KikimoraTales

Кате было двадцать восемь, но чувствовала она себя на все пятьдесят. Пять лет в «Региональном вестнике» — онлайн-помойке, живущей на гранты и джинсу, ту самую проплаченную заказуху, которую приходилось впаривать читателям под видом честных новостей. Эти пять лет высушили ее покруче любой Сахары. В свои годы она уже не ждала от жизни ни принцев, ни Пулитцера. Только бы дотянуть до пятницы и не сдохнуть от скуки, переписывая пресс-релизы про надой молока и успехи местных депутатов. Катя была умной и это ее губило: она видела всю фальшь этой работы, но ипотека и привычка к недорогому вину по вечерам не давали сорваться с крючка.

Вспомнилась лощеная рожа Пал Палыча. Тот сидел в кондиционированном офисе, потирая жирный загривок, прихлебывал кофе из капсульной машины и вещал про «корни», «народную мудрость» и про «светлое и доброе». Пал Палыч был из тех мужиков, что носят туфли с острыми носами и считают себя стратегами, хотя их потолок — это выбить лишнюю копейку у мэрии на статью про «цветущий край». У него были вечно влажные ладони и манера смотреть собеседнику в рот, будто он ждал, когда оттуда вывалится золотой слиток.

— Катерина, — гундел он, поправляя на пузе рубашку, которая едва сходилась. — Слушай сюда. Есть такая деревня, Бочаровка, глушь страшная, но там бабка одна живет, Нина Захаровна.

Катя закатила глаза. Опять бабки. Опять деревни.

— И что она, Пал Палыч? Грыжу заговаривает или самогон на мухоморах гонит? — спросила она с неприкрытым сарказмом.

— Ты не ерничай, — Пал Палыч вытер влажную ладонь об колено. — Она повитуха. Сорок лет роды принимает. Прямо там, в Бочаровке, на дому. И вот тебе факт: за сорок лет у нее ни один младенец не загнулся, понимаешь? Ни единой детской смерти. В районе статистика — говно, смертность скачет, а у этой бабки — ноль.

— Ну, повезло бабке, — буркнула Катя.

— Нам нужен живой материал, Кать. Про благоприятные тенденции, про крепких старух в деревнях, про народную мудрость. Грант под это дело выделили на «возрождение традиций», понимаешь? Съезди, подыши воздухом, посиди с ней. Напиши что-то теплое, ламповое. Читатель такое хавает, за уши не оттащишь. Расскажешь, как она там в поле роды принимает, пуповину зубами перегрызает — ну, ты сама знаешь, как приукрасить.

Кате хотелось плюнуть ему прямо в чашку. Напиши «ламповое», ага. Сама она в бога не верила, в черта — тем более, а в народную медицину — меньше, чем в честность Пал Палыча. Но тот умел давить: или едешь, или премия за квартал машет ручкой.

Машину тряхнуло так, что зубы клацнули. Катя почувствовала, как под мышками поползли липкие струйки пота. Одежда прилипла к телу. Отвратительно. Хотелось в душ, а не вот это все.

Лес с обеих сторон дороги стоял плотной, темной стеной. Ели смыкались над головой, обрубая свет. Было ощущение, что ты заезжаешь в старый, затхлый погреб, где годами гнила картошка и воняло крысиным пометом. Она ехала, вцепившись в руль так, что костяшки побелели и в сотый раз материла Пал Палыча, его гранты и собственную глупость. Машина подпрыгивала на вылезших из земли корнях, днище пару раз приложило о камни. Когда надежда выбраться из этого зеленого мешка почти испарилась, деревья начали редеть и лес наконец-то расступился.

Бочаровка вынырнула неожиданно. Катя притормозила, щурясь от резкого солнца. Она ждала увидеть стандартный постапокалипсис: покосившиеся заборы, заросшие крапивой пепелища и местных пьянчуг, подпирающих облезлые стены сельпо. Но Бочаровка была... другой.

Дома крепкие, срубы свежевыкрашенные, палисадники — хоть на выставку посылай. Никакого мусора. Никаких облезлых псов. И тишина. В деревне было подозрительно тихо. Ни одна собака не тявкнула на чужую машину, ни один трактор не тарахтел на задворках. Даже гребаные птицы заткнулись. Обычно в таких местах вечно что-то орет или гремит, а тут — глухо, как в танке.

Катя припарковалась у дома номер двенадцать. Забор тут был высокий, из толстого горбыля. Пахло свежим навозом, сушеной травой и чем-то еще — тяжелым и приторным, как от ведра с прокисшими помоями, которое забыли вынести.

Она выбралась из машины, морщась от того, как джинсы прилипли к заднице. Ноги затекли, в коленях что-то противно хрустнуло. Катя постояла немного, опираясь на дверцу, и ждала, пока перед глазами перестанут плавать серые пятна. Придя в себя, она наконец оторвалась от раскаленного бока машины. Злость закипала где-то под ложечкой вместе с изжогой от придорожного чебурека. «Господи, за что мне это? — она зло сплюнула под ноги. — Сидела бы сейчас в баре, цедила бы холодное белое, а не перлась в эту глушь».

Шаркая затекшими ногами, Катя подошла к калитке. Та была тяжелая, из почерневшего от времени дерева. Ни звонка, ни колокольчика. Она дернула за край, но калитка даже не скрипнула, стояла намертво. Заглянула в узкую щель между штакетинами и увидела, что с той стороны ворота держит массивная кованая задвижка.

— Эй! Есть кто? — крикнула она.

Никто не ответил. Она подождала пару секунд и со всей дури забарабанила кулаком по доскам. Катя уже замахнулась, чтобы врезать еще раз, когда где-то там, в глубине двора, хлопнула дверь. Потом послышались шаги — медленные, шаркающие, будто кто-то волочил ноги по гравию. В щели между штакетинами мелькнул подол ситцевого халата. Задвижка с той стороны лязгнула, и калитка нехотя приоткрылась.

В проеме показалась женщина. Крупная, кость широкая, плечи как у грузчика. На ней был простой ситцевый халат и платок, повязанный по-стариковски.

— Здравствуйте, — Катя попыталась придать лицу дружелюбное выражение.  — Подскажите, как мне Нину Захаровну найти? Я Екатерина Воронова, журналист. Мы из редакции звонили, договаривались насчет интервью.

Женщина посмотрела на нее долго, не мигая.

— Я это, — наконец ответила она.

Катя ждала увидеть дряхлую каргу, но у этой бабы лицо было как из камня высечено. Гладкое, тяжелое. А глаза... Катя замерла. Глаза были совсем не древней старушки. Ясные, прозрачные, как ледяная вода в колодце, они смотрели не на Катю, а словно сквозь нее.

— Приехала все-таки, — голос у Нины Захаровны был тихий, но тяжелый. Каждое слово — как кирпич в фундамент.

— Добрый день еще раз, — Катя попыталась улыбнуться, но губы пересохли и зацепились за зубы. — Дорога у вас, конечно...

— Проходи, — старуха качнула головой в сторону двери. — Чай пить будем. Да, дорога у нас не сахар, растрясло, поди, всю требуху.

Старуха развернулась и пошла к дому, не дожидаясь ответа. Катя потащилась следом, стараясь не споткнуться о высокий порог крыльца. В сенях было сумрачно и пахло сушеными травами. Она скинула запыленные кроссовки, чувствуя, как горят ступни, и шагнула за хозяйкой в жилую часть избы.

В доме было прохладно и пахло чистотой. В углах не было паутины, на подоконниках — ни пылинки, только пара горшков с чахлой геранью. Мебель старая, советская, но натертая до блеска: сервант с мутным стеклом, за которым стояли нелепые фарфоровые рыбки, тяжелый обеденный стол, накрытый клеенкой в мелкий цветочек. На стенах — ни одной фотографии, ни одного календаря.

«Вылизано все так, что аж зубы сводит, словно здесь и не живут, — подумала Катя, присаживаясь на табуретку. Та была жесткая, с облупившейся краской, которая противно впивалась в бедра. — Где хлам? Где старые газеты? Где хоть одна пылинка?».

Нина Захаровна двигалась по кухне бесшумно, как тень. Она поставила на стол пару щербатых чашек, в фаянс ударила струя крутого кипятка — в нос шибануло веником и какой-то лежалой водой. Следом на клеенку приземлилась тарелка с сушками, серыми и корявыми. «Зубы бы тут не оставить», — подумала Катя, глядя на угощение, которое больше напоминало камни, чем еду.

— Сахар сама положишь, если надо, — Нина Захаровна кивнула на жестяную банку из-под печенья. — У нас тут без церемоний.

— Спасибо, — Катя взяла чашку. Она была горячая, обжигала пальцы. — Нина Захаровна, а почему в деревне так... пусто? Я пока ехала, ни души не встретила. Все по домам сидят?

Нина Захаровна присела напротив, аккуратно сложив свои огромные руки на коленях.

— Работают люди. Кому в поле надо, кому в огороде. В Бочаровке без дела не сидят. Это у вас в городе привыкли языком молоть, а тут руки заняты.

«Ну началось. Классика жанра. Городские — паразиты, деревенские — созидатели», — Катя подавила желание криво усмехнуться.

Она открыла сумку, достала блокнот и диктофон. Руки слегка подрагивали — то ли от усталости после дороги, то ли от того, как Нина Захаровна на нее смотрела. Этот взгляд не отпускал, он словно ощупывал кости под кожей.

— Нина Захаровна, давайте к делу. Пал Палыч, мой редактор, сказал, вы тут легенда. Сорок лет детей принимаете. И за это время — ни одного случая смерти.

Она положила диктофон на стол. Красный огонек записи мигнул, как глаз крысы в темноте.

Нина Захаровна посмотрела на диктофон, потом снова на Катю. Уголок ее рта едва заметно дернулся. Не улыбка, а просто спазм мышцы.

— Ни один из моих, — сказала она.

— «Из моих»? — Катя нахмурилась. — А разве в Бочаровке рожают у кого-то еще?

Нина Захаровна медленно поднялась и поставила чайник обратно на плиту. Железо лязгнуло о чугунную конфорку.

— Разные бывают, — не обернувшись, бросила она. — Кто вовремя не позвал, кто в лесу заплутал... Я за чужих не в ответе. А те, кто через мои руки прошел — те все здесь. Никто не ушел.

В комнате вдруг стало очень душно. Тяжелая поступь старухи отозвалась вибрацией в полу, и Кате на мгновение показалось, что под половицами что-то глухо стукнуло в ответ. Будто кто-то большой и ленивый ворочался там, в подполе.

— Пей чай, Катерина, — бросила старуха через плечо. — Нам долго разговаривать придется.

Интервью шло на удивление гладко. Катя ожидала, что придется вытягивать из старухи каждое слово клещами, но Нина Захаровна разговорилась. Она сидела, неподвижно уставившись в одну точку на клеенке, и голос ее, ровный и сухой, заполнял кухню.

— Учила меня бабка моя, — говорила Нина, прихлебывая остывший чай. — Она здесь до меня почитай полвека правила, еще при царе начинала, да и при советах до глубокой старости руки в деле держала. Строгая была баба, лишнего слова не скажет. Бывало, схватит за руку, палец к губам прижмет: «Слушай, Нинка. Не ори, а слушай. Жизнь — она не в крике, она в тишине зреет». Я тогда не понимала, дура была. Думала — травы, узлы, молитвы... А оно все проще оказалось. Взгляд у нее до последнего такой был, что собаки в конуру забивались, стоило ей во двор выйти.

Катя нахмурилась.

— Подождите... тогда вашей бабке сейчас должно было бы...

— Много, — перебила Нина.

Катя быстро фиксировала ключевые моменты в уме.

— А первые роды помните? — спросила она, стараясь придать голосу профессиональную мягкость. — Страшно было?

Нина Захаровна коротко хмыкнула.

— Помню. Марфа рожала, соседка через три дома. Зима была, метель такая, что забора не видать. Фельдшер из района в кювет улетел, пока до нас добирался. А Марфа орет, кровью заливается — плод ногами шел. Бабка к тому времени уже отходила. Не болела — нет. Просто будто высыхала изнутри, лежит на печи, хрипит: «Иди, Нинка. Твой черед. Сделаешь все правильно — дитя жить будет. А не вытянешь — малого погубишь и вина эта на тебя горой ляжет. Бочаровка ошибок не прощает, Нинка. Либо ты жизнь в руках держишь, либо смерть за плечом в дом впускаешь».

— И как? Справились?

— Справилась. Руки по локоть в крови, пот глаза заливает, а я тяну. Слышу — хрустнуло что-то внутри, думаю: все, убила малого. А потом — раз, и выскользнул. Синий такой, не дышит. Я его за ноги, да по спине ладонью приложила... крепко так, чтобы дух зашел. Запищал. Марфа плачет, я плачу... Сорок лет с того дня прошло.

Катя почувствовала, как внутри зашевелился давно забытый журналистский азарт. Вот она, настоящая фактура! Ладонью по спине — это мощно, сурово по-деревенски. Не протухшие новости райцентра, а дикая, первобытная жуть: роды в метель, бабкины заветы, мистика вперемешку с грязью. Это же готовый блокбастер для их сайта. Читатель такое проглотит не жуя, трафик пробьет потолок. Пал Палыч, старый циник, не просто визжать будет — он кипятком обоссытся от восторга, когда увидит этот материал.

— Нина Захаровна, а почему вы в город не уехали? С таким-то опытом?

Старуха посмотрела на нее как на умалишенную.

— Куда? — женщина тяжело вздохнула, — Бочаровка — она как кожа. Вроде и твоя, а попробуй содрать — кровью истечешь. Мы тут все одной ниткой сшиты, и узелок на мне завязан. Тяни за один край — вся деревня за ним пойдет.

Нина отодвинула пустую чашку и тяжело оперлась ладонями о край стола.

— Ладно, Катерина, будет с тебя. На сегодня наговорились.

— Ой, да, конечно, — Катя спохватилась и поспешно выключила диктофон. — Я вас совсем заездила своими расспросами.

— Иди на воздух, проветрись, — Нина кивнула в сторону двери. — Пройдись по деревне, пока солнце не село. А мне прилечь надо, перед вечерними делами дух перевести.

Солнце стояло в зените, припекало макушку. Бочаровка по-прежнему казалась декорацией к фильму о «золотом веке» русской деревни. Никаких разбитых бутылок у крыльца, ни единого окурка в придорожной пыли — только идеальные палисадники и скамейки, которые казались свежевыкрашенными, хотя краска на них была старой.

Катя прошла немного по улице и увидела ухоженный огород. Женщина лет сорока, сосредоточенно полола грядки. Рядом на дорожке сидела девочка в чистом платьице и методично рвала траву.

Катя остановилась у забора, нацепив маску «своей девчонки».

— Добрый день! — окликнула она. — Хозяйка, не подскажете, где тут магазин? А то я приехала из города к Нине Захаровне, а с собой даже воды не взяла.

Женщина разогнулась, вытирая руки о фартук.

— Магазина нет у нас, — спокойно ответила она. — За продуктами в район ездят. А воды — иди, из колодца набери, она у нас чистая.

— Ох, спасибо. Я вот как раз про вашу Нину Захаровну статью пишу. Говорят, она у вас тут и роддом, и поликлиника, и скорая помощь в одном лице

Женщина как-то странно улыбнулась.

— Захаровна — святая. Если бы не она, дочка моя, — она кивнула на девочку, — и не дышала бы сейчас. Трудные были роды, Нина ее буквально с того света вытащила. Мы ей до гроба обязаны.

— Дочка и правда спокойная такая, — Катя присмотрелась к ребенку. — Помогает вам?

Девочка подняла голову.

Катя невольно напряглась. Ребенок смотрел на нее абсолютно пустым взглядом. Словно перед ней была большая фарфоровая кукла. Ни любопытства, ни тени улыбки.

— Она молодец у меня, — тихо добавила женщина. — Тихая. С самого рождения — ни слез, ни капризов.

Катя неловко кивнула и пошла дальше. Через три дома она увидела еще одну женщину. Та сидела на лавочке, а рядом четверо пацанов разного возраста строгали деревяшки.

— Добрый день, — Катя облокотилась на забор. — Я журналист из области, Екатерина. Хотела спросить, как у вас тут жизнь в деревне? Вот, про повитуху вашу местную легенды собираю.

Женщина посмотрела на нее тяжело, с каким-то затаенным напряжением.

— Легенды — не легенды, а без нее Бочаровки бы не было, — буркнула она. — Всех моих четверых она принимала. Крепкие ребята растут, хвороба их не берет.

Один из мальчиков, младший, вдруг перестал строгать и посмотрел на Катю. У него был точно такой же взгляд, как у той девочки на грядках — ясный, здоровый, но совершенно пустой.

«Больные они тут все, что ли?» — мелькнула мысль у Кати.

— Тихие они у вас, — Катя заставила себя улыбнуться, хотя внутри все неприятно заныло. — Ни криков, ни драк.

— Тихие, — эхом отозвалась женщина.

Она вдруг резко шагнула к забору и мертвой хваткой вцепилась Кате в локоть. Глаза ее расширились.

— Послушай, девка. Порасспрашивала всех — и ладно. Ты до темноты уезжай. Пока солнце за лес не ушло, садись в свою машину и гони. Нечего тебе тут ночью делать.

Катя попыталась вырвать руку, но женщина держала крепко.

— Да вы что? — Катя нервно хохотнула. — Мне Нина Захаровна обещала старые семейные фотографии показать... Да и куда я поеду в темноте по этим ямам? Только машину окончательно угроблю. Переночую, завтра утром и двину.

— Зря ты так, — обронила она.

Женщина разжала пальцы и сухо скомандовала сыновьям: «В избу!». Мальчишки поднялись одновременно, синхронно, и зашли вслед за матерью, не издав ни звука.

Катя осталась стоять посреди улицы. Пыль на дороге казалась теперь не рыжей, а пепельно-серой. Она вспомнила слова Нины Захаровны: «Те, кто через мои руки прошел — те все здесь. Никто не ушел».

Ей вдруг очень захотелось прыгнуть в свой «гетц» и рвать отсюда, не разбирая дороги. Но та самая гнилая черта, которая заставляла ее годами копаться в чужом грязном белье — пересилил страх.

«Что с этими детьми не так? — лихорадочно соображала она. — Будто им всем лоботомию сделали. Может, они тут все родственники в десятом колене? Глаза пустые, реакции никакой... Или, может, Захаровна их травит чем-то для покорности? Если я раскопаю, что она тут какую-то секту развела, это будет расследование года».

Перед тем как окончательно вернуться к дому, Катя решила, что надо бы хоть для приличия делом заняться. Пал Палыч ждал «картинку», а она пока только пыль глотала да с нервными бабами общалась. Она достала смартфон, привычно протерла объектив об край футболки и побрела вдоль улицы, выискивая подходящие ракурсы.

Деревня в объективе смотрелась нереально, почти вызывающе. Ни одного брошенного ржавого ведра, ни одной покосившейся штакетины. «Как в рекламе сметаны, — думала Катя, прицеливаясь к резному наличнику на одном из домов. — Будто здесь не живут, а экспонаты выставляют».

Она сделала пару кадров: идеальный палисадник с какими-то чересчур яркими цветами, вычищенная до блеска дорожка, старый колодец с тяжелой дубовой крышкой, которая выглядела так, будто ее каждое утро натирают воском.

«И где все нормальные люди? — Катя огляделась, чувствуя,  как от этой тишины становится как-то не по себе. — Где хоть один поддатый мужик в майке-алкоголичке? Почему никто не орет на соседа из-за межи? Такое чувство, что я на съемочной площадке, а актеры ушли на обед и забыли убрать декорации».

Она попыталась сфотографировать девочку, сидевшую на крыльце через дорогу. Та даже не шелохнулась, когда Катя навела камеру. Ребенок просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел куда-то сквозь забор. Никакой реакции на незнакомку, никакой детской суеты. Катя сделала снимок, посмотрела на экран и поморщилась. Фотография получилась четкой, но от нее веяло могильным холодом. Девочка на снимке выглядела застывшей, как муха в янтаре.

Катя спрятала телефон в карман. Желание «нащелкать контента» пропало. Стало ясно, что ничего душевного тут не выйдет. Пора было возвращаться, забирать диктофон и думать, как свалить отсюда пораньше.

Когда Катя вернулась к дому, солнце уже почти скрылось. Небо над Бочаровкой стало густо-лиловым, а тени от изб — длинными и острыми, как косы. Деревня замерла. В окнах не зажигали свет, хотя на улице заметно потемнело. Кате даже стало интересно: они тут на электричестве экономят или просто не хотят лишний раз видеть друг друга?

Нина Захаровна встретила ее на крыльце, вытирая руки о старое полотенце. В сумерках она казалась еще выше и массивнее.

— Нагулялась? — голос Нины был сухим. — Проходи в избу. На столе щи, поешь. А потом в горницу ступай, я тебе там постелила. А мне отойти надо к соседке, мазь ей обещала занести. Посижу у нее немного, пока совсем не стемнело.

Старуха накинула старую кофту и вышла, тяжело шаркая сапогами по гравию. Катя осталась одна. В доме было прохладно.

