всё. Хочется кинуть этим сявкам пакеты и уйти в барак.

Открываю. Со всех сторон заглядывают любопытные. Со злостью смотрю на них:

— Да отвалите! Самому дайте посмотреть!

Но на лицах вижу совершенно непонимающие гримасы. Мол, что ты кобенишься, мы же тоже хотим.

Отворачиваюсь. Отхожу.

Более-менее тактичные ретируются, пожимая плечами: капризный какой. Остальные тянутся за мной. Их не остановит ничего. Словно бродячие голодные дворняги, учуявшие пищу. Тянутся за тобой, несмотря на палку руках. Страшно, но голод пересиливает.

Чёрт с ним. В пакете — несколько пачек с разными видами чая.

Сгущёнка, конфеты, что-то ещё.

Увидев чай, толпа сразу начинает:

— Лёха, вот этого насыпь! Ну чуть-чуть!

Жаба душит страшно. Чувствую запахи хорошего чая и представляю, как эти нехристи будут осквернять . Заваривать на его основе чифир.

Почти бегством спасаюсь в бараке. Добираюсь до прохода. Здесь пытаюсь минимизировать потери. Узость расстояния между шконками мешает количеству просителей.

Под несмолкаемое «дай» прячу расфасованный приз. По нескольким карманам и в тумбочку. Разворачиваюсь. Иду открыто, игнорируя просителей, на кухню.

Разочарованные, рассерженные, они уходят. Бросают мне в спину всякие гадости. В том числе:

— В другом бы лагере насильник вообще бы всё отдал!

Меня передёргивает. Но стараюсь не показывать. Не слышу, и всё. Я немного победил.

В клубе позднее встречаюсь с татарином, написавшим победивший рассказ.

Совершенно не похож на преступника. Открытое лицо. Большие глаза. Очень спокойный голос. Ведёт себя нарочито корректно. Ссоры избегает, на провокации не реагирует.

Провести он может кого угодно. Только не человека, видевшего немало масок комеди дель арте.

За этим спокойствием прячется какая-то клокочущая неудовлетворённость. Жажда чего-то. И непонимание, в чём конкретно желание.

У него перкуссия. Играет на ней. Разговаривает с тобой с блуждающей улыбкой.

Затеял с ним разговор. Понял — недалёкого ума. Смесь из буддизма, христианства и ислама.

Дали четыре года за гашиш. Точнее — за попытку контрабанды.

Он ездил по Индии. Там на каждом углу курят. Приобщался к вековой культуре. На волне эйфории взял в дорогу с собой совсем немного гашиша. Исключительно с целью личного употребления.

На таможне озвучил свою трактовку. Из аэропорта татарин поехал прямо в тюрьму.

Там он пользовался неким авторитетом и неприкасаемостью. В зоне затянул себе перкуссию. Долбил на репетициях в клубе.

Все в клубе его терпели. Потому что договориться с ним ни о чём не было никакой возможности. Он улыбался, кивал. И делал по-своему.

— Из воспитательного отдела вызывали, — говорю. — Хотят, чтоб я праздник сделал. В клубе.

— Зачем?

— Там приезжает комиссия какая-то. Надо по общим их, блядь, показателям.

Кивают. Несильно, но поверили. Хотя, даже если не поверили, с моей статьей куда хуже.

Остаюсь на улице. Начинаю сочинять. Жалко, нет чая. Выпить бы крепкого, чифирнуть, раскинуть фантазию.

Итак, что это будет? Сказка. Хохма. Королевство, царство-государство. Государство, нацеленное на исправление осуждённых. Исправный лагерь. О! Государство «Исправа»! Ебать, я - Солженицын!

Главный герой, конечно, Иван. Хочет исправиться. Вот и фабула.

Сама собой появилась песня из фильма «Генералы песчаных карьеров». И новые слова под неё.

Иван выходит. Поёт про свою грустную жизнь. Потом царь появляется. Начальник колонии, то есть. Что-то ему причёсывает про режим. Как за жили-были…

Тут моя буйная фантазия выдаёт фортель. Появляется Электрик. Чинит, носится, суетится. Работает, другими словами. В полупантомиме рассказывает непутёвому Ивану о пользе труда. Оставляет его на испытания. Герой встречает засиженного, ушлого зэка. Пытается развести Ваню на вещи. Герой \молодец\ его отшивает. Победитель встречается с активом. Три веселых парня. Собираются исправляться. Вроде даже что-то поют.

