Кот-библиотекарь
Весна в Москве ознаменовалась не столько набуханием почек на липах, сколько щемящей тревогой в сердце читателя Романа. В руке он сжимал книгу, и она ему теперь чудилась горячей, словно кирпич, нагретый на адской сковороде. Это был томик в потрёпанной суперобложке, на которой неистовый кот Бегемот, оседлавший примус, казалось, подмигивал Роману с особым, инфернальным цинизмом: «Что, брат, попался?».
Он взял роман в библиотеке, когда за окнами затрещали морозы. Потом завертелось: снег валил стеной, дороги встали намертво, заболела тёща, и прорвало трубы. Срок возврата истаял, как прошлогодний снег, а вместе с ним истаяла и решимость Романа идти в читальный зал. Теперь же, когда апрельское солнце выуживало из-под земли зелёные побеги, а на душе потеплело, совесть впилась в читателя острыми коготками.
В качестве индульгенции Роман прихватил плитку Бабаевского шоколада. Плитка эта должна была смягчить суровое сердце Лидии Павловны — библиотекарши, похожей на высохшую розу, вправленную в строгий жакет.
Она была ревностна, как великая жрица, и просрочка формуляра каралась в её владениях страшным взглядом и лишением читательского билета.
Толкнув массивную дверь, обитую потрескавшимся дерматином, Роман вошёл в читальный зал. Здесь, как и всегда, царила тишина. Однако за дубовой кафедрой, где обычно высился строгий пучок Лидии Павловны, сидел… кот.
Роман замер, чувствуя, как его подошвы прирастают к затёртому паркету. Кот был чёрен, как грех в безлунную полночь, но при этом щеголял в белоснежной манишке и таких же ослепительных белых перчатках на передних лапах. Зверюга восседал по-человечески, опершись спиной о спинку кресла, и в позе его сквозила начальственная значительность. На широкой кошачьей морде, прямо под великолепными усами, сияло пенсне в серебряной оправе.
Надеясь, что видение рассеется, Роман заморгал, но кот не рассеялся, а с достоинством перевел взгляд с книги, лежащей перед ним, на вошедшего. Усы его, торчащие вперёд, как офицерские шпаги, дрогнули и пошли волнами. Затем кот выпустил коготь — острый, загнутый, словно турецкий ятаган, — и подцепил книгу, которую Роман судорожно прижимал к груди. Легонько, но повелительно потянул на себя. Роман, оцепенев, разжал пальцы.
Кот поддел обложку белой лапкой, брезгливо, как дохлую мышь, и изучил штамп на заднем форзаце. Дата, проставленная синими чернилами, вопияла о четырёхмесячной задержке. Усы его встали дыбом и тут же прижались к морде, выражая крайнюю степень негодования. Он поднял зеленоглазый взор на Романа, и в груди его зародилось низкое, утробное ворчание, похожее на отдаленный перекат летней грозы. Хвост же вытянулся струной и лишь самый кончик продолжал мелко, судорожно трястись. Он мяукнул. И как! Это было короткое, полное сарказма «Мя-у», которое переводилось на человеческий язык примерно как: «Ну и где вас носило? Три месяца и две недели. Потрясающе».
Покрывшийся испариной должник решился на нечеловеческий поступок: он положил на край кафедры шоколадку. Действие возымело эффект неожиданный. Ворчание стихло, уши, до того прижатые, вернулись в нормальное положение и чуть развернулись вперед. Кот протянул лапу и аккуратно, кончиками когтей, пододвинул шоколадку к себе. Он обнюхал её, усы при этом собрались, издал короткое фырканье, в котором, однако, сквозило некое удовлетворение, и легким движением смахнул плитку в полуоткрытый ящик стола. На мгновение Роману открылась внутренность ящика: там уже лежали горка карамельных конфет и надкушенная пачка валерьянки в таблетках.
Из другого ящика была извлечена картонная карточка — формуляр Романа. Кот снова водрузил пенсне на переносицу, которая прорезалась складкой, и провёл когтем по строчкам, вычёркивая «Мастера». Движение было профессиональным, отточенным, каким не всякий нотариус владеет.
И, видимо, считая инцидент исчерпанным, он царственно, одним лишь расслабленным движением усов, указал на книжные стеллажи — мол, выбирайте — и снова уткнулся в формуляр, делая вид, что выводит какую-то резолюцию. Кончик хвоста при этом лениво чертил в воздухе невидимые параграфы.
Не веря своим глазам, Роман попятился к столу, где девушка-каталогизатор, кажется, Соня, со скучающим видом наблюдала за происходящим, словно лицезрела самое заурядное утреннее чаепитие.
— Простите, — шёпотом обратился он к ней. — Это что же такое?
— Ах, это, — буднично отвечала она. — Лидь Пална приболела. А это Пантелеймон, кот её. Вышел подменить на абонементе. Вы не волнуйтесь, он формуляры лучше нас с вами знает.
Роман вытер взмокший лоб платком.
— Он… он хотя бы не говорящий?
Теперь Соня вперила в него недоуменный взгляд.
— Вы совсем, что ли, ку-ку? — возмутилась она. — Где вы видели говорящих котов?
Он хотел было возразить, что видел много чего удивительного и даже однажды — мужика, жонглировавшего утюгами на Арбате, но из-за кафедры донеслось шипение, похожее на звук лопнувшей автомобильной шины. Кот недвусмысленно давал понять, что посторонние разговоры в часы его дежурства недопустимы. Хвост его при этом взлетел вверх, замер, как флаг на ветру, и трижды хлестко ударил по дубовой ножке стола.
Соня приняла крайне занятой вид.
Роман судорожно сгреб первую попавшуюся книгу с полки новых поступлений — это был сборник статей по мелиорации засушливых почв, — и на негнущихся ногах приблизился обратно к кафедре. Кот уставил на него две зелёные бездны из-под очков. Усы его дрогнули, собрались вперед, и плавно разошлись в стороны.
Пантелеймонище раскрыл формуляр на чистой странице. Затем, не глядя, выдвинул ящик стола, извлек оттуда каталожную карточку, видимо, предусмотрительно заполненную Лидией Павловной в качестве пособия для своего заместителя, — и, придерживая её левой лапой, правой начал старательно, с пыхтением выводить в формуляре корявые, скачущие буквы. Кончик высунутого от усердия розового языка едва заметно подрагивал. Зрелище это было столь же завораживающее, сколь и пугающее. Закончив писать, кот отстранился, полюбовался на свою работу, склонив голову набок, и развернул формуляр к Роману.
Роман взял протянутую котом ручку. Кошачий коготь указал место для подписи в бланке. Дрожащую закорючкой Роман скрепил свой невероятный союз с инфернальной библиотечной бюрократией.
Кот удовлетворенно фыркнул. Усы его расслабились и прилегли, хвост плавно обвил кресло. Он захлопнул формуляр и легким движением белой лапы, точно смахивая невидимую пылинку, указал Роману на дверь.
Роман, прижимая к груди сборник по мелиорации, попятился к выходу. У самой двери он обернулся. Кот-библиотекарь, сдвинув очки на кончик носа, уже не смотрел на него. Он сосредоточенно вылизывал натруженную письмом белую лапу. Весеннее солнце золотило антрацитовую шерсть на его спине, и были в нём величие древнего сфинкса, и снисходительность, и непостижимая тайна, в которую Роману, простому читателю с просроченной книгой, не было хода никогда.
Виктория Брунина