«Щи... — Катя невольно поморщилась, глядя на кухню. В голове сразу возник образ чего-то серого, жирного и дико “полезного”. Наверняка такая же кислятина, как и сушки ее каменные. Ну, хоть не мухоморы, и то хлеб. И "горница" эта... надо же. Она реально из девятнадцатого века вылезла. Жду не дождусь, когда она вместо одеяла мне медвежью шкуру выдаст. Интересно, а что за мазь она там понесла? Из хвостов летучих мышей или просто солидол с подорожником мешает?».

Она зашла в комнату, где ей предстояло спать, и тут же замерла. Странно. Катя подошла к стене, где должно было висеть зеркало, но вместо своего отражения увидела прямоугольник, плотно заклеенный старой газетой. Она огляделась — второе зеркало над комодом было густо закрашено черной краской, а экран телевизора в углу завешен плотной тряпкой.

«Ну и ну, — подумала Катя. — Бабка-то, походу, совсем с кукухой не дружит. То ли сектантка, то ли просто морщин своих боится?»

Любопытство заставило ее подойти к комоду. Раз бабки нет, грех не заглянуть. Она аккуратно потянула за ручку верхнего ящика. Внутри лежали какие-то документы, квитанции за свет и тяжелая тетрадь в темной кожаной обложке.

Катя открыла ее. Это был старый гроссбух. Столбики имен, написанные каллиграфическим почерком, даты рождения... и странная колонка под названием «Дата отчуждения».

«Петров Иван — 12.05.1994».

«Сидорова Анна — 03.02.2001».

Катя быстро листала страницы, пока не дошла до самого конца. Там, на последней строчке, свежим карандашом было написано: «Воронова Екатерина — 15.06».

— О, — Катя хмыкнула, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок. — Регистрация гостей, значит? Типа гостиничной книги? Ну, Захаровна дает, педантичная старушка. А «отчуждение» — это, видимо, когда я отсюда свалю. Звучит, конечно, по-бюрократически, но логично.

Она хотела закрыть тетрадь, но в этот момент пол под ногами ощутимо дрогнул.

Бум... Бум... Бум...

Тот самый звук. Тяжелый, ленивый стук прямо из-под половиц. Катя невольно поежилась, по спине пробежали противные мурашки.

— Так, Катя, спокойно. Это просто дом старый, — прошептала она себе под нос. — Почва гуляет или крыса какая-нибудь возится.

Но стук повторился, и на этот раз он был слишком ритмичным для крысы.Она опустилась на четвереньки и плотно прижала ухо к холодным доскам. Звук шел откуда-то из района печки. Катя принялась лихорадочно шарить руками по полу, отодвинула в сторону старую дорожку, заглянула под стол — ничего.

Звук шел откуда-то снизу, прямо из-под ног. Она стала шарить руками по доскам, надеясь найти хоть какую-то щель или вход. И только когда Катя заглянула за печку и отпихнула ногой гору каких-то пыльных тряпок, она увидела в полу тяжелое железное кольцо.

Она замерла, глядя на потемневший металл. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. «Катя, остановись, — приказал здравый смысл. — Ты в чужом доме, лезешь куда не просят». Она уже почти передумала, но рука сама потянулась к кольцу. Журналистское любопытство и привычка искать во всем какой-то подвох оказались сильнее страха. «А если там просто старый хлам? Если я зря себя накрутила?» — мелькнула мысль. Она сглотнула вязкую слюну, вытерла вспотевшую ладонь о джинсы и, зажмурившись на секунду, потянула кольцо на себя.

Крышка поддалась удивительно легко.

Из черноты тянуло сыростью и сладковатой гнилью. Катя подсветила вниз телефоном. Луч выхватил хлипкую деревянную лестницу, уходящую куда-то под дом.

— Да ну нахер... — прошептала она.

Разум орал, что надо хватать сумку и валить к машине, но любопытство уже вцепилось в нее мертвой хваткой.

Катя осторожно поставила ногу на первую ступеньку и начала спускаться, подсвечивая себе фонариком на телефоне. Она ждала увидеть погреб с картошкой или банками варенья, но внизу было пусто и сухо. Пахло странно, как в цветочном магазине, где цветы стоят в воде вторую неделю.

В центре подвала стоял массивный стол, сколоченный из старых, почерневших досок. В земляном полу рядом с ним чернела дыра — глубокий, идеально круглый колодец, из которого и доносился этот жуткий ритмичный стук. Катя подошла ближе к столу, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Что это за...? — пробормотала она, направляя свет на стол.

В центре стояли стеклянные банки. Катя присмотрелась и вскрикнула, едва не выронив телефон. В мутной жидкости плавали человеческие пальцы, серые и раздутые от воды. А в отдельной плошке было что-то совсем жуткое — на дне лежал отрезанный человеческий язык. Серый, склизкий, с рваным корнем, он выглядел так, будто его выдрали плоскогубцами. Рядом были разложены детские распашонки, испачканные чем-то бурым, и тяжелые черные камни, гладкие и блестящие, будто смазанные жиром.

Катю затрясло так, что зубы начали выстукивать дробь. Горло сдавило спазмом, во рту разлилась едкая горечь — тошнота подступила к самому кадыку. Она отшатнулась, едва не задев одну из банок. Это... это логово маньяка. Настоящая скотобойня. В голове не укладывалось, как в этой «идеальной» деревне может скрываться такое. Психи. Просто банда сумасшедших маньяков.

В голове пульсировала только одна мысль: бежать. Может, вся деревня — это одна большая секта? А она сидит в подвале у их главной потрошительницы.

— Плевать на премию, — Катя лихорадочно начала карабкаться по лестнице вверх, сдирая ногти о дерево. — Я валю. Прямо сейчас. К черту все.

Она выскочила в горницу, схватила сумку и ключи. В голове билась только одна мысль: добежать до машины, пока Нина еще у соседки. Если старуха вернется раньше, Катя отсюда живой не выйдет. Она чувствовала, как Бочаровка со всеми ее идеальными заборами и неживым безмолвием сжимается вокруг нее, как удавка.

Лязг калитки ударил по ушам, как выстрел.

Катя замерла, вцепившись в ключи так, что металл больно врезался в ладонь. Старуха вернулась и паника накрыла мутной волной. Бежать через дверь? Перехватит прямо на пороге, у этой бабы плечи как у тяжеловеса. В окно? Старые рамы закрашены намертво, не выбьешь.

Она заметалась по кухне, чувствуя, как слабеют ноги. Взгляд упал на открытую крышку подвала. Проклятье, в спешке забыла закрыть! Темный зев в полу смотрел на нее, как раскрытая пасть. Катя дернулась к ней, но тяжелые шаги на крыльце обрубили надежду.

Она рухнула на табурет, дрожащими руками пододвинула к себе чашку с остывшим чаем. Схватила сушку — ту самую, каменную — и засунула в рот. Зубы едва не хрустнули. Катя принялась остервенело жевать, уставившись в клеенку. Мысли неслись вскачь: «Она увидит. Увидит подвал. Господи, она меня там и прикопает».

Дверь скрипнула.

В горницу зашла Нина Захаровна. Пахнуло дождем, навозом и той самой сладковатой гнилью из погреба. Старуха замерла на пороге, превратившись в монументальное изваяние. Она не смотрела на Катю — в эту секунду журналистка значила для нее не больше, чем навозная муха на стене. Весь ее тяжелый, давящий взгляд был направлен на разинутый зев погреба, из которого тянуло сырой землей и неживым холодом.

Катя замерла с набитым ртом. Изжога заставила ее поморщиться, кислый сок обжег гортань.

— Не закрыла, — тихо сказала Нина Захаровна. Губы ее тронула едва заметная, почти ласковая усмешка. — Какая забывчивость, Катенька. Проветриваешь?

Старуха медленно подошла к столу и присела напротив. Тяжелые руки легли на клеенку. Кожа на них была чистой, идеальной, без единого пигментного пятна, которые обычно бывают у стариков.

— Ты не бойся, — Нина Захаровна чуть наклонила голову. — То, что ты там видела — это мусор. Ошметки тех, кто непокорен был или слишком упрям. Наказать их пришлось, чтобы волю Хозяина знали.

Катя попыталась проглотить кусок сушки, но тот встал поперек горла. Она закашлялась, брызгая слюной.

— Ко... кого? — прохрипела она.

— Хозяина, — коротко бросила Нина. — Имени у него нет, да и ни к чему оно. Он здесь задолго до деревни был, до первых людей. В самом нутре земли затаился, где еловые корни в узлы вяжутся. Бабка моя его нашла, когда еще девкой была. Голод тогда стоял страшный, люди кору ели да друг дружку потихоньку. А Хозяин ей шепнул: «Прими меня — и Бочаровка больше не узнает голода». Она согласилась.

Нина посмотрела на свои руки.

— Ты видела, какие у нас люди? Красивые и крепкие: зубы белые, спины прямые, а кожа чистая даже у стариков. Болезни Бочаровку будто стороной обходят — ни рака, ни городской хвори здесь отродясь не водилось. Хозяин правит человеческую плоть так же легко, как гончар мнет сырую глину, и лепит из нее что-то почти идеальное.

— Да вы гоните! — Катя выплюнула сухую крошку. — Вы совсем тут все кукухой поехали в своей глуши? Вы же сектанты! Обычная сраная секта потрошителей!

Нина Захаровна даже бровью не повела. Ее лицо, гладкое и мертвое, напоминало маску из парафина.

— Сектанты, говоришь? — старуха коротко рассмеялась. — Называй как хочешь. Только твои ярлыки тут не работают.

— Вы маньяки! — Катя вцепилась в край стола.— Зачем вы детей калечите! Что вы с ними делаете? Лоботомию или наркотой пичкаете? Про какого-то Хозяина наплели... Да вас лечить надо! Всех! В дурку, в самую вонючую палату!

Нина Захаровна откинулась на спинку стула и посмотрела куда-то в сторону.

— Хозяин любит вкусно поесть, знаешь ли, — негромко сказала она. — А что может быть слаще души младенца, который еще и греха не знает? Я ведь только роды принимаю, Катенька. Пока ребенок на свет выходит, Хозяин уже за плечом дышит, ждет то, что ему причитается. Ему — душа, а родителям остается идеальная оболочка. Тихая, покорная, здоровая. Они не плачут, не болеют, не бунтуют. Красивые куклы.

Катя почувствовала, как по спине расползается холод. Она лихорадочно обводила взглядом кухню, выискивая пути отступления, но стены избы словно сжимались, превращаясь в капкан.

— Жители все знают, — продолжала Нина.  — Но кто захочет уйти туда, — она махнула рукой в сторону окна, в сторону «большой земли», — где гниют заживо в больницах, где старость воняет мочой и бессилием?

Старуха медленно поднялась. Ее тень накрыла Катю, став плотной и холодной.

— Хозяин не любит чужаков, но ты мне понравилась. Из тебя выйдет хорошая кукла. Бочаровка тебя больше не отпустит, Катерина. Нас никто не отпустит.

Катя вскочила, опрокинув табурет. Ключи выскользнули из рук, со звоном ударившись о пол. Она бросилась к двери, но та словно вросла в косяк. Катя дергала ручку, выла, царапала дерево ногтями.

— Выпусти! Сука старая, выпусти меня!

Она обернулась и увидела, что Нина стоит неподвижно. А из подвала начали выползать тени. Не дым, не туман — что-то плотное, пахнущее сырой землей и старой кровью. Катя почувствовала, как невидимые путы обвили ее лодыжки.

Ее потянуло назад. Катя кричала, хваталась за ножки стола, за клеенку, сдирая ее вместе с чашками.

— Нет! Пожалуйста! — визжала она, но сила была неодолимой. Ее тащило к подвалу, по доскам, прямо в раскрытую пасть Хозяина. Последнее, что она увидела — ясные, как вода в колодце, глаза Нины Захаровны, в которых не было ни капли жалости.

Потом навалилась темнота. Густая, беззвучная.

...Катя вздрогнула и открыла глаза.

Солнце ярко светило в окно горницы. Она лежала на кровати, укрытая лоскутным одеялом. Голова была легкой и непривычно пустой. Никакой изжоги. Никакого страха.

Она села, потягиваясь. Тело слушалось идеально, в суставах была приятная гибкость. Катя посмотрела на свои руки — ногти были целыми, кожа — гладкой и нежной.

— Какой странный сон... — пробормотала она, улыбаясь своему отражению в мутноватом стекле серванта.

Она подошла и посмотрела в окно.

За окном Бочаровка сияла своей чистотой. Катя смотрела, как солнечные зайчики прыгают по выбеленной раме, и довольно щурилась. Крепкие мужики чинили забор, молотки стучали сухо и деловито. Она попыталась вспомнить, как она сюда попала или чем занималась до этого утра, но в голове была пустота. Она не помнила, кто она такая, и, честно говоря, ей было глубоко плевать. Главное, она знала точно: это единственное место на земле, где она останется навсегда. Никуда не надо бежать, все было правильно.

Все было идеально.

Катя улыбнулась.

— Гарольд, — сказала она. — Гарольд Армур! — и протянула ко мне обе руки. Тонкая черная паутинка соскользнула с них, обнажая мягкие изгибы и сияющую кожу. — Гарольд!

— Вы меня знаете, — сумел я произнести. — Вы...

— Ну конечно. У меня есть твоя фотография, Гарольд — фотография пухлого голого младенца с самой очаровательной улыбкой. Это было очень давно. — Она вздохнула, и в этом вздохе слышалось целое море сожаления. — Ты изменился с тех пор, как был сделан тот снимок, но я все еще узнаю черты того малыша в твоем мужском лице.

— У вас есть мое фото, — с трудом проговорил я. — Кто...

— Кто я? — Слабая улыбка едва коснулась уголков ее чувственного рта. — Сестра твоего дорогого отца, Гарольд, твоя тетя, которую ты никогда не знал. Именно эта фотография заставила меня вернуться из Франции. Я не могла вынести мысли о том, что этот малыш остался один в мире со своим горем, а я, его единственная родня, так далеко. Я поспешила назад, а когда приехала вчера вечером, мой друг Эвери Данн сказал мне, что... что...

— Что я псих, который пытался его убить. Что я в сумасшедшем доме.

— Да, — прошептала она, и слеза задрожала в уголке ее глаза. — Я не могла в это поверить. Я тут же приехала сюда. Было поздно, и доктор Хелминг не разрешил тебя беспокоить. Но он был так добр, что предложил мне эту комнату на ночь, и... и я только что проснулась. Услышала движение в коридоре, выглянула и узнала тебя, позвала, чтобы мы могли поговорить наедине. Скажи мне, Гарольд, скажи, что это ужасное известие — неправда.

Она подошла ближе, ее аура, казалось, окутала меня почти непреодолимым очарованием. Мои руки невольно поднялись, чтобы заключить ее в объятия, и вдруг я замер. Это была Ирма Кан, вспомнил я, та самая Ирма Кан, которая...

— Я в лечебнице, — произнес я одеревеневшими губами. — Официально признан безумным.

— О! — Казалось, она почувствовала перемену во мне. — Но они могут ошибаться. Ты был в шоке от горя, не владел собой в тот момент.

Почему-то я почувствовал, что с ней что-то не так — что-то неправильное. Тлеющее пламя в ее глазах, чувственные медленные движения ее тела, то, как каждое малейшее движение выставляло напоказ новые прелести — все это не вязалось с ролью тети, взывающей к любви давно потерянного племянника. Это было скорее искусство опытной куртизанки, изощренная уловка женщины, сражающейся за то, чтобы пробудить в мужчине страсть!

— Позволь мне помочь тебе, Гарольд.

— Позвольте спросить, — процедил я сквозь сжатые губы, — не та ли самая фотография, о которой вы говорили, привела вас к моему отцу... чтобы увидеть его смерть?

— Гарольд! — Она быстро отвела глаза, но не успела скрыть внезапную вспышку испуга, ненависти и злобы, промелькнувшую в них. — Как ты мог сказать такое? Я приехала к брату, потому что наконец-то освободилась и смогла увидеться с ним после стольких лет. Его трагический конец, — ее голос сорвался, — едва не убил и меня.

Я сказал так мало, так ничтожно мало, чтобы вызвать эту вспышку!

Но она быстро оправилась. Она подошла еще ближе, так что прижалась ко мне всем телом, ее теплое дыхание щекотало мне ноздри. Ее руки скользнули вверх по моим рукам и обвили шею.

— Гарольд, — пропела она грудным голосом, — дорогой мальчик. Не отталкивай меня. Я так истосковалась по любви, по теплу родных людей.

Теперь я был уверен, что она не может быть моей тетей. И от этой уверенности мне стало только хуже. Еще мгновение... Тонкий звук донесся до меня из-за двери. Крик! Женский крик! Крик Нэн! Он повторился. Я отшвырнул Ирму от себя, увидел, как она покачнулась, увидел агонию ярости в ее глазах, и, развернувшись, вылетел из комнаты.

Далекий крик раздался снова, справа — с той лестницы, по которой Хелминг вел меня вчера — лестницы, уходящей во тьму, в лабиринт, где рыщет Шанг. Боже всемогущий! Я бросился к решетке, схватился за нее, потянул. Она распахнулась; замок так и не починили! Я понесся вниз, туда, где снова и снова раздавались крики Нэн, становясь все слабее и глуше.

ГЛАВА VII. ДНО АДА

Я будто падал в бездонный колодец тьмы, полный жутких тайн. Но где-то глубоко внизу я услышал слабый крик и в ответ — свирепое рычание. Сомнений не было: безумный великан поймал ее. Шанг схватил ее и тащит... куда?

Я достиг первой площадки, где был проход в коридор, где я впервые встретил безумца. Я остановился, прислушался. Крики, которые я слышал, доносились не снизу, не из той дальней бездны, откуда доносились другие вопли, над которыми хихикал круглолицый хозяин сумасшедшего дома. Я рванулся дальше.

Мучительные крики Нэн были уже близко. Совсем близко! Успею ли я ее спасти? Каменные ступени, по которым я летел, изгибались. Я выскочил за последний выступающий угол серого гранита... и врезался во что-то, что отбросило меня назад с огромной силой — силой моего безумного разбега! Я упал, оглушенный на мгновение, вскочил на ноги и увидел, что стальная решетка закрывает арочный проем. За ней находилась сводчатая темная камера со склизкими каменными стенами. Крики девушки, снова ставшие далекими, захлебнулись в внезапной, пугающей тишине.

Я бросился на решетку, но она была заперта. Я колотил по прутьям, что-то истошно крича, и всем телом бился о холодное железо. Пиджак слетел с плеч. Руки и лоб были разбиты в кровь, теплая струйка брызнула мне на щеку, но преграда даже не шелохнулась. В конце концов я просто вцепился в металл, глядя сквозь него безумными глазами

Вокруг расстилался сумрак — тюремный полусвет и густые тени над зловонными лужами с зеленой плесенью, покрывавшими весь пол подземелья. В темноте копошились мерзкие твари. Внезапный крик боли заставил меня вздрогнуть, сердце подскочило к горлу. Из соседней арки хлынул зловещий свет, и там... О боже! … висел обнаженный человек, чьи кончики пальцев ног едва касались пола! Корчащийся человек висел на цепях, зажатых стальными манжетами на его запястьях; он висел спиной ко мне, и по этой измученной спине багровые рубцы сочились медленными, рубиновыми каплями, стекавшими кровавыми ручейками!

Хлест! Черный, змеевидный хлыст взметнулся из-за двери и рассек эту измученную  спину. Человек снова закричал, его тело содрогнулось от такой боли, вытянутые ноги сами собой оторвались от пола. Стальные манжеты врезались в растянутые запястья, и оттуда по мускулистым рукам струились потоки крови.

Шаркающие шаги и противное чмоканье заставили меня обернуться. Уродливое существо маячило в темноте. Оно приближалось... Я видел его отчетливо.

Это был Шанг! Его крошечная голова была вытянута вперед из-за ужасного разворота огромных плеч, маленькие огоньки горели в его глазах-бусинках. Слюна капала из углов его толстогубого, похотливого рта. Его волосатая, обезьянья грудь вздымалась от безумного возбуждения, его кривые ноги шаркали по слизи, а одна рука висела свободно, такая длинная, что костяшки пальцев находились в нескольких дюймах от грязного пола. Другая... крик отчаянного протеста замер в моем сдавленном горле... другая рука обхватила талию безвольного тела, тела девушки, тела Нэн!

Она висела без сил, ее длинные волосы волочились по грязи, ее обращенные вверх глаза были открыты, но они смотрели бессмысленно в каком-то странном оцепенении крайнего ужаса. Одежда была сорвана с ее торса...

— Шанг! Шанг! О боже, Шанг! — закричал я монстру в безумной надежде, что смогу остановить его одним лишь голосом. — Шанг! — Я просунул свои ободранные руки сквозь прутья. — Не надо, Шанг, не надо!

Он шел дальше, и ни один мускул не дрогнул, показывая, что он меня слышит. Но во мне вспыхнула внезапная надежда. Он проходил совсем рядом, мои вытянутые руки потянулись к его плечу. Но не достали, самую малость не достали!

Уродливая тварь двинулась дальше. В его поросячьих глазках горел багровый огонь, а на лице горгульи застыло мерзкое предвкушение. Он уходил во тьму в абсолютной тишине. Он свернул в сторону от меня, поглощенный чернотой по ту сторону красного арочного проема, чернотой, скрывающей какую-то темную пещеру, логово, куда он затащил свою добычу. Но как раз перед тем, как он исчез, я увидел в глазах Нэн проблеск ужасного пробуждения.