В общем, за сутки наебенил сценарий с песнями.

Почитали. Покивали. Одобрили.

— Собирай народ, — говорят. — И начинай.

Пришёл в барак. В эйфории. Но нету удовлетворения. Халтура всё это сраная. По большому счёту — и копейки не стоит. А впрочем — хоть чем-то близким к специальности займусь. Разомнусь.

Собираю народ.

Удалось подтянуть одного барыгу, которому важно покровительство ментов. Двух козлов по протекции начальника воспитательной работы. Ещё одного пассажира. И как довесок — Саша.

Это отдельная песня. Он обиженный. Живёт отдельно. За всеми его передвижениями следят несколько определённых человек. И много энтузиастов.

Саша — это суровый преступник? Страшный мокрушник? Маньяк-педофил?

Нет. Всё очень просто. Саша — вольный гей. Он манерный, милый мальчик. Сидящий за кражу. Чисто девушка. По его словам, зарабатывал проституцией. Очень вероятно.

Его запихнули к нам на локалку из соображений безопасности. Козлы не позволяют себе никаких вольностей. А на блатном бараке может произойти всё что угодно. Начнут ебать все подряд. Разорвут несчастной Сашеньке всё её трогательное очко.

Теперь же она у меня будет актёрствовать.

Собрались в клубе. Познакомились.

Прочитал пьесу. Раздал скопированные роли. Сразу столкнулся с капризами творческих работников.

Завпромкой, исполняющий царя, захотел костюм. А Сашенька вообще отказалась. Зная не понаслышке типичные черты характера пидорасов, я подумал: девочка хочет, чтобы её уговаривали. Отложил разговор до следующего раза.

Разошлись учить текст. Дай бог, если пару раз прочитают. Но мне это не очень важно. Такой объем за две недели осилим. Тем более, по первому впечатлению ребята к творчеству способны. Не дураки. Да и ладно.

Несколько дней репетируем в комнате с непонятным назначением. Там ремонт и ковролин на полу. То ли она для психологической разгрузки, то ли для встречи с представителями других, исключая православную, религиозных конфессий.

Текст все выучили. Ножками мы всё прошли неоднократно. Артисты захотели на сцену.

А вот тут загвоздка. Музыканты, считающие себя старожилами, не желали уступать нам сцену. Мотивируя тем, что музыка всем понятна и интересна. А то, что мы собираемся предложить — непонятно. Да и вообще…

Со скандалом мы вырываем три дня в неделю. Окончательно став для музыкантов кровными врагами.

Хорошие отношения у меня остаются лишь с солистом Борей, поющем при любом удобном случае «Рюмку водки на столе», и бас-гитаристом Димой. Тот вообще ничего не соображает и не воспринимает происходящее вне своего инструмента.

С Сашей получилась действительно проблема. Он категорически против. Сам репетирую хитрого зэка вместо него.

Начальник по воспитательной работе приходил пару раз на репетиции. Как мне показалось — остался доволен. Услышал душераздирающую песню Ивана. Увидел барыгу, несколько лет торгующего всем, что продается и покупается, в роли электрика, который рассказывал про необходимость трудиться и соблюдение безопасности. Потирая брюхо, ушёл. Он напоминал мне старо пародийного Горбачёва. Импозантного, глупого, богатого.

Ребята втягиваются. Кайфуют.

Это самое главное. В этом «произведении искусства» важна не его художественная ценность. Просто обмен положительными зарядами между участниками. Все и так страдают без понимания.

День премьеры. Показываем для администрации и козлов, нагнанных для массы. Своего рода генеральная репетиция. Комиссия приезжает через три дня.

Закулисье. В просторной гримёрке смеёмся, нервничаем, готовимся. Я волнуюсь. Вдвойне — за себя, за всех, за общее восприятие.

Поехали.

Ваня побежал, вернулся. Показывает большие пальцы. Значит — приём супер.

Сцена с электриком. Мой выход. Наигрываю. Утрирую, как тридцать три слона. Но благодарные, непритязательные зрители хохочут и аплодируют. Не сумев сбить Ивана с правильного пути, я ухожу.

Появляется жизнерадостный актив. Занавес.