Я загремел прутьями, тряс их так, словно хотел разорвать голыми руками и кричал от отчаяния . И мои крики были встречены другими воплями, пронзительными воплями запредельной агонии, ужаса за пределами понимания, пронзительными криками из черной пещеры, куда Шанг унес свою жертву.

— Гарольд! Что это, Гарольд?

Я обернулся на голос позади меня. Ирма Кан!

Ее глаза сияли.

— Почему ты убежал от меня, дорогой?

Свет сверху пробивался сквозь узоры ее кружевного наряда, подчеркивал ее чувственные изгибы, ее черную прическу.

И я вспомнил! Вспомнил женщину, которая возникла в моем дверном проеме, чей свист оторвал Шанга от моего горла. Слава богу!

Я бросился к ней, схватил за руку.

— Ирма, — закричал я. — Ирма. Свистни ему. Свистни Шангу. Он схватил девушку, Нэн! Отзови его. Скорее!

Она отстранилась от меня, сбросила мою руку. И рассмеялась мне в лицо!

— Отзови его, — пропела она. — Отзови его от той девчонки, которую ты предпочитаешь мне! Только не я, дорогой мальчик. Только не я! Зачем беспокоиться о ней, когда ты можешь получить меня?

Моя рука сжалась в кулак и поднялась над ней.

— Зови его, или я убью тебя. Я разорву тебя на части, я сделаю с тобой то, что он делает с ней.

— Ты бы ударил меня, Гарольд? — голос ее стал хриплым.

Ее руки взметнулись вверх, быстрое движение — и черное кружево соскользнуло на пол, в полумраке она предстала ослепительно прекрасной — будто вспыхнувшее белое пламя. Ее голова откинулась назад, а руки раскрылись для объятий

Я покачнулся, стены закружились вокруг меня. И внезапно я рассмеялся, закричал от смеха, от дикого смеха, который рвал мне горло, разрывал легкие. Мы были сумасшедшими! Мы все были сумасшедшими! Она, и Шанг, и Нэн, и я! Мы все были окончательно, бесповоротно безумны!

Петли взвизгнули за моей спиной и рев разъяренного животного громом отозвался в моих ушах.

Я обернулся.

Шанг вылетел через открытую решетку, его безумные глаза сверкали, огромные руки широко раскинулись. Он взревел, как дикий зверь. Страх мгновенно вытеснил мое безумие, и я пригнулся, готовясь к нападению. Но он пронесся мимо меня и бросился на женщину позади, на Ирму Кан. Я услышал ее крик, оглянувшись, увидел, как она развернулась и побежала — белая, совершенно нагая фигура — вверх по каменной лестнице. А за ней понесся волосатый гигант, безумный великан, теперь уже вдвойне обезумевший от ревности!

Они исчезли за поворотом лестницы. Но я рванул через стальные ворота, наконец-то открытые, рванул — чтобы столкнуться с Джимом Рэндом, выбегающим из красного арочного проема впереди.

— Эй!

Окровавленный хлыст взлетел вверх и с силой опустился на то место, где я только что стоял. Но я уже успел отскочить, следуя его собственному примеру, я увернулся. Он пошатнулся от силы промахнувшегося удара, моя рука молниеносно метнулась вперед и вырвала хлыст из его хватки. Он замахнулся на меня кулаком. Я парировал его хлыстом и полоснул по лицу.

Он взвизгнул, бросился на меня. Но я окончательно впал в неистовство. Память о жестокой порке, которой он меня подверг, придала мне сил, память обо всем, что он натворил. Моя рука поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, хлыст свистел в воздухе, обрушиваясь на его лицо, его плечи. Я вспомнил воющую жертву, на которой видел применение этого самого орудия, и полосовал его снова и снова. Он присел, прыгнул. Его тяжелые кулаки попадали куда-то в меня... я чувствовал их удары... но продолжал бить его хлыстом, который был его собственным оружием, бил сквозь красный туман гнева, сквозь бурлящую мглу, в которой я видел только его лицо, истекающее кровью, и черную нить моего хлыста, обвивающуюся вокруг него.

Полное истощение наконец остановило мою руку. Я посмотрел вниз на бесчувственную тушу, лежащую в грязи у моих ног, на бесформенный комок, который когда-то был Джимом Рэндом. Капля рассудка вернулась ко мне, и я содрогнулся.

Господи боже! Неужели это сделал я?

Затем мой рот горько искривился. Это была ужасная судьба, постигшая его. Но он ее заслужил. Вполне заслужил!

Я повернулся к его последней жертве. Взгляда было достаточно, чтобы понять: муки его окончены. Тот, кто висел в этих цепях, больше не почувствует боли. Он сбежал единственным верным способом: из ада безумия, от дьявола, которым был Джим Рэнд.

Но было что-то, что мне еще предстояло сделать.

Что же это? Конечно. Нэн. Нэн Холмс. Она где-то здесь. Но где?

Тихий стон ответил мне, тихий стон из темноты, где я видел арочный проем с низкой дверью. Я доплелся до нее и вошел.

Красный свет сюда не проникал. Но я мог кое-что разглядеть в сумраке... мог разглядеть бледный сверток, который шевелился. Я добрался до него, опустился на колени. Едва слышный голос простонал имя. Мое имя!

— Хэл. Спаси меня, Хэл.

И я снова стал полностью вменяемым.

— Нэн, — простонал я. — Нэн, — подхватывая ее на руки и поднимая. — Нэн! Хэл здесь. Я здесь, и я не позволю ему больше прикоснуться к тебе.

Ее рука обвила мою шею, она прижалась ко мне как маленький ребенок, пока я с трудом поднимался на ноги.

— В безопасности, Хэл. В безопасности, — прошептала она.

Она была такой легкой в моих руках и такой милой. Я повернулся, чтобы выбраться из этой пещеры. Выбраться из этой пещеры — куда? Где в этом доме была безопасность для меня... для Нэн?

Я повернулся и замер. Красный свет снаружи странно мерцал, он был ярче, чем раньше. Гнусный, едкий запах ударил мне в ноздри... резкий запах дыма. Боже милостивый! Когда я подошел к выходу из пещеры, послышался треск пламени. Я обернулся на зловещий звук. И увидел то, чего не мог заметить, что упустил в яростной схватке с Рэндом.

В пыточной стояла жаровня, котел с огнем, в котором я видел теперь разбросанные — раскаленные железки для какой чудовищной цели, я мог только гадать — и, гадая, чувствовал новое удовлетворение от наказания, которое я обрушил на Рэнда. Но теперь эта жаровня была опрокинута — вероятно, во время моей борьбы с надзирателем, — угли рассыпались по деревянному полу этой комнаты и огненное полотно уже неслось через зал. Пока я смотрел, взметнулся высокий язык пламени и лизнул висящий труп!

Это зрелище разрушило туманный план, который я строил: спрятаться с Нэн где-нибудь в этом лабиринте. Нужно уходить, уводить ее отсюда немедленно. Я бросился к входу, где стальная решетка все еще была открытой, бросился вверх по лестнице. Я должен уйти...

На верху первого пролета я свернул в тот тусклый проход, где впервые встретил Шанга. У меня мурашки побежали по коже от этого воспоминания, но я упорно шел вперед. Туннель отдавал эхом от моих неосторожных шагов, а затем внезапно другой звук заглушил их эхо. Звуки, точнее: вопли, визг, мучительный крик, вакханалия, которая была хуже всего, что я когда-либо слышал! Что-то происходило в общем зале, где собрались безумные обитатели лечебницы! Я должен узнать, что там происходит, прежде чем решусь вывести туда Нэн.

Но если я оставлю ее здесь, и она придет в себя до моего возвращения? Очнется и, испугавшись, убежит куда-нибудь, где я ее не найду. Я замер в нерешительности. И она зашевелилась у меня на руках.

— Нэн, — прошептал я. — Нэн. Ты очнулась?

— Да, Хэл, я очнулась. — Она заерзала, опустила ноги на пол, вцепилась в меня. Я чувствовал мелкую дрожь, пробегавшую по ее телу, крошечные плечи, которые красноречиво говорили о ее мучительном опыте.

Вопрос сорвался с моих губ, вопрос, который мучил меня с тех пор, как я нашел ее в той пещере.

— Нэн. Он сделал это? Шанг... успел?

Она содрогнулась.

— Нет. Слава богу, нет. Я закричала, когда поняла, где нахожусь, отбивалась от него секунду. А потом он услышал чей-то голос снаружи, зарычал и убежал. Я, кажется, упала в обморок. Но почему-то я знала, что ты рядом, что ты придешь спасти меня. Как...

— Неважно сейчас. — Слабый, едкий запах дыма напомнил мне, что нужно спешить. — Послушай, Нэн, побудь здесь минутку. Я хочу заглянуть туда.

Ее рука вцепилась в мое запястье.

— Не оставляй меня здесь, Хэл. Мне страшно. Позволь мне пойти с тобой.

— Глупости. Бояться нечего.

— Бояться нечего? — Она бросила испуганный взгляд через плечо, широко раскрытыми глазами вглядываясь в тени. — А как же Шанг!

Само это имя заставило меня содрогнуться от страха. Я подумал о ее хрупком теле в тисках монстра еще раз!

— Хорошо. Пойдем вместе. Но держись за моей спиной и будь готова бежать, когда я скажу.

Так мы и пробирались через остаток этого тусклого прохода, я впереди, она сзади, в то время как шум впереди становился все громче и громче, неистовая суматоха, похожая на безумную стаю диких зверей, сражающихся в ночи, в то время как запах гари сзади становился все сильнее и сильнее. И вот, наконец, мы подошли к обитой гвоздями двери, ведущей в адскую яму, где находились безумные создания Хелминга.

Адская яма — иначе не скажешь! Дверь была слегка приоткрыта, и звуки, доносившиеся из-за нее, превосходили все, что мог предложить ад. Сквозь грохот я различил загробный голос, который завывал: «Старая гвардия умирает, но не сдается! Вперед!». Кто-то другой бормотал снова и снова: «Летите, летите. Это конец света». Я узнал вопль головастого человечка: «Глаза, глаза! У них мои глаза. О Пресвятая Матерь, помилуй! Помилуй!». И тут, прорезая вакханалию, взвизгнула женщина, ее крик был полон бесконечного ужаса! Я заглянул за край двери...

Невозможно описать эту сцену! Огромная комната представляла собой кишащую массу гротескных фигур, кружащихся в неописуемом, бешеном шторме; кружащихся вокруг какого-то центра, ядро которого я не мог в тот момент разобрать; и оттуда этот испуганный крик раздавался снова и снова, трепещущий от ужаса. К нему присоединился другой звук — завывание разъяренного зверя, трубный боевой клич охваченной безумием гориллы.

Внезапно водоворот разорвался. Из него, будто выпущенное катапультой, вылетело иссохшее паукообразное существо и пронеслось сквозь безумную толпу. Я увидел Шанга, его длинные руки бессильно упали, завершив бросок; клыки оскалены, волосатая грудь — сплошная масса запекшейся крови. А за ним я мельком увидел белое обнаженное тело Ирмы Кан, все в кровавых полосах, вся красота исчезла с ее лица, пока из ее открытого рта вырывался крик за криком смертельного ужаса.

Ад сомкнулся вокруг них в ту же секунду. Все произошло как короткая вспышка, и безумная толпа хлынула вперед. Грохот выстрела заставил мои глаза метнуться в сторону, к лестнице. Там присел Хелминг, его лицо было землисто-серым, в руке дымился пистолет, дергаясь от очередного выстрела в неистовую массу, которая прыгала, бормоча и лепеча, вокруг Шанга и его хозяйки. Хелминг больше не хихикал, его маленькие глазки вылезали из орбит в складках жира, его крошечный рот дрожал...

Общий вопль встретил второй выстрел надзирателя, и внезапно безумная орда устремилась через зал к нему. Он повернулся, чтобы бежать. Руки, когтистые лапы потянулись к нему и схватили. Хелминг с криком рухнул под тяжестью навалившихся на него тварей.

Все случилось мгновенно. Я все еще стоял, высунувшись из-за двери, и физически не успел бы ничего сделать, даже если бы очень захотел. Теперь мои глаза вернулись к тому месту, где я видел Шанга и Ирму Кан. Они все еще были там... женщина лежала распластавшись на полу, косматый великан склонился над ней. Я бросился из своего укрытия, и Шанг поднялся мне навстречу. У меня кровь застыла в жилах. Неужели нам снова придется сражаться? Он присел, упираясь на свои кривые ноги и костяшки пальцев одной длинной руки. Его черты представляли собой ухмыляющуюся кровавую маску, из которой на меня смотрели злобные маленькие глазки, его тело было растерзано, огромные мускулы обнажены. Подойдя ближе, я услышал, как он хнычет — то ли от боли, то ли от злости. Я напрягся для его прыжка.

Но прыжка не последовало! Когда я добежал до него, он испуганно дернулся и заскулил. Его безумный взгляд был направлен не на меня, а куда-то мне за спину — туда, где на лестнице все еще бурлила толпа. Недоумевая, я наклонился к Ирме, поднял ее истекающее кровью, бесчувственное тело, повернулся обратно к двери. И осознание того, чего боялся Шанг, поразило меня!

Ибо с лестницы раздался внезапный крик безумцев. Толпа там рассыпалась и устремилась ко мне. Я увидел протянутые окровавленные когти, перепачканные кровью рты на кошмарных лицах. Я попытался броситься бегом к двери, за которой ждала Нэн, но паника охватила меня, так как я понял, что они доберутся до меня прежде, чем я достигну этого укрытия. Слабый, измученный, я пошатнулся и едва не упал, выпрямился и потащился дальше. Сквозь кружащийся, головокружительный туман я видел белое лицо Нэн, смотрящее из дверного проема, ее умоляюще протянутые руки. Я слышал ее далекий крик: «Быстрее, Хэл, быстрее!».

Ноша на моем плече весила тонну; ноги вязли и не слушались. А сзади, все громче и ближе, доносились мерзкие ругательства и звериный рев безумной толпы. Я чувствовал их горячее дыхание на затылке, их руки, дергающие меня за рукава. Я... не... успевал.

— Закрой дверь, Нэн! — крикнул я. — Закрой дверь и уходи.

Она и не подумала подчиниться, она куда-то указывала пальцем.

— Давай, Хэл! — закричала она. — Продолжай идти. Смотри!

Я посмотрел туда, куда она указывала. Искаженные яростью лица безумной толпы были уже совсем рядом. Но я также увидел огромную лохматую фигуру Шанга, бросившуюся им навстречу, увидел, как его обнаженные клыки перегрызли горло одному кричащему безумцу, увидел, как его огромные руки схватили и сломали шеи двум другим, увидел, как он поднял этих последних жертв и использовал их тела как дубинки, чтобы отбросить наступающую орду.

Я рванул вперед. Нэн была прямо передо мной. Я упал, когда добежал до нее, упал в дверь, которую она держала открытой, и смягчил падение Ирмы Кан своим телом. Сквозь закрывающуюся дверь я мельком увидел, как Шанга наконец повалили, услышал его последний вой, как ни странно, торжества, и дверь захлопнулась, скрыв это зрелище. Я услышал лязг засова, когда Нэн задвинула его.

Я выбрался из-под Ирмы и шатаясь, встал на ноги. Нэн опустилась на колени рядом с женщиной, потянулась к ее запястью. В ушах у меня шумело, грудь вздымалась, борясь за дыхание, которого я лишился после усилий, только что пережитых мною — которые закончились бы моей собственной ужасной смертью, если бы не Шанг. Я подумал о своем последнем взгляде на монстра, о его самопожертвовании, посмотрел на женщину, ради которой он принес эту жертву, и ошеломленно сравнил их двоих. Шанг был воплощением зла, рыщущим, опасным монстром, но его зло было порождено безумием. Ее грех был больше!

Нэн посмотрела на меня.

— Она умирает, Хэл.

Я быстро наклонился. На этом изувеченном лице не осталось красоты — только печать порочной жизни и глубокие морщины боли. Ее веки дрогнули и открылись, ужас вспыхнул в серых глазах, которые я в последний раз видел пылающими гнусной страстью.

Ужас вспыхнул в них и угас. Она улыбнулась, на самом деле улыбнулась. Ее окровавленные губы зашевелились, и она слабо прошептала. Я наклонился ближе.

— Поцелуй меня, Гарольд, — прошептала она. — Поцелуй меня.

Ее кровь на моих губах была соленой. Она вздрогнула, глаза ее застекленели, и жизнь покинула ее. Но на губах осталась улыбка, говорящая о том, что она умерла так же, как и жила — в порыве страсти, затмившей все остальное.

— Хэл! — голос Нэн прервал мои краткие раздумья. — Хэл. Послушай!

Я внезапно осознал гул, эхом отдающийся вокруг меня, стук кулаков по дереву.

— Нам нужно убираться отсюда, они выломают дверь через минуту.

— Господи боже! — воскликнул я. — Еще как нужно.

Я схватил ее за запястье, бросился прочь.

— Попробуем подняться наверх.

Грохот безумной орды отдавался эхом вокруг нас в проходе. И в проходе было еще кое-что: красный отблеск, треск пламени. Я внезапно понял, что за шум был у меня в ушах, почему я так отчетливо видел лицо умирающей женщины. Огонь снизу набирал силу, рвался вверх по лестнице впереди — лестнице, которая была нашим единственным путем к спасению! А сзади трещало дерево, и вой психов становился все отчетливее.

Мы сорвались на бег, забыв об усталости, пронеслись за последний поворот туннельного коридора. В его конце ревели огромные языки пламени — красное пламя с ядовито-зелеными отблесками. Сзади раздался оглушительный грохот и тяжелый топот возвестил о приближении стаи. Мы оказались в ловушке между пылающим пламенем и терзающими когтями вопящей толпы, которая наконец-то выследила нас.

ГЛАВА VIII. ИДЕАЛЬНЫЙ РАСЧЕТ

Выбора не было, совсем никакого. Лучше смерть в огне, чем то, что сделают с нами эти безумцы! Не останавливаясь в своем отчаянном беге, я сорвал с себя изодранные остатки пиджака и обмотал им голову Нэн. Затем я подхватил ее на руки; ревущий столб огня был прямо впереди, и я прыгнул в него.

Я задержал дыхание и закрыл глаза, когда зарево и жар окутали меня. Глаза были закрыты, но картина этой площадки, двух лестниц, стояла у меня перед мысленным взором. Я бросился к той, что вела наверх, почувствовал под ногами ее ступени и побежал вверх. Огонь кружился вокруг меня, опаляя волосы и обугливая кожу. Но по мере того как я бежал, жар отступал. В лицо ударила прохлада — я прорвался сквозь пламя и наконец-то смог вздохнуть.

Я открыл глаза и увидел верхний коридор, тянущийся передо мной, длинные ряды закрытых и пронумерованных дверей. Кожу пекло от ожогов, но меня захлестнула бешеная радость: я выбрался и вытащил Нэн! Я прыгнул сквозь огонь в самый последний момент, когда еще можно было спастись, и теперь ничто не могло меня остановить. Каким-то образом я выберусь отсюда и выведу Нэн. Я знал это тогда; несмотря на смертельную опасность, в которой мы все еще находились, я знал, что одержу победу.

Я опустил девушку на пол, снял пиджак с ее головы. Ее лицо, ее великолепные волосы остались нетронутыми.

— Все в порядке, Нэн? — выдохнул я.

Ее глаза светились.

— Все в порядке, Хэл. Но ты?

— Немного поджарился, но жить буду. Во мне еще много сил, и они нам понадобятся, — я усмехнулся. — За одно мы должны поблагодарить этот огонь: те ребята не смогут пройти сквозь него с этой стороны, а стальные ворота внизу удержат их с другой. Теперь у нас только одна проблема — как самим отсюда выбраться.

Она снова запаниковала.

— Но Хэл, мы не можем. Единственный путь — снова вниз. Окна здесь все зарешечены. Мы заперты. Хэл, — страх зазвенел в ее голосе, — мы в ловушке и сгорим заживо.

Этот страх передался и мне. А потом я вспомнил!

— Нет, Нэн. Окна зарешечены не все. Есть одно в той комнате, через которое мы сможем выбраться — я указал на дверь, из-за которой Ирма звала меня всего час назад.

— Ты уверен, Хэл?

— Конечно, уверен. Мы выберемся отсюда. Ничего больше с нами не случится.

Я говорил уверенно, но я ошибался. Глубоко ошибался.

Мы были в роскошно обставленной комнате, где все еще витал теплый мускусный аромат женщины, лежавшей, лишенной одежды и самой жизни, где-то внизу. Сумерки уже окрашивали окно в серый цвет, когда я поднял раму и выглянул наружу. Внизу была трава, газон, окаймленный высокой живой изгородью.Трава была залита багровым светом. Я резко отпрянул — огонь напоминал, что времени нет и комнаты внизу уже полыхают.

— Скорее, Нэн, — прохрипел я. — Мы разорвем эти простыни на полоски, сделаем веревочную лестницу и спустимся.

Она предугадала мое предложение, уже откинула шелковое покрывало и срывала с кровати белый лен. Я взял простыню, начал рвать ее... и замер: снаружи донеслись глухие удары! Нэн вздрогнула и вцепилась в мою руку.

— Что это, Хэл? Этот звук? — прошептала она.

— Похоже, какой-то бедолага застрял здесь в своей комнате. Я пойду посмотрю... а ты рви простыни.

Коридор уже был заполнен едкой дымкой, сквозь которую мерцало зловещее зарево. Стук доносился слева от меня, из крайней комнаты. Я подбежал к ней — номер был двадцать четвертый — и рванул дверь на себя. Рванул и отпрянул назад, у меня отвисла челюсть, когда я уставился на привидение внутри.

Комната закружилась вокруг меня, пол ушел из-под ног. Я подавил рвущийся крик и едва удержался на ногах. Боже правый! Этот маленький человечек, седые волосы, густые брови над глубоко посаженными мрачными глазами — это был мой отец! Папа! Великий боже! Этого не может быть! Папа, мой папа был мертв!

И снова на один ужасный миг вернулся страх, что я безумен! Безумен — вижу видения, галлюцинации, вещи, которых нет и быть не может! Затем знакомый голос прорвался в мой плывущий мозг:

— Хэл! Хэл, мальчик мой!

Хрупкие руки отца потянулись ко мне.

У меня сердце разрывалось при виде его измученного лица, каким старым он стал.

— Хэл! Этого не может быть.

Сзади бушевало пламя, вокруг нас кружился черный дым. Но я этого не замечал.

— Это я! — закричал я. — Это я, Хэл, папа!

Его лицо на мгновение просветлело и тут же померкло. Он начал падать, но я успел его подхватить и закинул себе на плечо.

— Быстрее, Хэл, быстрее! — голос Нэн звал из комнаты, где был единственный выход. — Огонь...

— Иду! — прохрипел я и зашагал на голос.

— Хэл! Сюда!

Дымовая завеса в коридоре была теперь плотной и непроницаемой. Задыхаясь, кашляя, я ввалился в комнату и услышал, как за мной хлопнула дверь. Свежий воздух из окна привел меня в чувство.

— У меня готова веревка, привязана и проверена, — сказала Нэн мне на ухо. Я увидел, что так оно и есть: она придвинула кровать к окну и привязала длинную ленту из разорванных простыней к одному из ее столбиков.

— Хорошо, дорогая. Спускайся, а я спущу тебе папу.

— Папу? — голос ее сорвался от удивления.

— Да. Моего отца. Они сказали мне, что он мертв! Но быстрее.

Я присел за живой изгородью, тянувшейся вдоль какой-то улицы, растирая старые руки отца, который лежал на траве без чувств. Нэн сидела рядом со мной, тоже пригнувшись. За нашими спинами царил хаос: безумные вопли и звериный вой доносились из лечебницы, из которой мы сбежали. В мрачном силуэте здания зияли полыхающие окна, перечеркнутые черными прутьями решеток. Над нами высилась огромная арка моста, которую я сразу узнал. Это был мост Хелл-Гейт!

— Мы в Астории, Нэн, — пробормотал я. — В Астории.

— Да, — сказала она. — Я знаю. О Хэл, он не...?

— Нет. Просто обморок. Он придет в себя.

Послышались тяжелые шаги. Я выглянул сквозь ветки и увидел медные пуговицы и синий мундир полицейского. Он на ходу доставал пистолет; лицо его было белым от ужаса, когда он бежал к сумасшедшему дому, где разверзся сущий ад. Я уже хотел было окликнуть его, но вовремя прикусил язык.

Боже милостивый! Я — беглый псих, вырвавшийся из места, где мои собратья по несчастью терзают своих надзирателей, — и я чуть было не позвал стража порядка! Сделай я это, и мы с Нэн и отцом снова стали бы узниками, запутавшимися в бесконечных сетях судебной волокиты! Я содрогнулся. Никогда больше я не окажусь за стальной решеткой — никогда.

Вдалеке завыла пожарная сирена.

Новый страх сковал меня — страх преследуемого зверя. Мы были изгоями и каждый встречный был нам врагом.

— Хэл, — прошептала Нэн. — Он совсем холодный. Боюсь, как бы...

За моей спиной послышался звон разбитого стекла — офицер выбивал окно, чтобы попасть внутрь. Нужно уходить, нужно найти укрытие для отца и Нэн... но где? Во всем Нью-Йорке... и тут меня осенило... во всем Нью-Йорке было лишь одно надежное пристанище для нас — старый особняк Арморов на Пятой авеню.

Второй полицейский пробежал по освещенной пожаром лужайке. Сирены и звон колоколов были уже совсем близко. Нужно действовать сейчас, пока эта территория не заполнилась людьми, пока нас не нашли под этим кустом. Но как... как добраться до спасительного дома через весь Квинс, через длинный мост, который станет неизбежной ловушкой?

На улице взвизгнули тормоза, зашуршали шины. Я снова глянул сквозь листву. Остановилось такси; водитель высунулся из окна, с любопытством глядя на пылающее здание, стоявшее в глубине сада.

Это не был осознанный план, заставивший меня вскочить на ноги, перемахнуть через изгородь, броситься через тротуар и вцепиться руками в горло испуганного таксиста прежде, чем он успел издать хоть звук. Он не успел закричать — но паника и ужас в его выпученных глазах запечатлелись в моей памяти навечно. Я приложил его головой о стальную стойку машины. Он обмяк, я вытащил его из-за руля, перебросил через изгородь и через секунду сам скрылся в тени. Секунды потребовались для этого отчаянного поступка! Бедный парень — должно быть, теперь он просыпается по ночам, видя, как из темноты на него прыгает маньяк с диким взглядом и лицом убийцы...

— Беги к машине, Нэн! — скомандовал я, срывая с него фуражку и куртку. — Беги!

Она подчинилась, и я последовал за ней, на ходу натягивая чужую одежду. Отец все еще был без сознания у меня на руках. Я уложил его на заднее сиденье, а затем сам оказался за рулем, мотор взревел и такси покатилось прочь от пылающего пожарища, где мы все столько вытерпели.

Если захват машины был вспышкой, когда время замерло, то последовавшая за этим поездка показалась бесконечной медленной пыткой. Я не смел превышать скорость, не смел нарушать правила; каждый красный свет горел для меня предупреждением об опасности, каждый полицейский казался угрозой. Но я знал, что там, в темноте салона, лежит мой отец, вернувшийся из царства мертвых и девушка, которую я люблю!

Наконец слева показался парк. Темные фасады мелькали мимо, и вот он — приземистый особняк с красными фронтонами, где я родился. Дом! Но я охнул, и кровь моя снова застыла в жилах — из верхнего окна, широкого и арочного, лился желтый свет! Я застонал. В доме кто-то был! Кто-то сидел в гостиной наверху! Боже! Неужели это еще не конец? Неужели полиция уже ждет нас здесь, разгадав мои планы?

На тротуаре были люди, мимо прополз автобус. Медлить было нельзя — на этой авеню таксистам парковаться запрещено. Я заприметил проезд в высокой ограде, где дорожка сворачивала к парадному крыльцу. Я свернул туда, проехал по старой дорожке к задней части дома, заглушив двигатель до едва слышного шепота. Конюшни все еще стояли там, заброшенные уже много лет.

Как же я благодарил отца за то, что он не поддался моим уговорам снести их и продать бесполезную землю. «Сделаешь это после моей смерти, Хэл, — говорил он. — Все было так, когда я привез сюда твою мать, и так оно и останется, пока я не воссоединюсь с ней». Теперь, в час нужды, полуразрушенный сарай стал убежищем для машины и ее драгоценного груза.

Я выбрался из машины и заглянул назад. Папа, казалось, спал, так тихо он лежал, положив голову на колени Нэн.

— Побудь здесь минуту, дорогая, — прошептал я. — Я хочу разведать обстановку, прежде чем вести вас в дом.

Что-то в моем тоне, должно быть, напугало ее, хотя я старался говорить спокойно.

— Хэл. Что-то не так?

— Нет, — солгал я. — Просто хочу подстраховаться. Сейчас нельзя рисковать. Будь умницей, подожди здесь тихонько, пока я тебя не позову.

Я отвернулся, и воспоминания детства нахлынули на меня. В углу здания была водосточная труба, выступ крыши кладовой и колонна, по которой можно было взобраться. Я бесшумно лез вверх. Точно так же, как много лет назад, совершая свои мальчишеские вылазки. Но сегодня в моих жилах пульсировал не азарт, а только страх. Страх за отца и за Нэн.

Окно в мою старую комнату заскрипело лишь слегка, когда я поднял его, но это заставило мое сердце подпрыгнуть к горлу. Я замер, прислушиваясь. До меня донесся отдаленный гул голосов, но никаких признаков того, что меня услышали. Я перелез через подоконник в темноту.

В сумраке вырисовывались белые очертания. На миг я вздрогнул, но тут же понял, что это мебель, укрытая чехлами от пыли. Я знал здесь каждый дюйм, каждую скрипучую половицу. Нужно было иметь очень острый слух, чтобы заметить мое присутствие, когда я пробирался через знакомые комнаты.

Теперь я был в темном коридоре, крался к тому месту, где полоска света по краям задернутых портьер указывала на занятую комнату. Я подошел достаточно близко, чтобы услышать звон бокалов и тост, произнесенный маслянистым, ненавистным голосом Эвери Данна:

— За состояние Армуров, дорогой мой друг. Да будем мы управлять им долго и успешно.

Ему ответил другой голос, который я часто слышал в этом доме — дрожащий, старческий голос Карла Хумпердинка! Боже правый!

— Я... я не знаю, стоит ли мне пить за это. Когда я увидел мальчика сегодня утром, у меня сердце екнуло. Такой славный юноша...

— Замолчи! — властный окрик Данна прервал жалобные причитания старика. — Хватит. Ты в этом деле завяз слишком глубоко, чтобы поворачивать назад. Ты это начал, ты и закончишь. Трусить надо было в самом начале.

Хампердинк застонал.

— Да. Да, я знаю. Но когда ты пришел ко мне и стал угрожать тем старым проступком, который, как я думал, надежно спрятан... я потерял голову. Я был стар, я знал, что позор разоблачения убьет меня. Я проявил слабость, а ты хитро заманил меня в сети. Ты говорил, что тебе нужна лишь внутренняя информация о семьях, чьим адвокатом я был. Я не знал, что это приведет к... твоим дьявольским козням. Двое прекрасных молодых людей сошли с ума, — на этих словах я вскинул голову, — мой старейший друг убит...

— Не убит, — вкрадчиво вставил Данн. — Не убит. Старик Армор все еще жив... Признаюсь, мне не по душе мысли об электрическом стуле, который в этой стране приберегли для... убийц.

Я услышал, как перевернулся стул, когда старик вскочил на ноги.

— Все еще жив! — пролепетал он. — Боже мой! Где... где он?

Данн рассмеялся.

— Там же, где и его сын, и другая ваша подопечная, Нэнси Холмс.

Я стиснул зубы, и перед глазами снова поплыл кровавый туман. Значит, Нэн тоже стала их жертвой, она была в здравом уме, так же как и я! Но я не шелохнулся. Я хотел услышать больше.

— Фальшивая перегородка в моей каюте на яхте Армора, лодка, уходящая в ночи от причала в Саунде — и дело сделано. Садись, старый дурак, и пей. По крайней мере, это не на твоей совести.

Старик жадно выпил. Язык у Хумпердинка стал заплетаться.

— Не на моей совести. Нет. И Хэл... тоже не на моей совести. Он... он ведь действительно сумасшедший? — В вопросе слышалась умоляющая нота. — Он ведь напал на тебя в офисе, у него были галлюцинации. Псих... как есть псих.

— Нет. — Тон Данна внезапно стал хвастливым. — Нет, тогда он не был сумасшедшим!

— Не был! Но как это возможно? Ведь он стоял с ножом в руке, когда ворвался твой клерк.

— Конечно, стоял. Но это была моя ловушка.

Я придвинулся ближе, кровь стучала в висках. Значит, та безумная сцена в его офисе была подстроена!

— Эта сценка была моим шедевром. Я должен рассказать тебе о ней, мой почтенный старец. Видишь ли, — продолжал он, — у меня есть двое людей, которым я доверяю абсолютно: Хассим, индийский разбойник, и Абдул. Когда молодой Армор ворвался в мой кабинет — а я знал, что он так и сделает, — Хассим уже стоял за боковой дверью. В нужный момент я подал ему знак, и он крикнул: «Хэл! Хэл Армор! Берегись!» Видел бы ты лицо парня в этот миг. Я чуть не рассмеялся ему в глаза.

— Да, да. Но что произошло потом?

— Хассим захрипел, а потом закричал о помощи. Армор бросился к двери, распахнул ее. Все вышло в точности так, как я и рассчитывал, исходя из твоих рассказов о его характере. Хассим повернулся спиной. Он вцепился руками в собственное горло, а огромное зеркало на противоположной стене, которое визуально удлиняет комнату, отразило его так, что Армору показалось, будто двое мужчин борются.

— Неужели он не увидел отражение дверного проема, в котором стоял?

— Зеркало было слегка наклонено, чтобы этого избежать. К тому же у него было время лишь мельком увидеть якобы драку, прежде чем я метнул нож мимо его головы прямо в пузырь с красными чернилами, который Хассим спрятал под курткой на спине. Это заставило Армора обернуться, и он увидел второй нож в моей руке. Он бросился на меня, и в этот самый миг Хассим нажал рычаг, поворачивающий секцию стены, так что дверь скрылась, а стена оказалась сплошь заставлена книжными полками. После этого у Хассима было полно времени, чтобы изменить обстановку в той комнате так, чтобы она совершенно не походила на то, что видел Армор. Все дело в безупречном расчете времени, мой дорогой. Безупречном расчете. Когда юноша выхватил у меня нож, появился Абдул, совершенно голый, и выкрикнул какую-то бессмыслицу. Армор метнулся к нему, а я вырубил его пресс-папье, которое было наготове у меня под рукой. Все было на удивление просто.

— Но откуда взялся Абдул? Неужели ты доверил тайну всем своим сотрудникам?

— Как бы не так. Дверь в мою приемную расположена между двумя большими колоннами. Одна из них настоящая. Другая — полая, с потайным входом в мой кабинет. Я держу там этого черного малого на случай неприятностей. Он выскочил оттуда, сделал свое дело и юркнул назад прежде, чем вошел Барклай. Никто его не видел.

Я почувствовал, как каменеют челюсти, как горячая кровь приливает к голове. Дьявол, сущий дьявол! Холодно, расчетливо он задумал лишить меня рассудка в глазах всего мира и моих собственных. Кулаки сжались, мышцы ног напряглись для прыжка. Но старый адвокат снова заговорил. Возможно, будут еще разоблачения. Я сдержался.

— Теперь я понимаю, как это было сделано, — в голосе старика слышался трепет и страх. — Этот хитроумный план заставил его самого подтвердить свое безумие. С девчонкой, конечно, было проще. Она была так подавлена смертью матери, так растеряна, что было легко получить заключение о ее меланхолии. Но ведь бывают государственные инспекции. А если кто-то из них, или оба, окажутся здоровыми?

Данн коротко рассмеялся.

— К тому времени, когда придет проверка, они и впрямь лишатся рассудка. Предоставь это Ирме — и ее очаровательному питомцу Шангу. Моя дорогая сообщница не только великолепная актриса — что она и доказала, втершись в доверие к старшему Армору, используя твои сведения, чтобы выдать себя за его давно потерянную сестру. Она еще и мастер своего дела. Удивительно наблюдать за ее работой. С помощью этого безмозглого гиганта она играет на чувствах своих жертв — на самых сильных чувствах, какие только есть у человека: на страсти и на ужасе, пока их разум не погрузится в вечную тьму. Что касается девчонки — один взгляд на лицо Шанга, когда он подползает к ней в темноте; одно прикосновение его волосатых лап...

С меня было довольно!

— Ах ты дьявол! — закричал я и вылетел из-за портьер.

Я увидел испуганное, застывшее лицо Хампердинка, раскрасневшееся от выпивки, увидел раскосую физиономию Данна. Я прыгнул на евразийца.

— Как тебе такой расчет? — заорал я, и мой кулак врезался в его тонкий нос. — А этот? — Следующий удар превратил его разинутый рот в кровавое месиво.

Он отлетел и рухнул на диван. Я резко повернулся к адвокату.

— А что до тебя...

Он попятился, его лицо стало мертвенно-бледным. Но слова застряли у меня в горле не от ужаса в его мутных глазах, а от огромной черной тени, возникшей за его спиной. Тот самый негр, которого я уже видел; теперь он был одет, но в руках держал все тот же пистолет, наставленный на меня. Его губы обнажили сверкающие, подпиленные зубы, я увидел, как его палец напрягся на спусковом крючке...

Что-то белое мелькнуло в проеме портьер, ударило негра по локтю как раз в тот миг, когда раздался выстрел. Крик резанул мне слух, я метнулся через комнату и успел ударить негра в лицо прежде, чем он выстрелил снова. Мы сплелись в яростной схватке: трещала мебель, сыпались удары, рука ныла от боли в разбитых костяшках, когда я молотил по его голове, твердой как камень.

— Хэл! — крикнул кто-то. — В живот, Хэл! Бей в живот!

Я сменил направление удара и вогнал кулак в мягкое брюхо противника. Он обмяк, точно проткнутый шар, и повалился на пол, корчась от боли.

— Молодец, Хэл.

Я обернулся.

Папа! Мой старик отец стоял в дверях, и на его лице играла усталая улыбка. Он обнимал Нэн, на чьем лице смешались слезы и радость.

— Папа! Это ты...?

— Бросил свою лучшую севрскую вазу, что стояла в холле? Нет. Это сделала эта золотоволосая леди. Я пришел в себя там, внизу. Она рассказала, где мы и что ты пошел в дом. Она была уверена, что случится беда, но боялась оставить меня. Я вспомнил про сломанный замок на окне внизу. Мы вошли в дом, услышали твои крики. Девушка побежала вперед. А я подоспел слишком поздно, чтобы спасти свою вазу, — его старые глаза лукаво блеснули.

— Дорогой папа. Все еще в строю. И Нэн. Моя чудесная девочка.

Я направился к ним. Стон с пола отвлек меня. Я посмотрел вниз и увидел, что старый Хумпердинк испускает последний вздох. Пуля, предназначавшаяся мне, нашла свою цель в нем. Я прикрыл это зрелище собой, чтобы отец не видел.

— Нэн. В нише за тобой телефон. Тебе лучше вызвать полицию.

— Полицию! — я увидел, как страх в последний раз — надеюсь, в самый последний — мелькнул в ее глазах. — Но...

— Нет, — мягко сказал я, подходя к ней. — Нет! Теперь мне нечего бояться. Здесь есть доказательства того, что я в своем уме — в абсолютно здравом уме. А вот и еще одно доказательство.

Я обхватил ее, притянул к себе и наконец поцеловал.

— Я бы сказал, что ты в своем уме, — услышал я смешок отца. — Даже слишком, черт бы тебя побрал.

Так что, как выяснилось, я не был сумасшедшим. По крайней мере, не настолько, чтобы меня заперли в дурке. И вы, я уверен, тоже. Но вы уверены, абсолютно уверены, что с вами этого никогда не случится?

Подумайте об этом сегодня вечером, когда погаснет свет и вы будете всматриваться в темноту, где, возможно, притаилось нечто безликое, чьи когтистые лапы бесшумно тянутся к вашему горлу.

— О, вот как! — Я услышал, как причмокнули толстые губы Рэнда. — Он из людей Данна, значит? Послушай, мне надоело возиться с любимчиками этого парня в лайковых перчатках. Взять хотя бы ту девчонку или старика из двадцать четвертой. Я бы сегодня утром с удовольствием заехал ему в зубы за то, что он ныл из-за еды.

В голосе Хелминга появилась жесткость, напомнившая мне о демонической ярости, которую я видел в его глазках совсем недавно.

— Не трогай его, Джим, оставь в покое. Это наш козырь в рукаве, если Данн и его женщина вздумают нас кинуть.

— Ладно, ладно. Но если ни того не тронь, ни этого, в этой дыре скоро совсем не останется развлечений.

Хелминг хмыкнул.

— Развлечений тебе хватит. Мне тут нашептали, что через неделю приедут государственные инспекторы проверять всех душевнобольных.

Сердце мое екнуло. Если будет проверка, инспекция, у меня появится шанс доказать, что я в своем уме. Я должен следить за каждым своим движением. Это мой шанс, единственный шанс, и я его не упущу.

— Ага, — проворчал Рэнд. — Тогда надо действовать быстро.

— Чертовски быстро. Но предоставь это мне... и Шангу. Постой! Этот тип все еще в отключке. Если он не очухается, придется вкатить ему дозу.

— Боже, док, эта штука сильная. А если у него сердце не очень...

С меня было довольно. Я застонал, позволил векам дрогнуть и открыться. Круглое лицо Хелминга нависло надо мной. Оно сияло.

— А, мой дорогой друг, — прохихикал он. — Надеюсь, вам лучше. Вам лучше? Готовы быть послушным мальчиком?

Я позволил ужасу отразиться в моих глазах.

— Да, — простонал я. — Да. Все что угодно. Только не этот проклятый хлыст.

Я демонстративно вздрогнул, озираясь по сторонам в поисках опасности. Рэнд стоял по другую сторону моей койки, его короткие пальцы сжимали рукоятку хлыста. Я всхлипнул, когда мой взгляд упал на него, и вжался в постель.

— Спокойнее, мальчик мой.