Начальник благодарит лично. Благословляет на показ перед комиссией. Но самое приятное — похвала зэков. Прожжённых, циничных людей. Пусть это даже и актив, козлы. Но и от них услышать: «Старик, интересно сделал, мы смеялись» — дорогого стоит.

Даже такая моя халтура понравилась.

Мне показалось, я приобрёл в лагере какой-то вес. Хотя это, конечно, смешно.

Больше всего для меня откровение — внезапно проснувшаяся жажда творчества у моих обращённых адептов. За мной бегает высохший от героина барыга. Десятка срока за убийство. Просит сочинить продолжение этой истории. Его зацепило сценическое творчество.

Я же перегорел. Особенно после разговора с завхозом клуба. Тот прямо сказал: без инициативы администрации ничего делать не надо. Ну и нет никакого желания делать продолжение. Сколько ни сочиняю — ничего не получается. Завхоз — парень недалёкий, но цельный. Что называется, мужичок. Ветеран чеченской. После неё, видимо, так и не адаптировался к воле. Стал воровать. Теперь вот мне рассказывает как жить… А я слушаю. Мне все почти что-то рассказывают. Я таким, блядь, идеальным слушателем стал за это время, хоть в колбу и в музэй эталонов.

Прикалывается один молодой пермяк из приближенных к блатным. Одиночка, вечно кого-то высмеивающий.

— Что, Лёха, отблагодарил тебя землячок за хлеб-соль? — скалится.

Я в непонятке.

— Саша, кореш твой, — уточняет весельчак.

— Реально не понимаю тебя. Шутишь?

— Весь барак веселится, а ты не знаешь? Саша сказал, когда его к завхозу на ковёр вызвали. Будто ты крысишь со столовой масло и жаришь на нём хлеб.

Я застыл. Побежали мерзкие мурашки холодного пота.

Обвинение серьёзное. Как для красного лагеря — запрещено ПВРом обмен, продажа и так далее. Так и для чёрного. Ни под каким предлогом положняк брать нельзя. Тем более из столовой. Столовая, где все продукты поположняку — это общее. Если ты взял что-то — кому-то не досталось. Это крысятничество.

В голове сумбур. Человек, с которым я делился. Выделил его из основной массы. Для меня это непростое решение. На свободе-то с трудом схожусь с людьми, а здесь и подавно. И этот челок делает мне такую пакость. Причём изощрённо выдуманную. Подставляет ещё и моего земляка из столовой.

В бешенстве ищу Сашу по бараку. Нахожу. Шиплю, как гадюка:

— Пойдём в раздевалку.

Все конфликты, грозящие перейти в рукопашную, следует осуществлять именно там. Без свидетелей. Правило, конечно, не распространяется на блатных. Они могут уебать и в бараке, где угодно. Но только по делу. Супер основание.

Саша плетётся за мной. Пропускаю его вперёд. Закрываю дверь. Он стоит, опустив глаза. Мне становится его жалко. Даже бледные веснушки боятся.

— Ты что делаешь? Как ты мог-то? Объясни мне!

— Лёха, меня Рома — это шнырь завхоза — попросил… Ему бы влетело, если бы узнали. Масло было завхоза, а Рома нас угощал…

Саша смотрел в пол. Как провинившийся ребёнок.

Злость перевесила жалость. С возмущением хватаю за грудки.

— А меня не жаль?! Я что тебе плохого сделал?! Ты со мной хлеб ломаешь! Чаем, что есть, с тобой делюсь!

В голове появилось перечисление всех угощений. Меня закоротило.

— А ты мне такую подставу?!

Понурился. Именно это слово здесь подходит. Потому что вижу — эта гадина не особенно переживает. Стоит и молчит.

— Короче. Пройду УДО – ломись с отряда. Переломаю тебя на хер.

Я уверен — ничего, конечно, не будет. Но хотя бы так… напугаю.

Вечером из очереди за хлебом у столовой меня выдёргивает парень. Сытая, откормленная физиономия. Немного с презрением спрашивает:

— Ты такой-то?

Я киваю. Ноги предательски слабеют.

— Пойдём.

Как конченая овца плетусь за ним. Ничто не мешает мне сказать: «Иди на хуй». Но меня так забили за этот срок, что стараюсь избегать конфликтов с теми, кого не знаю. Хотя правильнее, конечно, игнорировать. Но хорошие мысли приходят слишком поздно.