Хелминг положил руку мне на плечо, там, где хлыст разорвал рукав пиджака, и рука эта ощущалась холодной и безжизненной, как у мертвеца .

— Тише. — Он зацокал языком. — Тебе не нужно бояться этой штуки, если будешь вести себя хорошо.

Я закусил губу.

— Но он собирался ударить девушку, доктор. Он хотел ударить ее и я не мог этого вынести. Разве не так?

— Благородно, — пролепетал он. — Очень благородно. Но вы должны помнить, где вы находитесь. Это лечебница для душевнобольных, знаете ли, и с некоторыми нашими... э-э... гостями приходится обращаться как с детьми. Их нужно наказывать, понимаете ли, для их же блага. Мы делаем это с сожалением, а вовсе не от гнева.

— Да, — сказал я, хотя не верил ни единому его слову.

Я все еще видел перед глазами лицо Рэнда, искаженное жаждой чужих мучений.

— Теперь я понимаю. На мгновение я забыл, где нахожусь. Мне очень жаль.

Хелминг хихикнул.

— Слышишь, Джим? Ему жаль. Мистер Армур извиняется и больше не доставит тебе хлопот. Я же говорил тебе, что он будет хорошим пациентом.

— Ага, — сказал Рэнд и облизнул губы.

— Если вы в состоянии, мой мальчик, — бодро продолжал врач, — я хотел бы устроить вам экскурсию по заведению. Тогда вы лучше поймете, почему нам иногда приходится прибегать к методам, которые кажутся суровыми. Только кажутся, разумеется.

Я с трудом сел на кровати.

— Пойдемте, — слабо сказал я.

Именно этого я и хотел. Как кошка в чужом доме, я хотел знать окружение, каждый его уголок и закуток. И была еще одна причина, по которой я согласился на осмотр, в которой я боялся признаться даже самому себе. Я хотел снова увидеть ту девушку с развевающимися золотыми волосами и синими глазами.

Рэнд шел с одной стороны от меня, Хелминг — с другой, когда мы вышли из комнаты. Длинный тусклый коридор был уставлен пронумерованными дверями. Мы двинулись к лестничному пролету, верх которого преграждала стальная решетка высотой до самого потолка. Мы задержались на мгновение, пока Рэнд возился с ключом в замке.

Звук доносился из этого лестничного колодца — невнятный гул, в котором было что-то нечистое. В нем слышались человеческие голоса, странно искаженные; и другие звуки, которые могли быть звериным поскуливанием или лепетом... Вслед за звуком потянулся удушливый запах немытых тел — тех несчастных, чей разум давно угас. Эта вонь преследовала меня на протяжении всего кошмара в Адском Доме и я чувствую ее даже сейчас.

Ключ Рэнда заскрежетал в замке, ворота распахнулись. Мы прошли, сталь лязгнула за нашими спинами. Лестница изгибалась так, что скрывала то, к чему мы спускались, но по моему позвоночнику уже пробежал холодный озноб жуткого предвкушения.

— За Альпами лежит Италия! — громогласно возвестил кто-то могильным голосом. — Вперед, мои воины!

Мы вышли из-за последнего поворота лестницы. Я услышал звук пощечины и шепелявый, бесполый голос произнес: «Благодарю вас, добрый сэр.Ваша подачка очень кстати». Сначала я не видел ничего, кроме огромной комнаты, слабо освещенной высоко расположенными зарешеченными окнами, комнаты, заполненной бурлящей, неистовой толпой. Кто-то реалистично залаял по-собачьи, а из дальнего угла донеслось хрюканье роющейся в земле свиньи. Под этим шумом монотонный стон нашептывал: «Клопы меня кусают. Раз, два, три, четыре. Клопы меня кусают. Пять, шесть, семь, восемь».

Прикосновение Хелминга к моей руке остановило меня.

— Как вам мои питомцы? — прошептал он. — Разве они не прелесть? — его руки вернулись к своему вечному потиранию. — Такая прекрасная коллекция, какую вы не найдете ни в одном сумасшедшем доме по эту сторону клиники Шарко в Париже, — он самодовольно хихикнул.

Зрение прояснилось, и передо мной начали проступать фигуры и лица, будто из какого-то жуткого сна. Вот один без лба, глаза выпучены так, будто выпадут из орбит при малейшем прикосновении. В углу кто-то скорчился на длинной скамье, его голова — огромный купол, перевешивающий иссохшее тело, из которого она, казалось, высосала все соки. Он пристально смотрел вдаль, и скорбь, застывшая на его нечеловеческом лице, могла бы быть скорбью обо всех бедах мира с начала времен. Дикий смех раздался из дальнего угла. Мой взгляд метнулся к источнику звука, и я увидел бесстрастное лицо, бледная кожа которого была так сильно натянута, что это был настоящий череп — живой череп, который смеялся с ужасным гоготом.

Были и другие неподвижные фигуры в этой непристойной галерее, другие формы, искаженные почти до неузнаваемости, другие существа, затерянные в кошмарных фантазиях, другие аморфные тени, которые сидели, стояли или валялись на усыпанном нечистотами полу, придавленные черной меланхолией, чье бездонное горе сквозило в самой их неподвижности. Но они были далеко не худшими.

Кричащий человечек, безумно метался из стороны в сторону по огромному залу, его лицо было искажено ужасом, его пронзительный голос вопил: «Глаза, глаза! Они вырывают мне глаза!», когда он с рычанием поворачивался к каждой стене и царапал невидимых преследователей...

И тут я понял, что здесь не только мужчины, что в этой лепечущей толпе перемешались женщины и девушки. Женщины среди этих безумцев! Призрачные силуэты в темных углах начали обретать форму перед моим затуманенным взором...

Я протянул руку к стене в поисках опоры. Это был ад, хуже ада! Это было видение в духе Доре, царство теней, сцена, при описании которой дрогнуло бы перо самого Виктора Гюго. Человек, допустивший это — этот студенистый, хихикающий человек рядом со мной, — сам должен быть чудовищем. Мои кулаки сжались, я начал поворачиваться к Хелмингу, чтобы выкрикнуть протест... когда мой взгляд уловил блеск золотистых волос. Боже правый! Неужели она здесь? Девушка, прибежавшая ко мне за помощью. Я вгляделся в эту яму ужаса...

Я не мог ее найти. Но как раз там, где, как мне показалось, она была, я увидел дверной проем, и я заметил, что дверь приоткрылась.

— Док, — сказал Джим Рэнд за моей спиной. — Я не вижу Хена Гартена. Он должен быть здесь.

Хелминг зацокал языком.

— Верно. Его нет на посту. Я говорил ему: еще раз отлучится — уволю и найду другого охранника.

Голос Рэнда звучал встревоженно.

— Не знаю, док. Может, Шанг...

Дверь там, внизу открылась, и оттуда донесся бессвязный вопль — протяжный вой исстрадавшейся души. Безумцы внизу отхлынули от нее. Я услышал, как Рэнд ахнул, увидел, как он пронесся мимо меня вниз по последним ступеням. Лицо его было белым, хлыст поднят. Дверь на другом конце комнаты распахнулась настежь, и в ней возникла фигура более ужасная, чем все, что я видел до сих пор.

Торс этого существа был огромным; но на широких плечах торчала крошечная, как у куклы головка. Череп был голым, но его огромная обнаженная грудь заросла шерстью, как у зверя. Руки, невероятно длинные, были подняты высоко вверх. На запястьях висели обрывки цепей, а в огромных хватких лапах что-то было...

— Шанг! — взревел Рэнд. — Шанг! — Он бросился к нему, прокладывая хлыстом путь сквозь съежившихся, визжащих безумцев. — Брось его, Шанг!

Существо взвыло еще раз; в этом звуке слышалось гнусное торжество, и оно швырнуло то, что держало, прямо в бегущего к нему надзирателя. Дверь захлопнулась...

То, что лежало расплющенным на полу, когда-то было человеком. Черный хлыст был затянут узлом вокруг вывернутой шеи, лицо превратилось в кровавое месиво. Какая-то девушка подползла к телу. Она ткнула в бесформенный труп пальцем с длинным ногтем и рассмеялась.

Рэнд добрался до тела. Он схватил девушку и отшвырнул ее в сторону, опустился на колени перед тем, что лежало на полу. Он лишь мельком взглянул на это и повернул белое лицо к нам, стоявшим на лестнице. Его глаза были как черные угли, лицо перекосило от ярости.

— Это Хен, док. Хен! Должно быть, он зашел покормить Шанга, и эта скотина его поймала.

Хелминг глупо хихикнул.

— Я же говорил ему не соваться, дураку. Говорил оставить Шанга в покое. Тебе лучше пойти и снова приковать его.

Губы Рэнда превратились в тонкую белую черту на смуглом лице.

— Только не я. Ни за что на свете я туда не пойду.

— Кто-то должен. Там эта девчонка. Если он до нее доберется...

— Я туда не пойду и точка. Пусть забирает эту золотоволосую чертовку, мне плевать.

Золотоволосая... Боже правый! Я повернулся к Хелмингу.

— Кто там? Кто это? Неужели та...

— Та девушка, которую Джим загнал в твою комнату. Да. Она в карцере, там. Если Шанг до нее доберется... — его глаза странно светились, уголок маленького рта приподнялся.

Но в тот момент я этого не заметил. Единственное, о чем я думал — она где-то там, во власти монстра, которого я только что видел, монстра, который сделал... это!

— Господи, — простонал я. — Вы же не позволите ему схватить ее. Вы не можете так поступить!

Хелминг развел руками.

— Я сам не посмею туда войти. А Рэнд боится. Что я могу сделать?

— Что... — Я отвернулся от него и бросился вниз, в лепечущую массу маньяков, скопившихся у подножия лестницы как можно дальше от двери.

Я продирался сквозь них, видя вокруг ухмыляющиеся идиотские лица, некоторые из которых все еще были искажены ужасом, другие уже выдавали ту забывчивость, что служит безумию единственной наградой. Тонкая рука вцепилась в мой рукав, мечтательные глаза уставились в мои, и мягкие губы произнесли: «Подожди, красавчик. Дай я тебя поцелую». Я вырвался и пробежал мимо.

Рэнд не сделал попытки остановить меня, лишь повернулся и следил за мной из-под прищуренных век. Зловоние здесь было удушающим, тошнотворным. Я оказался у дальней двери и потянулся к ручке. Из-за нее донеслось приглушенное рыдание. Мои пальцы дрожали, когда я повернул ручку и толкнул тяжелую, обитую гвоздями дверь.

Даже после тусклого полумрака бедлама, из которого я пришел, мои глаза еще не привыкли к этой кромешной тьме. Я сделал шаг вперед. Дверь за мной захлопнулась — и я услышал лязг засова. Проклятие сорвалось с моих губ, я развернулся и навалился на дверь. Она была неподвижна. Рэнд запер меня здесь, запер в темноте с гигантским сумасшедшим, обезьяноподобной тварью, превратившей человека в фарш!

Я был безоружен... У Хена был черный кожаный хлыст, и тот, кого называли Шангом, завязал это грозное оружие вокруг его шеи. Паника охватила меня, когда я присел и прислушался к звуку, доносившемуся из глубины — всхлипывающему рыданию, похожему на плач детеныша гориллы. Я оцепенел от ужаса, когда услышал лязг металла и шелест шаркающих шагов, приближающихся ко мне.

Я пригнулся и напрягся всем телом, вглядываясь в темноту. Булькающие звуки, которые издавал монстр, были куда страшнее обычного звериного рычания. Я присел еще ниже и бесшумно двинулся в сторону с мыслью ускользнуть от монстра, обмануть его во тьме. Но уперся в стену — холодный камень преградил мне путь. Я попался, вчистую попался, и Шанг медленно крался в атаку!

Медленно! Боже, как медленно шел этот безумный великан! Глаза постепенно привыкли к темноте. Я мог разобрать его бесформенную тушу, едва различимую во тьме. Казалось, он пригнулся так же, как я и двигался рывками: дергался вперед с судорожным вдохом, задыхался и тут же замирал в полной тишине. Он был в нескольких футах от меня...

И вдруг он исчез! Передо мной не было ничего, кроме черно-серой пустоты. Я ничего не слышал, совсем ничего. Он испарился как... как нечто, будто видение из кошмара, которое исчезает, стоит тебе в ужасе проснуться!

Неужели и это нереально? Как тот негр в кабинете Данна, как комната, в которой я видел убийство — комната, которой никогда не существовало? Я подавил крик, рвавшийся из пересохшего горла, тяжело сглотнул. Там что-то было! Шанг был там, он нашел боковой выход из коридора, в котором мы находились, и скользнул в сторону, чтобы избежать встречи со мной. Здесь было так темно, что я не заметил бокового проема, в который он ушел. Если это так, я смогу найти выход, которым он воспользовался, нужно только идти вперед, ощупывая стены . Я попробовал и обнаружил, что моих рук хватает на всю ширину коридора, кончики пальцев скребли по обеим сторонам. Я двинулся вперед и помедлил... Что, если он все еще скрывается где-то сбоку? Что, если он выскочит на меня из какой-нибудь засады? Может, он играет со мной, заманивая подальше от двери, которая могла бы впустить Рэнда или Хелминга мне на помощь? Я заколебался...

И услышал стон далеко впереди! Мучительный всхлип женщины. Слабый, тихий звук, затерянный в бесконечной пустоте подвала. Я забыл о себе, забыл о Шанге.

— Где вы? — позвал я, стараясь говорить тихо. — Где вы?

Мой вопрос покатился по туннелю гулким эхом. Мне казалось, я могу проследить его путь, пока он блуждал в тусклом проходе. И спустя некоторое время — это произошло мгновенно, хотя по ощущениям прошла вечность, — в ответ донесся женский голос.

— Здесь. Я здесь! Спасите меня!

Эти слова и сам голос, который я слышал раньше в своей комнате! Я бросился вперед, бегом, не думая о Шанге, не думая ни о чем, кроме того, что впереди золотоволосая девушка, что она в беде и я ей нужен.

Проход казался бесконечным, я мчался со всех ног, но казалось, будто я бегу на месте. Но наконец коридор повернул, я увидел свет впереди, тусклый свет, казавшийся ярким после темноты. Я снова услышал ее голос.

— Спасите меня!

Голос доносился из-за двери в боковой стене прохода, свет — из окошка над ней. Я затормозил, развернулся к двери. Засовы держали ее закрытой — два засова, глубоко ушедшие в тускло блестящие гнезда. Я рванул их, распахнул дверь. И замер, ошеломленный.

— Дьяволы, — процедил я сквозь зубы. — Гнусные дьяволы!

Это была комната, похожая на ту, в которой я впервые пришел в себя, ее стены были обтянуты серым холстом. Это был карцер, палата с мягкими стенками. Но там не было койки, никакой мебели вообще. Была только вертикальная стальная рама, покрытая белой эмалью, вертикальный квадрат высотой около шести футов. А внутри... Я сжал кулаки и проклял тех, кто совершил это злодеяние, всеми ругательствами на английском, испанском и ломаном индейском языках, которые только мог вспомнить.

Она висела там на цепях, ее руки были широко растянуты в стороны, а ступни плотно прижаты друг к другу в центре этой дьявольской рамы. Девушка была без чувств, голова бессильно упала на грудь, длинные светлые волосы почти скрывали ее стройную фигуру. Один предмет одежды — тонкая, пастельного цвета паутинка — была всем, что ей оставили, и сквозь это я видел золотистое сияние ее кожи. Золотистое сияние... и кое-что еще! Багровые рубцы портили это хрупкое тело, красные следы жестокого хлыста, похожие на те, что все еще горели на моих собственных щеках.

Мне удалось добраться до нее. Замков на цепях не было; они просто держались в зацепах, и их можно было быстро снять. Сначала я расстегнул нижние, затем те, что держали ее запястья. Она упала в мои объятия. На мгновение я прижал ее к себе, потрясенный ощущением ее тепла, на мгновение я замер, пораженный тем, как она была молода и красива. Затем ее длинные ресницы дрогнули, веки открылись, и я увидел ее огромные синие глаза, полные ужаса.

— О! — выдохнула она и вырвалась из моих рук.

Она отпрянула от меня, забившись в угол. Ее губы дрожали.

— Не бойтесь, — мягко сказал я. — Я пытаюсь вам помочь.

Я сбросил пиджак и бросил ей.

— Накиньте это, вам будет удобнее.

Повинуясь, она вглядывалась в мое лицо.

— Вы... почему, вы тот человек, который... в чью комнату...

— Да. Я пытался помочь вам тогда, но не очень удачно. Я Хэл Армур, к вашим услугам.

Крошечная, мимолетная улыбка на мгновение осветила ее лицо.

— А я Нэн Холмс.

Голос ее был сдавленным, хриплым, на грани истерики. Это вернуло меня к нашей ситуации, к опасности, в которой мы находились, к угрозе рыщущего маньяка, который по какой-то причине ускользнул от меня. Будет время для вопросов позже.

— Послушайте, — сказал я. — Нам нужно как-то выбраться отсюда. Я ничего не знаю об этом месте...

— Я знаю. Здесь есть выход.

— Через тот большой зал?

— Нет. В другом направлении. Другая лестница.

— Идемте тогда, — начал я. — Если Шанг... — Я осекся, когда ее глаза расширились от страха и обернулся к двери позади меня.

Великан стоял в проеме, его крошечная голова была вытянута вперед, пена капала с выпирающих губ, его маленькие глазки были устремлены не на меня, а на Нэн.

Я прыгнул к нему, занося кулак. Но я так и не дотянулся. Одна длинная рука метнулась вперед, удар наотмашь отбросил меня назад. Извернувшись, я снова бросился в атаку — и снова зверь без усилий отшвырнул меня. Проехавшись по полу, я врезался в стену. Голова гудела, сознание еще работало, но тело отказывалось повиноваться отчаянным сигналам мозга. Я наблюдал, как кривые ноги Шанга медленно шаркают к девушке, видел, как его волосатые пальцы сгибаются, чтобы схватить ее, видел жадное, похотливое движение его толстогубого рта.

Сдавленный голос прошептал: «Хэл! Спаси меня, Хэл!». Это заставило меня посмотреть на Нэн, на ужас, стерший всю красоту с ее лица, на безнадежную мольбу в ее глазах.

И внезапно сила вернулась в мои мускулы! Я перекатился, вскочил на носки и, упершись пальцами в пол в позе спринтера, бросился на кривые ноги Шанга, как в американском футболе. Мои руки обхватили его колени, плечо ударило, и он рухнул.

Я успел только крикнуть в отчаянии: «Беги, Нэн, беги!», а затем взорвался вулкан. Я потерялся в безумном вихре борьбы, в неистовстве молотящих рук и ног, в водовороте оскаленных зубов и рвущих когтей. Тварь превратилась в рычащего зверя, в безумного демона. Но и я потерял человеческий облик. Мы вцепились друг в друга, как два хищника, забыв о правилах и жалости. Царапаясь, вырывая плоть, кусаясь, я был первобытным самцом, сражающимся за свою подругу, он выглядел как дикарь из джунглей, настоящий человек-обезьяна, его сила втрое превышала мою, его маниакальная ярость была непобедима. Но в течение минут, долгих минут, я держался на равных.

А потом — не знаю как — его лохматые пальцы сомкнулись на моем горле, он оказался сверху, его колени придавили мою грудь. Его слюнявое, ужасное лицо было совсем рядом с моим; желтые, гнилые клыки обнажены загнутыми назад черными губами; маленькие глазки горели красным огнем маниакальной ярости. Его пальцы начали сжиматься, дыхание перехватило; пальцы сжимали горло все туже; лицо расплылось, исчезло в черном тумане, застлавшем мои выпученные глаза; легкие разрывались, мои кулаки молотили по его рукам, которые были колоннами из жил и стали; били слабо и в итоге бессильно упали вниз…

ГЛАВА V. ГОЛОС В КОРИДОРЕ

Пронзительный свист прорезал туман. Я почувствовал, как пальцы, сжимавшие мое горло, дернулись. Свист повторился... монстр надо мной заскулил. И внезапно руки исчезли с моей шеи, тяжесть — с груди. Я втянул воздух в растерзанные легкие, тошнота подступила к горлу, я боролся с ней, пока дымка, застилавшая глаза, рассеивалась. Боль пульсировала в горле и в груди, пол качался подо мной. Но я был жив, чудесным образом я был жив, а Шанг исчез! Теперь я видел: его не было в комнате. Нэн тоже исчезла. Я был один.

Я лежал беспомощный, тяжело дыша, собирая силы, чтобы подняться. У двери послышался голос, хихиканье Хелминга. Круглое лицо врача проплыло над моим, холодные пальцы коснулись моего запястья.

— Все в порядке, мальчик мой, — хмыкнул он. — Все в порядке.

— Шанг, — прохрипел я, слова царапали горло. — Шанг.

— Он убежал. Мы не знаем, где он. Рыщет где-то поблизости. — В глазах Хелминга промелькнуло беспокойство.

— Почему? Почему он не убил вас? — прямо спросил я.

Он пожал плечами.

— Припадок прошел, полагаю. Такое бывало и раньше. Но идемте, нам нужно отвести вас в комнату, подлечить, вы изрядно побиты, — он подсунул руку под меня и приподнял. С его помощью мне удалось встать на ноги. — Как он поймал вас здесь?

Что-то в его лице предостерегло меня: нужно быть осторожным с ответом.

— Я искал его, — пробормотал я, — и нашел эту комнату. Услышал звук у двери — а там он. Полагаю, это цепи, которыми он был прикован.

— Да, — солгал Хелминг, и облегчение отразилось на его пухлом лице. — Да. Мы держим его здесь. Но он так силен, когда на него находит, что ничто его не удержит. Когда он впадает в бешенство, он опасен, убьет любого, кого увидит. И все, что мы можем сделать — держаться подальше, пока приступ не пройдет. Но ему еще ни разу не удавалось выбраться из этой части лечебницы. Боже упаси, если это случится. — Он больше не хихикал, в его тоне был страх. — Но нам пора в вашу комнату. Поздно уже; хороший ночной сон — вот что вам нужно.

Я уже мог идти без поддержки. Я вышел вслед за ним в тусклый коридор и опасливо оглянулся. По коже пробежал мороз при мысли, что Шанг затаился где-то там, захлебываясь от злобы. Мы поспешили сквозь сумерки, через шагов десять или около того, коридор повернул и впереди показалась лестница.

— Сюда, — сказал он.

Я начал подниматься. Но внезапно обернулся на мучительный вопль, вырвавшийся откуда-то снизу.

— Господи, — выдохнул я, глядя на другую лестницу, уходившую во тьму рядом с той, на которой я стоял. — Что это было?

— Не обращайте внимания, — прохихикал Хелминг, мягко подталкивая меня вверх. — Нам иногда приходится применять суровую дисциплину. Один из наших постояльцев был несколько неуправляем, и Джим Рэнд преподает ему урок. Джим верит в старую пословицу: пожалеешь розгу — испортишь... э-э... сумасшедшего. Впрочем, это пустяки; шуму от этого парня куда больше, чем он того заслуживает.

Я был слишком слаб, чтобы спорить, слишком слаб, чтобы сопротивляться силе, с которой он меня подталкивал, хотя мурашки пробежали по моему позвоночнику. Я вспомнил садистское вожделение в глазах здоровяка-надзирателя. Нет, Рэнд вряд ли был из тех, кто жалеет розги.

Я все еще слышал эти вопли, когда мы достигли верха лестницы и стальной решетки, такой же, как на другом конце коридора с пронумерованными дверями. Хелминг распахнул ее.

— Замок сломан, — улыбнулся он. — Надо будет починить завтра утром. Впрочем, спешить некуда. Все здесь знают, что эта лестница ведет только в логово Шанга, и уверяю вас, никто не захочет бежать этим путем. — Он хихикнул.

— А если он поймет, что может выйти здесь? — спросил я. — Что тогда?

— О, я бы об этом не беспокоился. Он должен затихнуть по крайней мере на сутки, а к тому времени замок починят. — Он помолчал, затем сказал многозначительно: — Конечно, если у него случится новый припадок, он вспомнит, что не покончил с вами, и пойдет искать. Но вот ваша комната. Приятных снов, мой мальчик. Приятных снов.

Прежде чем я успел возразить, я оказался в своей комнате, и дверь закрылась. Я пошатнулся, пересек комнату, нащупал койку в темноте и рухнул на нее. Долгое время я лежал неподвижно, ни о чем не думая, чувствуя только боль и отчаяние.

Но через некоторое время мысли вернулись. И мне было о чем подумать. Нэн, например. В безопасности ли она? Выбралась ли? Где она? Что она вообще делает в этом месте? В ее лице был ужас, испуг, но не безумие. Клянусь всеми святыми, ее глаза были такими же ясными, как мои.

Как мои? Я застонал. В своем ли я уме? На мгновение панический вопрос запустил свои щупальца в мой мозг. Даже сейчас я не был уверен, сколько из увиденного реально, а сколько — плод моего воспаленного воображения. Та ужасная четверть часа, когда я крался в темном туннеле, попав в ловушку, пока Шанг подползал все ближе и ближе, только чтобы необъяснимо исчезнуть...

И что спасло меня в конце концов? Не перемена в настроении Шанга, а тот пронзительный свист, который я слышал. Кто свистнул: Хелминг? Рэнд? Если они могли контролировать Шанга, почему они его боялись? Боялись ли они его? Я поймал себя на том, что мои рассуждения ходят по замкнутому кругу. Если я продолжу топтаться на этой изматывающей дорожке, я сойду с ума. Сойду с ума? Разве я уже не...

Черт возьми! Нужно перестать думать. Сон. Мне нужен сон, видит бог, он мне нужен. Тело ныло от боли, конечности были ватными. Может быть, сон очистит разум, принесет силу. Сон... сон...

Мне снилась Нэн Холмс, ее золотые волосы, ее округлые руки, розовые ладони, умоляюще протянутые ко мне. Ее голубые глаза притягивали мои, я заглянул в их небесную глубину; погрузился глубоко, глубоко в их покой...

И резко проснулся! Проснулся окончательно, дрожа в темноте от ощущения близости опасности! Я лежал напряженный, не шевелясь, и боролся с холодным страхом, сжимавшим горло, как пальцы Шанга; боролся и слушал... тишину, мертвую тишину. Звуков не было. Но я знал без тени сомнения, что мне грозит смертельная опасность.

Послышался звук. Нет, не совсем звук — ощущение движения, медленного, осторожного движения где-то в комнате. Превозмогая напряжение мышц шеи, я повернул голову туда, откуда оно, казалось, исходило — к двери. Тусклая желтая нить света, вертикальная, тонкая как волосок, рассекала тьму. Незаметно она расширялась — стала толщиной с карандаш, с палец. Кто-то, что-то открывало мою дверь! Крик рвался из горла, крик ужаса... но звука не было. Кошмарный паралич сковал его; кошмарный паралич превратил меня в мраморную статую в тисках леденящего, серого ужаса. Невыносимого ужаса!

Что-то заслонило тусклую полоску света, ставшую теперь шириной в дюйм, что-то черное и зазубренное. Рука, сжимающая край двери, пальцы которой были обросшими, лохматыми от черных волос! Рука обезьяны. Рука Шанга!!

Нет, этого не может быть. Это сон, просто дурной сон. Вот откуда этот дикий страх и оцепенение. Но что я за идиот, если лежу неподвижно, пока в комнату вползает смерть? Я попытался вскочить с кровати, но что-то с силой отбросило меня назад, прижав к матрасу. Меня пристегнули! Черт возьми, меня привязали к койке теми самыми ремнями, с которых и началось мое знакомство с этим Адским Домом.

Низкое рычание заставило меня снова посмотреть на дверь; зловонный, звериный запах ударил в нос. Проем стал шире — теперь в него свободно проходила крошечная голова безумного великана, и места почти хватало, чтобы пролез его широкий, лохматый, перекошенный торс. Его глаза, заглядывающие внутрь, горели красным светом безумия, я слышал его глубокое дыхание...

Он вошел! Дверь захлопнулась за ним так, что осталась лишь тончайшая полоска света. Его темная фигура на мгновение заслонила ее, затем исчезла. Он слился с темнотой, видны были только глаза — красные светящиеся точки, которые неуклонно приближались ко мне, двигаясь все быстрее и быстрее, пока его босые ноги шаркали по полу.

И вот он навис прямо надо мной, так что я видел его высокую фигуру. И вот его пальцы коснулись моей щеки, его лохматые пальцы, медленно поползли вниз, царапая кожу; скользнули по челюсти, под подбородок; нашли мое горло...

Дверь распахнулась и свет хлынул внутрь. Раздался пронзительный свист, тот таинственный свист, который я слышал раньше. Пальцы Шанга отпустили мое горло, он заскулил, поворачиваясь к двери. Мои глаза тоже метнулись туда; я мельком увидел фигуру, женщину; пышные изгибы, очерченные светом, пробивающимся сквозь тонкий шелк ночной сорочки и иссиня-черная прическа над мрачными глазами. Свист повторился, туша Шанга заслонила видение от моих вытаращенных глаз, он выскочил за дверь, она захлопнулась. Я услышал низкий женский голос, распекающий его, слов было не разобрать; услышал визг, как у наказанного зверя, услышал топот ног Шанга, удаляющийся прочь, и больше ничего не слышал. Больше ничего не слышал... но лежал, уставившись в темноту, холодный пот росой выступал на лбу...

Долгое время я осознавал только то, что в очередной раз избавлен от верной смерти от рук гиганта-маньяка. Долгое время мой сбитый с толку мозг не шел дальше этого голого факта. Думаю, в тот момент я был больше похож на живой труп, чем на человека.

Медленные шаги послышались в коридоре, медленные шаркающие шаги, в их звуке было что-то смутно знакомое. Господи, что еще случится? Шаги становились все ближе . В тишине послышался тихий стон, прерванный вздохом ужаса. И внезапно раздались другие, бегущие шаги, грубый голос заорал:

— Эй ты! — голос Джима Рэнда, яростный. — Эй!

Другой застонал. Я услышал, как Рэнд настиг его, услышал тяжелый удар. Я понял, как если бы видел это сам: грубый охранник припечатал бедолагу к стене коридора.

— Черт побери! Куда ты собрался? Как ты выбрался?

— Я... я... моя дверь... была не заперта. Я хотел...

Глубокий голос, в котором, однако, слышалась старческая слабость. Я неистово забился в путах, удерживавших меня.

— Удрать хотел? Ах ты гад!

Хлест! Хлест хлыста Рэнда по человеческой плоти! Его жертва закричала.

— Нет! Нет! Не бейте меня. Убейте, но не используйте этот хлыст! — Снова этот голос, который я знал. — Не надо!

Холщовый пояс впился в мою кожу, когда я боролся с ним яростно и безуспешно.

— Джим! Джим! Перестань! — голос Хелминга, резкий и властный. — Прекрати!

— Но он...

Врач подошел ближе.

— Отведи его в палату и выясни, как он выбрался. Живо. — В его голосе слышалось возбуждение и страх. — Боже правый, если бы он сбежал и Данн узнал об этом!

Шум прекратился. Где-то хлопнула дверь и снова воцарилась тишина. Теперь не было сомнений в моем рассудке, никаких сомнений! Ужас сковал меня, а потом я рассмеялся. Смешно, ох как смешно! Мне показалось, на самом деле показалось, что я слышал голос отца. Я слышал, так же ясно, как грубый голос Рэнда, голос моего отца, который умер месяц назад! Я смеялся до слез. Какая шутка, какая забавная, забавная шутка.

Затем внезапно я зарыдал, зарыдал как ребенок. Я не хотел быть сумасшедшим. Я не хотел слышать голоса и видеть то, чего нет, я не хотел быть похожим на тех людей с мертвыми глазами в комнате внизу, которые мяукают, бормочут и пускают слюни…

ГЛАВА VI. ТАЙНЫЙ ЗНАК

Должно быть, я в конце концов уснул, потому что следующее, что я помню — холодный свет, освещающий голую комнату. Я совсем не чувствовал своего тела, так оно онемело. Какое-то время я лежал тихо и, несмотря на пульсирующую боль в черепе, несмотря на ползучий ужас всего увиденного и услышанного, познал покой — тупое спокойствие полного отчаяния.

Однако через некоторое время я почувствовал мучительную жажду. Она становилась невыносимой, я страдал так, будто попал в ад. Перед глазами стояли озера, полные ледяной воды, и шумные водопады, падающие с заросших лесом скал...

— Доброе утро, мистер Армур. Доброе утро.

Я не заметил, как открылась дверь, но Хелминг уже был в комнате, цокая языком.

— Надеюсь, вы... э-э... оправились от вчерашнего недомогания. Помните, вы много бегали? И в конце концов ввязались в по-настоящему ужасную драку с одним из наших пациентов. Мне стоило больших трудов разнять вас. А потом, когда я вернул вас сюда и думал, что вы крепко спите, вы снова начали кричать, и нам пришлось войти и пристегнуть вас. Я очень разочарован в вас. Очень.

Так вот в чем его игра! Он хочет убедить меня, что ничего не было так, как я думаю. Или... черви страха снова зашевелились в моем затуманенном мозгу... возможно, так оно и есть. Боже правый! Я хотел что-то сказать... но вместо этого выдавил хриплую просьбу о воде.

— Воды!

— Конечно. Конечно.

Стакан коснулся моих пересохших губ и живительная прохлада коснулась языка .

— Спокойно. Спокойно. Не пейте все сразу. А то будет плохо.

Мне стало немного лучше. Он отставил стакан, глядя на меня полными ненависти  глазами, уголки которых морщились от притворной доброжелательности.

— Теперь, мистер Армур, как вы думаете, будут ли у нас еще проблемы с вами?

— Проблемы? — слабо произнес я. — Я не хочу доставлять вам проблем.

Он хихикнул.

— Хороший мальчик. Разумно. Очень разумно. Если вы будете об этом помнить, мы поладим. — Он хмыкнул. — Готовность к сотрудничеству — это половина исцеления, мы считаем. А вторая половина — это помнить, что вы не совсем... нормальны, помнить, что вещи не всегда таковы, какими они вам кажутся. Вы ведь не забудете об этом, мой мальчик? Правда не забудете?

На его лице появилось странное и угрожающее выражение. Оно ожесточилось, как уже бывало; превратилось, несмотря на свою розовую округлость, в маску, за которой скрывалось абсолютное зло. Белые линии прочертили путь от плоских ноздрей к уголкам рта, и голос внезапно стал стальным.

— Армур! — рявкнул он. — Ничего из того, что вам казалось прошлой ночью, на самом деле не было. Совсем ничего! — Он отчеканил последнее слово, и я все понял.

Его маленькие глазки светились какой-то чудовищной злобой  — я вспомнил черный хлыст Рэнда, Нэн Холмс, прикованную почти нагой в стальной раме, несчастного, чьи вопли я слышал из самых недр этого ада.

— Ничего важного прошлой ночью не произошло, — пробормотал я. — Мне снились дурные сны, только и всего.

— Только и всего. — Угроза с его лица исчезла, но мне стало по-настоящему не по себе. — И вы не будете настолько глупы, чтобы рассказывать кому-то о своих снах? У вас хватит на это ума?

— У меня хватит на это ума, — повторил я как попугай. — Помоги мне бог!

— Великолепно! — Снова раздалось его мерзкое хихиканье. — Я все еще возлагаю большие надежды на ваше излечение. — Его пухлые ладони энергично потерли друг друга. — И у меня для вас сюрприз. Приятный сюрприз.

Что это предвещало? Какое новое бесчинство зрело в его черном сознании?

Я промолчал.

— Да, приятный сюрприз. Посетитель, — пролепетал он. — Ваш старый друг позвонил и сказал, что скоро будет здесь, чтобы навестить вас.

— Кто? — сумел я выдавить. — Кто это?

— Увидите. Но сначала мы снимем эти неудобные ремни, приведем вас в порядок перед приемом гостя. Мы хотим, чтобы вы выглядели достойно.

Он подошел к двери.

— Джим, — позвал он. — Джим.

Вместе они сняли эти проклятые ремни, и я закусил губу, чтобы сдержать крик от колющей боли возвращающегося кровообращения. Они массировали меня, работали над моим телом, возвращая подобие жизни. Прохладная вода была благодатью, когда Джим обтирал меня губкой, а свежее, чистое белье казалось несказанной роскошью. Мне даже вернули костюм, вычищенный и отглаженный, и я снова почувствовал себя человеком. Они даже принесли еду: тосты, яичницу и дымящийся кофе в бумажном стаканчике.

Когда я закончил, круглолицый доктор собрал бумажную посуду и вперевалку направился к двери. Там он обернулся ко мне.

— Помните, — мягко сказал он. — Помните, что я буду слышать каждое слово, сказанное здесь. В комнате установлена прослушка.

Он снова хихикнул и закрыл за собой дверь. Но почти сразу раздался стук, и дверь снова открылась.

Сгорбленный от старости, морщинистый старик с развевающимися белыми бакенбардами ушедшей эпохи вошел нетвердой походкой, слезы блестели в его слезящихся глазах. Его руки, протянутые ко мне, заметно дрожали.

— Мистер Хампердинк! — я прыгнул навстречу старому адвокату, который четверть века оберегал состояние Армуров. — Дядя Карл! — я пожал его длиннопалую костлявую руку. — Боже, как я рад вас видеть!

«Рад» — не то слово. Я весь дрожал изнутри. Неужели это освобождение? Пришел ли он забрать меня из этого дома ужасов?

Он смотрел на меня, его сморщенные губы шевелились над вставными челюстями. Эмоции лишили его дара речи, брыли дрожали, когда он пытался вытолкнуть слова. За его спиной Рэнд мягко прикрыл дверь, и я услышал щелчок замка.

— Дядя Карл, — повторил я, и привычное обращение напомнило мне о счастливых днях в старом особняке на Пятой авеню. — Как вы меня нашли?

— Газеты, — пропищал он. — Газеты.

Он пошарил в кармане плаща и вытащил «Геральд-Трибюн». Я увидел черные заголовки:

НАСЛЕДНИК АРМУРА СОШЕЛ С УМА И НАПАЛ НА СОВЕТНИКА В ОФИСЕ НА УОЛЛ-СТРИТ

Мое испачканное чернилами лицо смотрело на меня со страницы, а рядом — лицо моего отца! И Эвери Данна тоже. У меня волосы на загривке встали дыбом при виде его косых глаз и тонкого жестокого рта.

— Слава богу! Вы пришли вытащить меня отсюда. Я должен был знать, что вы позаботитесь обо мне. Вы всегда заботились, правда, дядя Карл?

Его губы задрожали, и сердце мое упало при виде его взгляда.

— Вытащить тебя? — В его глазах была жалость и страх.

Я отшатнулся, осознав ужасную истину: он боялся меня... он тоже считал меня сумасшедшим.

— Почему? Разве с тобой здесь плохо обращаются?

Я вспомнил прощальное предупреждение Хелминга... он слушал каждое слово.

— Конечно, хорошо, — мой голос стал безжизненным. — Да, разумеется. Но... — я рискнул на это, — но я не сумасшедший, дядя Карл. Не сумасшедший!

— Нет, — пискнул он, пятясь к двери. — Конечно, ты не сумасшедший. Я напишу письмо в газеты, пусть исправят. Ты просто болен. — Он говорил тем вкрадчивым, успокаивающим тоном, какой используют для младенцев и... психов. — Побудь здесь немного, и все будет хорошо. Доктор Хелминг производит впечатление достойного человека, знатока своего дела. Тебе лучше остаться здесь. Твой старый друг советует это, Гарольд. Твой старый друг и друг твоего отца.

Я горько усмехнулся. Помощи ждать не стоило, я это видел. Но были вещи, которые я хотел знать.

— Хорошо, — сказал я как можно спокойнее. — Хорошо, раз вы так говорите. Вам виднее, дядя Карл, но присядьте и поговорите со мной. Я ничего не знаю о том, как умер отец. Расскажите мне.

На его лице отразилось облегчение. Он опустился на стул, я растянулся на койке.

— Расскажите мне об этом, дядя Карл, — повторил я ободряюще.

— Это... это было очень внезапно, — начал он, растирая худые голени почти прозрачными руками. — Я видел Джона накануне, и он был вполне здоров. Более бодрым, чем за последние несколько лет. Я надеялся, что новая компания вытянет его из того затворничества, в которое он ушел после смерти твоей матери.

— Компания! — воскликнул я, садясь. — Что... кто?

Хампердинк моргнул, глядя на меня с совиным удивлением.

— Разве он не писал тебе?

— Почта в Чили идет долго, — ответил я. — И ненадежно. О ком вы?

— О миссис Кан, разумеется.

— Миссис Кан! — Это становилось интересным. — Ирма Кан?

— Да. Значит, ты о ней все-таки знаешь.

Я уклонился от прямого ответа.

— Немного. Кто она такая, дядя Карл?

— Она утверждала, что она сестра твоего отца, твоя тетя. Помнишь...

— Да. — Старая история всплыла в моей памяти. — Да. У него была младшая сестра, которая вышла замуж за какого-то иностранца...

— За метиса из Азии.

— ...и уехала, пропала из виду. Это все случилось еще до моего рождения.

— Именно. Эта женщина появилась вскоре после твоего отъезда в Икике и заявила, что это она. Я сомневался, начал расследование. Но твой отец настоял на том, чтобы признать ее. Он принял ее в доме, и должен сказать, ему это, кажется, пошло на пользу. Но, как я уже говорил, я видел твоего отца за день до его смерти, мы говорили о тебе — он очень гордился тем, что ты делал в поместье. У него был ясный ум, я помню, как отмечал его удивительную деловую хватку, когда мы начали составлять новое завещание.

— Составлять завещание? О чем...

Старик поднял предостерегающую руку.

— Он оставлял все тебе. Все его имущество, а миссис Кан назначил распорядителем имущества. Я был против этого последнего, но он был непреклонен.

Я откинулся назад. Если я был его единственным наследником...

— Будь иначе, я бы заподозрил неладное, но суд по делам о наследстве внимательно следит за имуществом... и не было причин оспаривать завещание.

Я молчал, но слушал внимательно. Где-то здесь был ключ к моим бедам... объяснение того, чему я подвергался. Но где?

— Джон — твой отец — сказал мне, что подготовил яхту и на следующий день отправился в небольшое плавание. «Ирма, — сказал он, — советует это, и я думаю, она права». Он ушел в это плавание... и не вернулся.

— Господи! Он...

— Он упал за борт. Никто не видел, как это случилось. Он был в салоне — так говорилось в отчете — играл в бридж с капитаном, миссис Кан и мистером Данном...