Меня проводят слева через рабочий зал. Там чистят овощи. Зэки с любопытством смотрят на меня. Ещё налево. Белая, чистая дверь.

Сопровождающий открывает её. Пропускает меня вперёд. Уходит.

В комнате холодильники, полки с какими-то коробками. Тусклый свет.

Мне навстречу из-за стола, стоящего посередине, выплывает жирная свинья. Выше меня на голову.

— Закрой дверь. Кто у тебя земляк на кухне?

Мне не по себе. Но я тяну время. Пытаюсь понять, какой расклад возможен.

Не меняя интонации, свинья продолжает:

— Я тебя забью щас на хрен здесь. Мне ничего не будет.

Ноги отделяются. Но по лицу этот пидор об этом не догадается. Я молчу. Смотрю прямо ему в глаза.

— Кто у тебя земляк на кухне?

Знаю, что на нас ничего нет. И всё-таки — скорее всего, из страха — называю имя этого человека.

— Хорошо, — кивает свинья. — Как он тебе продукты передает?

Мне надоела вся эта хрень. И я соображаю как это всё вывернуть.

— Слушай. Давай позовём Сашу, от которого всё это пошло. Пусть он всё это щас повторит. Тогда я что-нибудь, может быть, объясню.

Свинья смотрит пристально. Кивает. Выходит в коридор.

— Слышь, позови этого Сашу из седьмого отряда. Который про этого… — он махнул в мою сторону. — Сказал там.

Ждём 10 минут.

Я успокоился. Мне даже весело. На таком уровне я в состоянии оценить ситуацию. Саша зассыт. Расколется.

Входит «герой». Свинья кивает ему на дверь. Закрывает, нервничая за собой. Остаемся втроём.

— Ну и что? Расскажи-ка нам, как всё дело было.

Саша бледнеет. Краснеет.

— Парни, извините меня… Рома попросил напиздеть, — начинает «герой».

Свинья прерывает его. Поворачивается ко мне:

— Иди.

Поворачивается уже к Саше:

— И что же ты, сучка…

Это последнее, что я слышу. Со злорадным удовлетворением я покидаю столовку.

Незадолго до моего освобождения Саша в срочном порядке переводится в рабочий отряд. Исчезает в соседней локалке.

А я долго испытываю мучения совести. Ведь нехотя подставил своего земляка.

Несмотря на снятие обвинений, земляка только что подвинули по карьерной лестнице. Вернули на очистку овощей. Без реабилитации.

Я тоже ссыкло.

Сижу. Читаю «Homo Фабер». Зовут в штаб. Зачем — надо узнать. У меня там никаких дел нет. В клуб давно не хожу. С операми не работаю. Хрень какая-то.

Поднявшись на третий этаж, спрашиваю дневального, кто вызывал.

— С воспитательного отдела.

Стучу. Захожу.

Мне улыбается полностью седой, но крепкий, аккуратненький подполковник. Замполит колонии.

— Приедет комиссия. И нам надо ей показать представление. Какое-нибудь. На тему «осуждённые исправляются, работают». Ну, что-то в этом роде.

— Понятно. Полит-агитка.

Смеётся. Кивает.

— Ты какого года?

— Семьдесят четвёртого.

— Значит, помнишь, что это такое.

— Конечно.

--- Получится?

--- Сделаем. Напишу сценарий — посмотрите.

— Когда сможешь сделать?

Задумываюсь. Я уже больше десяти лет ничем подобным не занимался. Но ему знать это не обязательно. По легенде я — работающий режиссёр.

- Так значит, он прав?! — исходит на говно Миша.

Вся столовая с интересом наблюдает. Разборки на людях нечастые, они не приветствуются. Хочешь разбить ебло кому‑то — уединяйся или подкарауль без свидетелей.

- Ты мразь! — и я понимаю, что он делает. Он работает на палево.

Резко поднявшись над лавкой — Миша сидит напротив — он бьет меня наотмашь по голове, не причиняя боли, но заставляя дернуться назад и уронить скамейку.

Я на секунду растерялся. Упавшая скамейка, вероломное нападение. Мишу уже оттаскивают, с определенной улыбкой глядя на меня: "Мда, не боец".

- Заткнись ты, придурок, провокатор долбаный!  

Миша шипит в робу , негодует, рвется продолжить бой, зная, что никто его не отпустит.

Я поправляю скамейку, извиняюсь зачем‑то перед столовскими. Ну и идти мне надо туда же, куда увозят его. Пробуксовываю, давая возможность ему отойти на безопасное расстояние. Но иду за ним.

- Да я таких, как он, слизняков пачками душил, давил! Еще чего мне будет пиздеть! Мразь конченная!

Всему есть пределы. И даже несмотря на то, что мне не хочется с ним связываться, мужское достоинство зудит.

- Закрой голову, дьявол! Я тебе сам башку сейчас откручу! — кричу ему в спину.

Миша затыкается и со смехом машет в мою сторону: мол, видали какой. Еще и выпендривается.

Относительная тишина. Приходим в клуб. Тут начинается третья серия.

Миша фолит.

— Кто тебя родил? Воспитал-то такого?! Такая ты нечисть, противно просто! — кричит. Вертит башкой из стороны в сторону. Ищет поддержку зрителей.

Выводит меня из себя. Сраное поведение. Но в открытую драку он не полезет. Кричит надрывно. Для публики. Как кот в борьбе за территорию.

Я всё равно буксую. Всё осознаю, но буксую. Подбегаю. Вместо нормального хука — хватаю за руки. Мешаю ему драться. Вижу это. Одновременно кричу, ругаю его. Смешной финт. Нелепый. Вместе с тем продолжаю держать. Он не сопротивляется. Совершенно обмяк.

Нас растаскивают. Какими-то хитрыми измышлениями меня делают крайним.

— Пиздец тебе в бараке, — расходится Миша. — Лучше туда вообще не заходи. Похороню.

Рефлекс по инерции. При повышенных тонах предательски подбирается страх. Трезвый рассудок понимает: желай он меня реально размотать — здесь самое удобное место. Всё на его стороне. Лишних нет. Камер нет. В отряде в разы неудобнее. Там свидетелей масса. Тьма козлов, ожидающих любого конфликта, чтобы вынести ментам. Плюс блаткомитет, смотрящие за положением. Беспредел пресекают.

Понимаю. Но всё равно боюсь.

До вечера буду трястись. Буду проходить на негнущихся ногах мимо его шконки. Там постоянно куча народу. Сидят в гостях. Слушают игру на гитаре.

Впрочем… Проползал этот вечер. И туда, и сюда. Нарочно. У кого-то особенность — отдалять неизбежное. Я же напротив. Быстрее бы это произошло. Прошел мимо несколько раз. Хотя совершенно незачем было.

Сидит боец. Улыбается всем. Поет. Пьёт чай.

Ну вот как бы и вся история. Зачем всё это было устраивать?

Лишь спустя пару месяцев мы с ним как ни в чём не бывало возобновили общение. «Как ни в чём не бывало» — а здесь у всех так. Какие варианты? Сидеть ещё нос к носу годы.

Пустые мои дни. Делать нечего. Ни с кем практически не общаюсь.

Самые светлые дневные моменты — книги. В библиотеке нашёл Фриша и Фолкнера. Утопаю в них. Либо погружаюсь в мечты. Наматываю ленточки в локалке по давно избранному пути: посередине, от забора до центра и обратно.

Шаг. Еще шаг.

Написал знакомому. Попросил помочь, выслать посылку. С ума схожу. Полгода без элементарных вещей — не выдержал.

А пока — жду. Приглашения от земляков на пару глотков чифира. Или ещё какого замечательного стечения обстоятельств.

Ни хуя по быту нету — следствие отсутствия режима в лагере. Всё болтается и шатается.

Огромная, грязная общая помывочная. Широкие гранитные скамейки. Старые четыре пары кранов. Каждую нашу помывку собирается очередь. Все хотят набрать воду.

Отстоял минут 5–7. Вся баня занимает почти час. Отряд моется партиями.

Набираешь таз. Сначала стираешь. Оставляешь чисто выжатые вещи в мешке. Потом моешься прямо в тазу. Сполоснул его, набираешь чистую воду. Долго намываешься. Трёшь себя мочалкой. Главное — не потратить всю воду раньше времени. Остатками поливаешь мочалку. Окатываешься с головы до ног. Идешь в безрадостную очередь под душ.