— Данн был на борту! — перебил я. — Как...

— Он был другом миссис Кан, занимался всеми делами по круизу, нанимал команду и все прочее. Как я уже говорил, твой отец играл в бридж, вышел на палубу подышать воздухом, пока был «болваном» в игре, и хотя яхту обыскали от кормы до носа, больше его никто не видел.

Я вскочил на ноги.

— Боже всемогущий! — закричал я. — Его убили! Они убили его! — Мои кулаки сжались. — Они убили его, старый вы дурак, а вы позволили им выйти сухими из воды!

Адвокат испуганно вскочил, дрожа, его глаза искали выход.

— Успокойся, Гарольд, — запричитал он. — Успокойся. Зачем кому-то его убивать? Единственный, кто выиграл бы от его смерти — это ты сам.

Великим усилием воли я взял себя в руки. Нет смысла пугать старика до смерти. Я вытянул из него все, что мог. Я отвернулся от него, подошел к полке-комоду и начал вертеть в руках расческу из папье-маше.

— Извините, — медленно произнес я. — Простите меня, дядя Карл. Я погорячился. — Два зубца расчески остались у меня в руке. — Конечно, его не убивали. Должно быть, у него случился приступ головокружения и он упал за борт. Спасибо, что пришли, — сказал я глухо. — Я... я ценю это.

— Я не мог не прийти. Я нянчил тебя, Гарольд, когда ты был мне по колено. — Он прикусил губу; он уже был у двери и постучал в нее.

Доктор Хелминг распахнул дверь.

— Закончили? — хмыкнул он, потирая ладони. — Надеюсь, хорошо пообщались.

Хампердинк обернулся в дверях, его объемный плащ заполнил проем.

— Прощай, мальчик мой.

Я взял его протянутую правую руку.

— Прощайте, дядя Карл. Берегите себя.

Он ушел, и я снова остался один со своими мыслями, которые алой нитью пронзали тьму моего смятенного мозга.

Я уселся на единственный стул, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Пока я погружался в полное отчаяние, до меня донесся едва уловимый аромат. Тонкая, неземная сладость на мгновение согрела мою застывшую кровь. За рукава моего пиджака все еще цеплялся этот запах — чистый и свежий. Это был след той девушки, которую я укрывал совсем недавно. Вспомнив ее синие глаза, умолявшие о помощи, я почувствовал, как сердце бешено заколотилось, а губы сами собой сжались в суровую линию. И я понял, что мне есть за что бороться.

В коридоре воцарилась тишина. Никто там не двигался. Откуда-то доносился слабый ропот, звук отвратительный и звериный. Должно быть, из общего зала внизу, где царил бедлам. Я вспомнил, кем заполнена та комната, и у меня перехватило дыхание, ледяная дрожь прошла по всему телу. Если они держат ее там, в этой клоаке!

Я стиснул зубы. Пусть она хоть в преисподней — я вырву ее из этого ужаса. Чего бы мне это ни стоило! Внезапно я ощутил странное спокойствие: внутреннее чутье подсказывало, что она не там.

Хелминг сказал, что в этой комнате спрятан диктофон, подслушивающий каждый звук. Возможно, кто-то все еще слушает на другом конце. Что ж, я прошел через многое и почти не отдыхал. Я встал, потянулся и зевнул.

— Боже, как хочется спать, — пробормотал я вслух.

Я упал на койку, пружины скрипнули. Я подождал немного, замедлил дыхание и издал тихий храп. Затем задышал глубоко, постепенно затихая. Я замер, напрягая слух, чтобы уловить малейшее движение в коридоре.

Снаружи стояла абсолютная тишина. И тишина в моей комнате была не нарушена, когда я медленно, с бесконечной предосторожностью сдерживая мышцы, сполз с койки. Я опустился на пол и пополз на четвереньках, продвигаясь дюйм за дюймом с предельной осторожностью, так чтобы даже шорох ткани не выдал внимательному слушателю, что я покинул постель. Мне казалось, что прошли часы, прежде чем я преодолел эти несколько футов до двери.

И вот я добрался до нее, и моя рука медленно, плавно поднималась к краю, который плотно прилегал к косяку. Кровь стучала в ушах, на щеке дернулся мускул. Ладонь легла на дерево — я помедлил — потянул. И панель подалась, слегка приоткрылась под этим мягким нажимом.

Сердце мое екнуло. Те два зубца от расчески, которые я спрятал в руке, я вогнал в прорезь замка в дверном косяке левой рукой, пока пожимал правую руку Хампердинка, скрытый его плащом от глаз Хелминга — эти два зубца заклинили защелку, и она не сработала.

Я подавил внезапный торжествующий смешок. Дверь распахнулась. Я поднялся на ноги в одних носках и вышел в коридор. Там было сумрачно и безлюдно. Стальные ворота на обоих концах были закрыты. Была ли Нэн здесь, за одной из этих длинных рядов темных дверей с накрашенными номерами? Осмелюсь ли я открыть их? Что, если какой-нибудь безумный обитатель испугается моего появления, закричит и позовет сюда Хелминга или Рэнда с его хлыстом? Я замер в нерешительности, собираясь с духом.

Что это? Я обернулся на звук — посреди коридора медленно открывалась дверь. Вот она, панель медленно движется наружу. Я ахнул, бросился обратно к своей двери. Если я успею вернуться до того... Но в дверном проеме показалась тонкая белая кисть с длинными пальцами, которые тут же зашевелились. До меня донесся тихий женский шепот:

— Сюда! Быстро! Сюда, Гарольд!

Продолжение следует

I. ТЕНЬ БЕЗУМИЯ

Вы уверены в своем рассудке? Уверены ли вы, что в вашей крови нет дурной наследственности, что в ваших генах не таится бомба замедленного действия — скрытое безумие, которое может взорваться от внезапного потрясения и превратить вас в помешанного с остекленевшим взглядом, одержимого жаждой увидеть алую кровь, бьющую из артерий, перерезанных ножом?

Совсем недавно в вашей голове лопнул алый пузырь ярости, и вам захотелось размозжить чье-то ухмыляющееся лицо, превратить его в кровавое месиво. Вспыльчивость, скажете вы? Просто характер? Вы уверены? Совершенно уверены?

Помните: сумасшедший всегда считает себя нормальным. Он убежден, что безумны как раз окружающие — те, кто не видит зловещих лиц, являющихся ему, и не слышит пугающих, повелительных голосов, нашептывающих на ухо: «Убей, убей, УБЕЙ!»

Задумайтесь. Вспомните тот раз, когда вы проснулись среди ночной тишины и знали без тени сомнения, что в комнате кто-то есть. Что-то, что в следующее мгновение вцепится вам в горло, вырывая жизнь из содрогающейся груди острыми нечеловеческими когтями. Вы пытались позвать на помощь, но не смогли; не могли пошевелить ни рукой, ни пальцем, а холодный пот на лбу казался ледяным прикосновением из Тьмы... Спустя вечность вам как-то удалось включить прикроватную лампу... и там никого не оказалось. Совсем никого. «Просто дурной сон», — пробормотали вы, все еще дрожа от страха. Но был ли это сон? Разве вы не бодрствовали — остро, до боли отчетливо, — когда погружались в этот ад беспричинного ужаса?

Страх смерти — ничто, страх быть погребенным заживо — лишь бледная тень по сравнению с самым крайним ужасом, который может встретить человек: страхом сойти с ума, страхом того, что ты уже безумен!

Я знаю это. Уж поверьте мне.

Я вцепился в поручни, пока пыхтящие буксиры подталкивали и тянули «Сан-Педро» к причалу терминала Буш. Колени у меня все еще подкашивались, а в основании черепа стучал отбойный молоток, хотя прошло уже три недели с тех пор, как я пришел в себя на борту сухогруза и понял, что держу путь домой. То, что было до этого, я помнил смутно: парад чудовищных рептилий, марширующих по моей каюте, расплывчатые огромные тени в тумане, который алкоголь вызвал в моем сознании.

Не то чтобы я много размышлял. Я старался не думать. Пытался не вспоминать краткую телеграмму, пришедшую ко мне в поместье в глуши за Икике — желтый листок с известием о внезапной смерти отца. Это сообщение выбило почву у меня из-под ног, и я начал хлестать кактусовую водку, чтобы заглушить неделю ожидания, прежде чем удалось сесть на пароход до дома. Я старался не представлять себе, что большой дом на Пятой авеню будет холодным и пустым; что отца не будет там, чтобы сжать мою руку в своей и сказать — как он всегда говорил, когда я возвращался из далеких краев: «Здорово, Хэл! Я скучал. Заходи, выпьем чего-нибудь».

Думаю, мне позволили набраться до бесчувствия и скотского состояния из милосердия, чтобы помочь пережить ту бесконечную неделю. Во всяком случае, только на десятый день плавания «Педро» я очнулся в унылом мире, где больше не было обожаемого отца. Очнулся, чтобы понять: я один, совсем один. Неудивительно, что я все еще был бледным и дерганым, когда «Педро» швартовался у причала.

Я полез в карман куртки за сигаретой и нащупал бумагу. Это был тот самый костюм, в котором меня занесли на борт; должно быть, кто-то в последний момент сунул туда записку. Я вытащил листок. Это была радиограмма.

НЕВОЗМОЖНО ЖДАТЬ ТЧК ОБРАТИТЕСЬ ЭВЕРИ ДАННУ УОЛЛ-СТРИТ 200 НЕМЕДЛЕННО ПО ПРИБЫТИИ НЬЮ-ЙОРК ТЧК ПОЛНОСТЬЮ УПОЛНОМОЧЕН УЛАДИТЬ ДЕЛА НАСЛЕДСТВА ОТЦА ТЧК

Пока что все было понятно. Но подпись в конце радиограммы заставила меня вздрогнуть — это был первый, но далеко не последний удар в этом странном деле. «Ирма Кан». Это имя было мне совершенно незнакомо. Ирма. Женское имя. Какое отношение посторонняя женщина имеет к наследству моего отца? Последние пять лет, с тех пор как не стало мамы, отец жил почти отшельником, на женщин и смотреть не желал. А этот Эйвери Данн! Нашими адвокатами всегда были «Хампердинк, О’Райан и Шварц» — занудная контора юридических светил, которые давно монополизировали дела лучших семей мегаполиса.

Я решил взглянуть на дату. Голова на этот раз у меня была ясной. Сообщение было адресовано мне в Икике и пришло в день отплытия «Педро». Его отправили с лайнера «Сити оф Пэрис», направлявшегося во Францию.

Прошло больше года с тех пор, как отец отправил меня восстанавливать его запущенное поместье. Может быть... Я скомкал бумагу в кулаке. Нет, черт возьми! Отец был не таким человеком, он бы никогда...

С грохотом опустили трап на грязный, щербатый настил пирса, наверху взревел гудок. Мне нужно было выяснить, в чем тут дело, и как можно скорее. Я резко развернулся, сбежал по трапу и оказался на причале прежде, чем закрепили последний канат. Земля под ногами качалась, будто я все еще стоял на палубе, но это не помешало мне рвануть по длинному темному туннелю крытого пирса. Я выскочил на залитую солнцем мостовую, и ко мне по булыжникам уже подруливало желтое такси. Я бросился к нему, крикнул ошалевшему водителю: «Уолл-стрит, двести!» — и заскочил внутрь. Он рванул с места так, что меня вжало в кожаное сиденье.

Швейцар в вестибюле посмотрел на меня довольно странно, когда я спросил номер офиса Эйвери Данна, но ответил быстро: «Четырнадцать-десять». В лифте было зеркало; я пригладил волосы ладонью, поправил галстук, съехавший на бок. Мне очень нужно было побриться, но тут уж ничего не поделаешь. Пришлось признать, что выглядел я как матерый бандюга. Мой рост — метр девяносто три, но заметить это можно, только если начать меня измерять — настолько пропорционально я сложен. Под солнцем Южной Америки кожа моя загорела почти до цвета сыромятной кожи, а глаза были налиты кровью и смотрели дико. Я бы не хотел встретить самого себя в темном переулке.

Дверь номера 1410 не давала почти никакой информации о том, кто такой этот Эйвери Данн и чем он занимается. Его имя значилось в углу матовой стеклянной панели, выведенное аккуратными золотыми буквами. А под ним — одно-единственное слово: «ДЕЛА». В этой уклончивой надписи было что-то странно-неопределенное, почти таинственное. Когда я открыл дверь, то решил, что «дела» мистера Данна, должно быть, весьма обширны. За низким барьером, огораживающим вход, я увидел огромную комнату; треск пишущих машинок напоминал пулеметную очередь во время революции. Там сидело, наверное, два десятка девушек за длинными рядами маленьких столов, и все они усердно стучали по клавишам. Между ними прохаживались всего трое или четверо мужчин.

— Ну, — прервал мои наблюдения резкий голос. — Что вам угодно?

Я перевел взгляд на девушку, сидевшую за коммутатором прямо за барьером. На ней было черное платье с белым воротничком, губы накрашены не слишком ярко. Но глаза смотрели нагло.

— Что вам нужно?

Желваки у меня заходили, но я ответил довольно спокойно:

— Мне нужен мистер Данн. Меня зовут Гарольд Армор.

Ее лицо изменилось, стоило мне произнести имя. В нем появилось что-то... не совсем испуг, но нечто близкое к нему.

— Гарольд Армор, — повторила она, как мне показалось, излишне громко.

Она воткнула штекер в одно из гнезд перед собой и произнесла:

— Мистер Данн, к вам мистер Гарольд Армор... Да, сэр.

Затем она обратилась ко мне:

— Проходите прямо, в самый конец. — И она протянула руку, чтобы открыть дверцу.

Я посмотрел на проход и, совершенно необъяснимо, на мгновение замялся. Было ли это какое-то неясное шестое чувство, предупреждающее об опасности? Или первые черви безумия зашевелились в моем мозгу? Как бы то ни было, внезапная тревога почти сразу утихла и я зашагал вперед, твердо печатая шаг, к ряду огороженных кабинетов в конце зала.

Даже тогда я не утратил наблюдательности, мысли мои работали четко. Я и сейчас могу вспомнить лицо каждой машинистки, бросившей на меня быстрый взгляд; могу отметить на схеме положение каждого клерка. Я могу набросать вам даже сейчас, как дверь кабинета Данна была утоплена в нише, образованной двумя большими квадратными колоннами, стоявшими необычайно близко друг к другу. Я рванул эту дверь с излишней силой и захлопнул ее за собой.

Я быстро обвел взглядом маленькую комнату. Если вы проводите много времени в диких краях, это входит в привычку: в незнакомых местах ваша жизнь может зависеть от знания каждой мелочи в окружающей обстановке. И поэтому я уверен, абсолютно уверен в том, что я увидел — или думал, что увидел.

Стена слева от меня, футов десяти в длину, была уставлена полками с книгами. Справа — то же самое, за исключением того, что в дальнем конце ряд полок прерывался дверью. Я заметил диагональную царапину на бронзовой накладке замка этой двери. Позже я отчаянно цеплялся за воспоминание об этой царапине, рисовал ее в уме снова и снова. Тысячу раз, если не больше, я спрашивал себя: может ли какой-то сон, какая-то галлюцинация быть настолько детальной?

Напротив меня окно заливало светом массивный стол, за которым сидел маленький человечек. Эйвери Данн смотрел прямо на меня, его желтоватое лицо было безжизненной маской. В его чертах было что-то едва уловимо монгольское: легкая выпуклость скул, почти незаметный разрез век. И в его четкой речи слышалась странная, чуждая текучесть, когда он произнес:

— Я рад, что вы приехали прямо с корабля, мистер Армор.

Мои длинные ноги преодолели расстояние между нами в два шага, но я не сел в кресло, на которое он указал взглядом. О, я знаю, что вел себя грубо и вызывающе. Но помните, что мой иссушенный организм требовал спиртного, в котором ему было отказано после долгого запоя. Мое поведение было агрессивным, возможно, но не ненормальным. Я уперся кулаками в стеклянную поверхность стола и в упор посмотрел на него.

— Откуда, черт возьми, вы знаете, — прорычал я, — что «Сан-Педро» только что пришвартовался? Мы пришли на день раньше расписания. Кто вы вообще такой? Кто такая Ирма Кан? Какое отношение вы оба имеете к наследству моего отца?

Данн бесстрастно разглядывал меня, его узкие блестящие глаза напоминали глаза биолога, изучающего новый, не особенно интересный образец.

— Ирма Кан, — произнес он наконец, — исполнительница завещания вашего отца. Я ее деловой советник.

Думаю, именно его полное безразличие и ледяное спокойствие в ответ на мою выходку разозлило меня еще больше .

— А вы-то тут при чем? — крикнул я на него. — Я никогда в жизни не слышал ни о вас, ни об этой женщине. Здесь пахнет какими-то махинациями, и, видит бог, я выясню правду!

Мой вопль, кажется, подействовал на него не больше, чем банальная фраза.

— Я вполне могу понять ваше удивление, — ответил он очень спокойно, — и даже ваш тон. Я ожидал и того, и другого, и подготовился. — Он сложил перед собой руки с необычайно короткими пальцами. — Ирма Кан — это...

— Хэл! Хэл Армор! — приглушенный, настойчивый голос прохрипел справа от меня. — Хэл!

Я резко обернулся, уставился на внутреннюю дверь в боковой стене, откуда, казалось, исходил звук.

— Хэл! Берегись! Берегись!

У меня отвисла челюсть. Кто мог звать меня здесь по имени? Кто был за этой дверью?

— Хэл! Он... — слова внезапно стали неразборчивыми, перешли в немой крик и оборвались.

Потом снова:

— Помогите! Помогите!

Я бросился к двери, схватился за ручку, распахнул ее и ворвался внутрь. Я оказался в длинной узкой комнате. Человек, стоявший ко мне спиной, боролся с другим, лица которого я не видел. Металлический блеск промелькнул мимо моего уха! Нож, брошенный сзади, вонзился в спину человека. Я увидел брызнувшую кровь и развернулся к угрозе с тыла. Данн стоял перед своим столом, его рука была поднята. Второй нож был у него в руке, зажат за утяжеленную рукоятку и готовый для броска мне в спину. Я одним мощным рывком прыгнул прямо на него, хватаясь за черную рукоять ножа. Я перехватил ее, вырвал...

— Махутма аллой! Стут! — эта абракадабра прозвучала слева от меня. Я резко повернулся на звук и увидел... боже правый... увидел возвышающегося черного великана, совершенно голого, замершего у закрытой входной двери. Его лицо представляло собой жуткое зрелище первобытной свирепости, а в иссиня-черной руке на меня смотрело дуло вполне современного пистолета!

Что-то обрушилось на основание моего черепа, мир взорвался крутящимися огненными искрами, и наступило забытье…

II. КРИЧАЩИЕ ЛИЦА

Моя голова казалась раздувающимся шаром боли, пока я всплывал к сознанию через океаны пронзительной черноты. Я услышал собственное имя, произнесенное текучим, чужим голосом Данна:

— ...Гарольд Армор, я сейчас управляю наследством его покойного отца. Он ворвался сюда с обвинениями, а когда я попытался его успокоить, напал на меня с ножом. К счастью, у меня на столе было это тяжелое пресс-папье, и мне удалось оглушить его прежде, чем он натворил бед.

— Повезло, — ответил грубый голос. — Нож серьезный, а парень достаточно велик, чтобы разрубить вас пополам.

Я с трудом открыл глаза. Чьи-то руки ощупывали меня, резкий запах ударил в нос, и что-то мокрое потекло по губам. Немного жидкости попало в горло, и я судорожно сглотнул. В груди произошел небольшой взрыв, и веки распахнулись. Надо мной склонилось розовое лицо с маленькими светлыми усиками, увенчанное синей фуражкой с вышитым красным крестом. Я попытался подняться, но обнаружил, что мои руки сжаты мертвой хваткой. Я дернул головой в сторону и увидел хмурое лицо клерка, который ухмылялся мне в приемной.

— Тише, — мягко сказал врач скорой помощи. — Спокойнее, приятель, все будет хорошо.

Внутри черепа мучительно пульсировало, но зрение немного прояснилось, и я увидел полицейского, разговаривающего с Данном.

— Схватите его, — простонал я. — Арестуйте его! Он убийца!

Полицейский ухмыльнулся, что привело меня в бешенство, и подошел ближе, возвышаясь надо мной.

— Все нормально, — хмыкнул он. — Ты просто успокойся и дай доку позаботиться о тебе.

Я забыл о пульсирующей боли в голове.

— Ты, чертов болван! — взревел я, пытаясь вырваться из державших меня рук. — Ты... осел! Это Данн убил человека в той комнате, он пытался убить меня, а ты позволяешь ему уйти!

Глаза офицера сузились, а толстые пальцы прошлись по дубинке. Но человек из госпиталя выпрямился и что-то шепнул ему на ухо. Полицейский ухмыльнулся и кивнул.

— Какого человека? — спросил он более вежливо. — В какой комнате?

— Ради всего святого! — прохрипел я. — Мертвого человека в той комнате.

Я повернулся; человек, державший меня, почему-то ослабил хватку; я хотел указать пальцем, хотел сказать: «За той дверью». Но не не смог сделать ни того, ни другого!