Наконец мероприятие закончено. Наша партия идёт через плац в локалку. Забрасываем шмотки на натянутые верёвки. Там уже сушится бельё предыдущей партии. Надо умудриться. Найти себе пару метров под футболку, полотенце, трусы, носки.

Хорошие, новые вещи суши где-нибудь в бараке. Под контролем. Иначе с улицы рискуешь их больше не принести. Свистнут.

Остальные шесть дней ошиваешься так. Обливаешься в старых ржавых раковинах. Там же стираешь носки. Моешь ноги.

Если у тебя есть возможность — дай сигареты. В бане тебе постирают шмотки. Найдёшь хороший порошок — будет даже чисто. У меня таких возможностей нет. Да и появятся — на марафет точно не потрачу. Слишком сильно я изголодался.

А вот оказывается, у меня много друзей!

Обычно мой проходняк пустует. Завалится упавший зарик или кто-нибудь случайно подойдёт. Сегодня — заполнен под завязку. Очередь от дверей.

Я получил посылку.

Сначала идут наводящие вопросы: от кого, где живу, есть ли фотки. Затем рамки приличий отбрасываются. Друг на друге. Передо мной, согнувшись над мешком, стоят шесть человек. Высматривают. Выглядывают, чем поживиться.

— Братан, дай чаю. Ну децл, ну!

— Блядь, да разошлись вы уже!

Пропускают сокамерника с недовольными лицами. Этот человек трётся со смотрящим. Серьёзный.

Я просил побольше чая. Забыл уточнить, что мелколистового. Его лучше заваривать в чифир. Пришло три кило прекрасного для здешних мест крупнолистового. Еще сигареты, сахар, конфеты, сгущёнка, кофе, тортик. Так, по мелочи.

Я в эйфории. Ситуацию не контролирую.

Очнулся — меня раздербанили более чем наполовину. Настойчиво убираю всё оставшееся в сторону. Обделённые расходятся с ненавистью. Разочарованы в своих надеждах.

Последним подходит шнырь завхоза.

— Лёха, дай тортика кусок, — говорит не просительно. Утвердительно.

Это меня злит. Охренели совсем.

— Нет возможности, — говорю ему прямо в глаза.

Пауза. Кивает, уходит.

Через полчаса меня переселяют. На шконку в глубину барака. Там темно и душно. Рядом со мной ночью, после отбоя, включается замечательная радиостанция — «Радио Болид» пермского производства.

После 22:00 начинается шоу. Ведущий позволяет себе пошлости. Уёбищно шутит. Упоминает чью-нибудь грудь.

Я в опале.

Половина посылки всё ещё под прицелом. Периодически заплывают охотники, стрелки — те, с кем раньше старался церемониться. Побаиваюсь. Уделяю внимание — ох уж эти идиомы здешней романтики — лишь приближенным блатным.

Но настроение выровнялось. Нет постоянного голодного психоза. Нервяка. Унизительного попрошайничества типа «оставь покурить». Когда хочу — завариваю себе чай. Поднимаю его. Благо мне и кипятильник зашёл. Листовой чай прекрасно заваривается. Моя кружечка стоит на определённом месте. Раз у меня что-то есть — я имею на это полное право.

Кроме этого я скинулся на общее. Хотя по понятиям не должен. Колючий меня выручал неоднократно.

Также, как и я, одиноко ходит по локалке светленький, с непропорционально большой головой земляк Саша. Из Беларуси. В последнее время окопался в Питере. Тихий. Спокойный. Меня он расположил к себе.

Получил два года по 111-й статье, часть вторая. Выстрелил в ногу из травмата приятелю. Нажрался, а тот собирался подраться с ним. Никто ему не помогает. Соответственно — у него ни хрена не было.

Я небольшого альтруизма человек. Но за разговоры по душам угощаю чаем. Оставляю покурить. Рассказываю о своих планах по организации мебельной фирмы. Он слушает. Соглашается. Даёт советы. Устраивает меня как приятель ещё и потому, что не клянчит. Довольствуется тем, что предложу сам.

Уютненько как-то стало

Засыпаешь голодным. Не всегда можно есть ужин: перемешанные с костями рыбные остатки, части совершенно несъедобные, кислая капуста. Почти все идет свиньям. Вот свиньям хорошо. И просыпаешься голодным, думаешь о каше. Ненавидишь себя за эту чертову зависимость от желудка. Бесит. Он подчиняет тебя чувству голода целиком, выкидывая все остальное: мечты, размышления. Невозможно даже читать на голодный желудок.

Чай получается попить крайне редко. Я уже забыл чувство бодрости от крепкого купца. Очень редко меня приглашают попить двое земляков. Остальные сторонятся. В большей степени из‑за моего намеренного отчуждения. Пермяки живут достаточно обособленно, не кучкуются по землячеству. В лагере большая часть местных, но много и иногородних. Со всех концов России.

Прекрасная традиция: на день рождения те, у кого есть возможность, заваривают ведро чифира, вываливают конфеты и несколько пачек сигарет. Барак оживает в такие дни на час‑полтора. Оживленный гул. Попили, что‑то обсудили, покурили, посмеялись. Не так уж все и плохо.

Курить у меня тоже нет. Это вторая унизительная проблема. Проснувшись, ты перебираешь в голове всех, кто сейчас пойдет курить, и выглядываешь тех, к кому обращался совсем недавно. И из оставшихся отбираешь безнадежно отказывающих, и остается пара‑тройка человек, к которым надо попытаться подойти до выхода из барака, попросив оставить покурить. Иначе в парадной их встретят обитатели верхнего барака, еще более нищие, чем мы, и накинутся на беднягу группой.

Делюга осложняется временем суток. Человек только проснулся, и ему совсем не хочется вступать ни в какой диалог, ни тем более, выкуривая сладкую утреннюю сигарету, наблюдать рядом измученные попрошайничеством глаза страждущего. И, конечно, не всегда мне удается поймать кого‑то. Ведь не один я такой хитрый.

Незаметно, между делом, проходящего из умывальника человека, вытирающего лицо или спешащего в туалет, тормозишь:

- Андрюха, пойдешь курить - оставишь?

И проникновенно заглядываешь в глаза. Во взгляде надежда и спазм от унижения. Если покуришь с утра — вроде как день удастся. Если нет — обычный голод перемешивается с никотиновым и совсем забивает голову, тоскует.

Я хожу в клуб, но смысла от своего там пребывания не вижу совсем. Каждый день просиживаю, наблюдаю их глупые, бездарные репетиции. Это все от безысходности, но больше делать нечего. В клуб подтянули Мишу, у которого появилась вполне приличная Yamaha. Периодически лабухам подыгрывал. Порой Миша устраивает концерты в отряде для блатных. У него все хорошо.

Я спустя месяц успокоился, разморозился. Хожу в свободное время, думаю, по локалке. Мото со мной здоровается, интересуется, как у меня дела, поддерживая мой дух и мое положение в отряде.

Режим лагеря оценить я не смогу. С одной стороны — блатные, смотрящий, даже в режиме на отряде обсуждение вопросов без козлов, сбор общего. С другой — и завхоз. У завхоза много полномочий, с ним советуются, оглядываются на мнение ментов, идут навстречу. И что‑то уж совсем непонятное мне — блатные уходят по УДО.

Но в бараке хорошо. Утром, закинув завтрак, можно завалиться на заправленную кровать и спать до обеда, укрывшись фуфайкой. Только успей спрыгнуть по крику «Внимание!». В пищёвке плитка — жарь что хочешь, были бы продукты. Хочешь продать что‑нибудь — пожалуйста, барыга слева за стеной. Забирайся по выломанным кирпичам и меняйся, продавай. У нас в отряде барыги нет, потому что он считается режимным, больше влияния ментов. Засунули меня сюда, скорее всего, из соображений безопасности. Хозяину нужны творческие в клубе.

В один из одинаковых никчемных дней, весна, но никакого одушевления нет, я решаю, что это последний — больше я в клуб не приду. Мы обедаем все вместе, и вечно меня задевающий красавчик вновь что‑то пытается выяснить про мою делюгу. Доводит, доводит, и под конец выплевывает:

- Да это все понятно. Ты мразь. Вот что, - спокойно заканчивает он.

Я знаю, что в столовой висят камеры, да и драк я побаиваюсь — вдруг остальные накинутся. С наибольшим собранным достоинством парирую:

- Сам ты мразь. Отъебись от меня.