В стене позади меня не было никакой двери! Полки сплошным строем тянулись до самого окна! Дверь, через которую я бросился на крик о помощи, исчезла! Не было ни малейшего признака, абсолютно никакого намека на то, что в этой уставленной книгами стене когда-либо существовал проем!

Я почувствовал, как мои глаза расширились, услышал собственный судорожный вздох.

— Там была дверь! — закричал я. — Там была дверь!

— Конечно, — успокаивающе произнес врач. — Конечно, там была дверь. Но теперь ее там нет. А теперь будь хорошим мальчиком и дай мне отвезти тебя в больницу. У нас двери всегда на месте.

В животе у меня все перевернулось: я понял, что он потакает мне, как ребенку. Боже! Данн заставил их поверить, что я сумасшедший!

Эта мысль отрезвила меня. Я должен быть осторожным, хитрым. Я должен ответить на его коварство своим собственным.

— Хорошо, доктор, — пробормотал я очень спокойно. — Хорошо. Я поеду с вами. Но вам лучше забрать и того черного парня. Он может кого-нибудь поранить своим пистолетом.

— Черт! — буркнул полицейский. — Он спятил окончательно.

— Помолчи, Рафферти, — отрезал медик и его голубые глаза блеснули от интереса. — Говорить буду я. Я хочу понять, что именно он, по его мнению, видел.

Затем повернулся ко мне:

— О каком черном парне ты говоришь, приятель?

— Тот, что без одежды, наставил на меня пушку, — ответил я, стараясь говорить медленно и отчетливо. — Он не мог уйти незамеченным.

— Нет, он не мог уйти. — Человек в белом халате улыбнулся и повернул голову. — Кто-нибудь видел здесь голого негра с пистолетом?

Раздался хор голосов: «Нет», и тут я впервые увидел девушек, столпившихся в дверях приемной. На большинстве бледных лиц испуг смешивался с болезненным любопытством, но в глазах одной бойкой девицы я прочитал жалость. И почему-то от этой жалости мне стало холодно — внезапно, до самых костей.

— Никто не мог войти в кабинет или выйти из него без нашего ведома, — сказала другая девушка, ее голос дрожал от возбуждения. — Мы все знаем, что мистер Данн был здесь один, пока не ворвался этот человек, и после него никто туда не входил.

Послышался общий гул согласия.

— Я слышал, как он кричал на мистера Данна, — подал голос клерк, державший меня. — Я как раз подходил, когда послышался грохот и босс позвал на помощь. Я вошел первым. Там были только эти двое, и никто не мог проскочить мимо меня незамеченным.

Пол под моими ногами качнулся. Они не могли все быть в заговоре против меня! В боковой стене не было двери, не было никакого голого негра! Боже правый! Неужели они правы? Неужели я... безумен?

— Черт, док, — проворчал патрульный. — Давайте кончать с этим. Сажаем психа в фургон и поехали.

Я вспомнил о царапине на дверной накладке. Крошечная деталь, но она помогла мне прийти в себя, дала крохотную надежду, за которую можно было ухватиться. Я не мог это выдумать, твердил я себе. Я постарался, чтобы мой голос звучал ровно.

— Доктор, — сказал я. — Понимаю, что все это кажется бредом. Но окажите мне одну услугу.

— Какую именно, дружище?

Дай бог ему здоровья! Он был убежден, что я сумасшедший, маньяк-убийца. Но он был само милосердие, голос его звучал мягко. Пусть побольше будет таких людей.

— Я хочу посмотреть, что за этой стеной, прежде чем вы меня увезете.

— Разумеется, — ответил он. — Я сам этого хочу. Возможно, если вы увидите, что вещи, которые вы вообразили, физически невозможны, это поможет нам вылечить вас.

По знаку врача меня отпустили. Все тело болело, когда я, пошатываясь, поднялся на ноги. Плотный клерк пристроился с одной стороны, полицейский — с другой, и мы двинулись к двери. Девушки расступились перед нами.

Данн сам открыл дверь кабинета, находившегося справа от его собственного. Я заглянул внутрь, и ноги мои внезапно стали ватными. Совершенно пустая комната была мне абсолютно незнакома. Хотя я лишь мельком видел ту, в которой, по моему убеждению, убили человека, я знал, что это никак не может быть она. В ту я смотрел футов на двадцать вперед, а эта была всего футов семь в ширину. На выкрашенной стене слева не было ни малейшего изъяна. А дальше, в один ряд с кабинетом Данна, виднелись окна, через которые лился солнечный свет…

— Вы довольны? — тихо спросил медик.

— Да, — едва выдавил я. — Увозите меня.

Перед глазами поплыл черный туман, и я пошатнулся, схватив полицейского за руку, чтобы не упасть.

— Пошли, — буркнул тот.

— Подождите, — плавно произнес Эйвери Данн. — Что вы собираетесь с ним делать?

— Отвезем в психиатрическое отделение больницы Бельвью. Думаю, через пару дней его отправят в государственную лечебницу на острове.

Меня пробрала ледяная дрожь. Бельвью! Остров!

Ответ Данна донесся до моих ушей приглушенно:

— Я хотел бы устроить так, чтобы он попал в частную лечебницу. Я управляю наследством его отца, и денег вполне достаточно, чтобы обеспечить ему лучший уход.

Медик выглядел довольным.

— Это можно устроить, — бодро сказал он. — Но сначала его должны освидетельствовать двое врачей-психиатров, а суд — вынести постановление. Лучше дайте мне отвезти его в Бельвью, пока уладим формальности.

Головокружение, с которым я боролся, немного утихло, и я настороженно следил за Данном. Уголок его толстого рта чуть дернулся, а на глаза будто опустилась пленка.

— У меня есть связи, — улыбнулся он. — Мне не составит труда все уладить.

Леденящая кровь мысль вспыхнула в глубине моего истерзанного мозга. В государственном учреждении у меня был бы шанс доказать себе и другим, что я не безумен. В частном сумасшедшем доме я окажусь полностью во власти Данна, совершенно лишенный надежды.

— Нет! — прохрипел я. — Нет! Я хочу поехать с вами, доктор. Увезите меня отсюда.

Молодой человек повернулся и похлопал меня по плечу. Ему пришлось для этого потянуться вверх.

— Не глупи, приятель, — сказал он тоном, каким говорят с капризным ребенком. — Если бы ты знал то, что знаю я об Острове, ты бы оценил, какая тебе выпала удача.

Бицепсы мои напряглись, сердце заколотилось. Они считали меня безумным и не обращали внимания на мои желания! Ужас сжимал кольцо вокруг меня — трепещущий, черный ужас. Возможно, они правы. Возможно, я и впрямь псих — размахивающий ножом маньяк-убийца.

Нет! Я кое о чем вспомнил. Нож, которым я якобы напал на Данна! Откуда он взялся? У меня не было никакого оружия, когда я сходил с «Педро».

— Черт возьми! — взревел я. — Не смейте так со мной разговаривать. Меня подставили. Я в таком же здравом уме, как и вы!

Пальцы полицейского сильнее сжали мое запястье.

— Они все так говорят, — хохотнул он с тем недобрым весельем, которое испытывают здоровые в присутствии помешанных. — Все эти психи думают, что против них заговор.

Это было похоже на удар кулаком в челюсть. Я покачнулся, и комната бешено закружилась вокруг меня. Лица повсюду ухмылялись мне, и сотни пальцев тыкали в меня с издевательской насмешкой. Нечеловеческий, ужасный голос взвизгнул: «Он сумасшедший! Хэл Армор спятил!» — и разразился торжествующим хохотом, эхом отозвавшимся в огромном пространстве. Другие голоса вопили и ревели, гремели и визжали: «Безумец! Псих! Хэл Армор свихнулся!»

Я резко пригнулся и рванул вперед. Мои запястья вырвались из хватки охранников, я был на свободе. Кто-то схватил меня за плечо, я развернулся и нанес сокрушительный удар по светлым усам на розовом лице. Я перемахнул через стол и бросился по длинному проходу, пока кричащие женщины разбегались в разные стороны. Кто-то в альпаковом пиджаке, с блестящими свинячьими глазками возник на моем пути, и мой кулак взметнулся вверх.

Он упал, и я перепрыгнул через его распластанное тело. Я споткнулся и врезался в тяжелый деревянный стол. Чернила разлились, бумаги разлетелись во все стороны. Я увидел барьер впереди, мельком заметил наглую телефонистку с широко разинутым ртом и лицом цвета рыбьего брюха. Я врезался в хлипкую преграду, она разлетелась с треском, и я увидел, как девушка швырнула в меня свои наушники. Я увернулся, но провода запутались вокруг меня. В своем бычьем порыве я рванул дальше, увлекая за собой телефонный коммутатор. Я остановился, чтобы сорвать провода и кто-то схватил меня сзади. Я повернулся к нему, рыча, и со всех сторон на меня посыпались удары. Цепкие руки выбили у меня почву из-под ног, и я рухнул на пол. Потные тела навалились сверху, облепили меня. Я был прижат, беспомощен.

— Не бейте его, — голос доктора слабо донесся сквозь шум в ушах. — Не делайте ему больно, если можно.

Чья-то рука нащупала мое запястье и вывернула его. Я почувствовал острый укол иглы и как жидкость вливается в вену. Чернота быстро разлилась по артериям, достигла мозга…

III. ПЛЕТИ ДЛЯ БЕЗУМЦЕВ

Я открыл глаза. Потолок надо мной был покрыт белой блестящей эмалью, и тени чертили на нем сетчатый узор. Постепенно я почувствовал, что во рту пересохло, а в голове стучит мучительная боль. Я попытался поднять руку к голове, но не смог! Странно, подумал я, очень странно. Но голова болела слишком сильно, чтобы я мог ее приподнять и посмотреть, в чем дело.

Подо мной и надо мной была грубая ткань, царапающая кожу. Это тоже было странно. Они сняли с меня одежду, и я лежал совершенно голым на кровати. Язык не помещался во рту, а лицо и шея тупо ныли. Что-то тяжело давило на грудь и что-то еще придавило бедра.

Я услышал, как открылась дверь.

— Очнулся, а? — произнес скрипучий голос. — Самое время.

— Я хочу свою одежду, — сказал я и повернул к нему голову.

Человек загородил дверной проем. Его смуглое лицо напоминало лицо троглодита — низкий лоб и тяжелая челюсть. У меня по коже побежали мурашки, когда я увидел, что в волосатой лапе он держит короткий кожаный хлыст с толстым ремнем, черный и змеевидный.

Боже милостивый! Стены были обтянуты серым, тяжелым стеганым холстом!

— Одежду ему подавай, ишь ты! — прорычал он сквозь толстые губы. — Жди, пока док тебя посмотрит.

— Док! — воспоминание ударило меня, как отбойный молоток и меня снова охватил леденящий ужас.

— Где я? — выдохнул я. — Ради бога, где я?

Мужчина ухмыльнулся.

— Узнаешь достаточно скоро. — В его голосе слышалось предвкушение чужой боли. — Даже слишком скоро.

Дверь за ним захлопнулась и я увидел, что она тоже обтянута стеганым холстом. И на ее гладкой поверхности не было никакой ручки.

Теперь я был не на шутку встревожен. Я напрягся, чтобы сесть и понял, что это невозможно. С усилием сбросил простыню, которой я был накрыт и с трудом приподняв голову, увидел, что у меня на груди и бедрах. Это были широкие полотняные ремни, туго натянутые поверх туловища. Мои запястья были привязаны к прочным железным боковинам кровати, на которой я лежал, а единственное узкое окно было закрыто стальной решеткой!

Всемогущий боже! Я был пристегнут к койке в самом центре палаты с мягкими стенками!

Крик зародился в моем горле, готовый вырваться наружу. Но я вовремя подавил его, превратив в едва слышный стон. Я не должен — что-то в глубине моего мозга твердило это — я не должен снова вести себя как безумец, за которого они меня принимают. Я должен сохранять полное самообладание, не делать ничего, чего бы не сделал абсолютно здравомыслящий человек. Поступить иначе — значит сыграть им на руку, на руку тому косоглазому дьяволу с желтым лицом, чьи интриги завели меня сюда. Я уже упустил один шанс помешать ему. Кровь застыла в моих жилах, когда я осознал это, вспомнив слова розоволицего медика. Должно быть, два врача-психиатра и судья уже признали меня сумасшедшим. Иначе я бы не оказался здесь!

— Следи за собой, Хэл Армур, — пробормотал я вполголоса. — Они не смогут держать тебя здесь вечно, если ты будешь вести себя прилично. Никаких больше истерик, никаких драк. Не давай им повода снова сказать, что ты сумасшедший.

Пресвятые угодники! Я разговаривал сам с собой! Я в ужасе уставился на тени от решетки на потолке. Неужели они правы? Неужели я... безумец? Был ли это лишь проблеск сознания, мимолетный взгляд в мир рассудка из тех сумерек безумия, в которых мне суждено блуждать во веки веков? Я облизнул сухие губы и содрогнулся.

— Ну-ну-ну! Значит, мы решили проявить интерес к жизни.

Я повернулся на хмыкающий голос.

Маленький круглый человечек, вошедший в дверь, был воплощением жизнерадостности.

— Джим Рэнд сказал мне, что вы хотите свою одежду. — Он потер руки, и его жирные щеки приподнялись в довольной улыбке. — Посмотрим. Посмотрим.

Охранник, которого я видел раньше, вошел следом за гостем, неся стул. Он поставил его у моей кровати и отступил, но я заметил, что он отошел только к самой двери. Там он привалился к косяку, хмуро глядя в пустоту и похлопывая хлыстом по штанине. Маленький толстяк сел, нащупал мое запястье дряблыми пальцами. Он издавал кудахтающие звуки в глубине горла, точь-в-точь как курица, разрывающая землю в поисках червей, а затем снова заговорил:

— Нам не помешает познакомиться, — сказал он и хихикнул. — Я доктор Хелминг, доктор Оттокар Хелминг. А вы — Гарольд Армур.

— В этом я по крайней мере уверен, — отозвался я, борясь с подступающей истерикой. — Но я хотел бы знать, где я нахожусь.

Хелминг снова издал свое девчоночье хихиканье.

— Хе-хе. Очень хорошо. В одном вы уверены. Очень хорошо. Я вижу, мы поладим. И пульс у вас вполне нормальный. Замечательно. Совершенно замечательно.

Его рука оставила мое запястье, перешла к векам и оттянула их.

— Зрачки тоже чистые, — его пальцы казались необычайно холодными на моей коже.

— Что это за место, доктор? — я повторил свой вопрос совершенно спокойно.

Он поджал маленький красный ротик.

— Это место? — хмыкнул он. — Очень хорошее место. Очень хорошее, — он поводил ладонью перед моим лицом, совсем близко. — Рефлексы в порядке. Вы в хорошей форме, мистер Армур.

— Где я? — снова спросил я раздраженно, а затем прикусил губу.

Это, конечно, его игра. Он проверяет меня, пытается разозлить. Пытается заставить меня снова впасть в ярость. Что ж, я его перехитрю.

— Впрочем, это не так уж важно, — пробормотал я. — Не думаю, что мне придется называть этот адрес таксистам.

Хелминг прямо-таки зашелся от смеха.

— Хе-хе-хе. Комедиант. Настоящий комедиант. Нет, мой дорогой друг, ваши поездки на такси на долгое время будут сильно ограничены, — его пальцы погладили мои бицепсы, спустились к бокам. — Какие мышцы! — прокудахтал он. — Какие великолепные мышцы!

Меня передернуло от прикосновения этих склизких, словно слизняки, пальцев. Человек в дверном проеме наблюдал за нами, прищурив глаза. Он щелкнул хлыстом, и этот звук, казалось, ударил по моим оголенным нервам. Я внутренне вздрогнул. В этом жесте было больше, чем угроза — в нем чувствовалась садистская жажда, гнусное нетерпение ощутить удар кожаного ремня по плоти, услышать вопль человеческой жертвы.

Доктор, должно быть, угадал мою мысль, потому что притворно улыбнулся:

— Не бойся этого хлыста, мальчик мой. Тебе здесь нечего бояться... если будешь вести себя хорошо.

— А как насчет того, чтобы дать мне шанс вести себя хорошо? — рискнул я. — Как насчет того, чтобы позволить мне встать?

Губы доктора сложились в маленькую красную букву «О».

— Гм. Гм. Как вы думаете, это разумно, сынок?

Я попытался поймать его взгляд — те глаза, что были похожи на голубые точки в розово-белом океане жира.

— Я не хочу учить вас вашей профессии, — медленно произнес я, — но было бы разумнее позволить мне встать, чем держать меня здесь в таком виде. Если я пролежу пристегнутым к этой кровати еще немного, я стану буйным помешанным.

— Ха! — фыркнул Рэнд. — Ха-ха.

Хелминг посмотрел на меня, и в его круглом лице произошла странная перемена. Добродушие исчезло; оно стало суровым и в чем-то даже пугающим.

— Вы ведь не думаете играть со мной в какие-то игры? А? — У его рта вдруг прорезались глубокие злые морщины — Потому что это вам не поможет. Совсем не поможет.

Можете ли вы представить себе круглолицего, пухлого дьявола? Именно так он и выглядел в тот момент. Коротышка, жирный бес, чье брюхо будет трястись от восторга, пока он наблюдает за грешной душой, поджаривающейся в самой глубокой яме ада.

— Я не люблю тех, кто пытается меня обмануть, а когда я кого-то не люблю, — он медленно цедил слова, — это... заканчивается... очень... плохо.

— С чего бы мне плохо себя вести? — мягко спросил я. — Получу ли я что-нибудь от этого?

Минутное преображение толстяка исчезло, в его глазах снова запрыгали веселые искорки.

— Прекрасно! — хмыкнул он, потирая пухлые ручки. — Великолепно!

Он поднялся со стула, причем на своих толстых ногах-колоннах он казался не выше, чем когда сидел.

— Джим, — он повернулся к охраннику. — Я вижу, мистер Армур будет одним из наших лучших пациентов. Принеси ему одежду и дай хорошую комнату. Шестнадцатая, кажется, свободна. — Его бессмысленное хихиканье приводило в бешенство. — Когда он будет готов, позови меня.

Он вперевалку вышел за дверь и исчез.

Рэнд подошел к кровати и навис надо мной, его глаза пылали холодным огнем.

— Док сегодня в хорошем настроении, — пророкотал он. — Повезло тебе. Но не обольщайся слишком сильно, — он с любовью пропустил гибкий ремень хлыста сквозь пальцы. Я заметил на нем какие-то засохшие бурые пятна и содрогнулся. — И не вздумай выкидывать фокусы.

Я смотрел на остатки еды, которую Рэнд принес в шестнадцатую комнату, и пытался отогнать отчаяние, нависшее надо мной, как погребальный саван. Еда была вполне сносной, но мелко порезанной; ее подали на бумажных тарелках с бумажной ложкой. Все это теперь лежало на верхней полке в нише стены, выкрашенной белой глянцевой краской. Расческа и щетка, сделанные из папье-маше и отодвинутые в сторону, показывали, что эти полки должны были заменять комод. Я ел стоя, потому что единственный стул был привинчен к полу рядом с койкой, тоже намертво закрепленной, чьи железные прутья были сварены в местах соединений. Это была вся обстановка каморки, и, что хуже всего, крепкая стальная решетка закрывала маленькое окошко, расположенное так высоко, что я не мог в него заглянуть.

Мой взгляд переместился на дверь. Поверхность была абсолютно гладкой; ни ручки, ни замочной скважины. Она открывалась внутрь, как я заметил, и с внутренней стороны не было ничего, за что обитатель комнаты мог бы ухватиться. Просто и изобретательно: эта дверь была заперта от побега, но обеспечивала свободный доступ любому, кто пожелает войти.

Я попытался сунуть руку в карман за сигаретой, но пальцы наткнулись на ткань: хотя мне вернули мой собственный костюм, вычищенный и аккуратно выглаженный, каждый разрез кармана был наглухо зашит крепкими нитками. Почему-то именно этот незначительный эпизод больше всего остального помог мне осознать мое положение.

Я застонал. Я был человеком, признанным безумным; заключенным, беспомощным. Обреченным на живую смерть! И тут звук заставил меня повернуться к двери — приглушенный крик откуда-то снаружи, издалека. Женский крик! Кровь застыла в моих жилах... а потом я вспомнил, где нахожусь. Мои сжатые кулаки разжались, но я весь содрогнулся от муки, звучавшей в этом крике. Он повторился громче, ближе; послышался топот бегущих ног; затем более тяжелый топот преследователя. Что-то ударилось о мою дверь, ручка загремела, дверь распахнулась, и кто-то ворвался внутрь. Я мельком увидел искаженное страхом лицо, золотистые растрепанные волосы, белое плечо, на котором горели красные следы от чьих-то цепких пальцев, девушка пронеслась мимо меня с воплем. В комнату ворвался Рэнд, его лицо было искажено и почернело от ярости, в руках свистел хлыст.

— Попалась, чертовка! — прорычал он. — Попалась!

— Спасите меня! — взвизгнула девушка.

Я схватил надзирателя за руку.

— Погодите! — крикнул я. — Погодите минуту.

Это была совсем молодая девушка. Меньше всего она походила на безумную обитательницу этого жуткого места.

— Перестаньте!

Его хлыст взметнулся и ужалил меня в щеку.

— Прочь с дороги! — заорал Рэнд. — С дороги, придурок!

Это оскорбление разнесло в пух и прах все мои благие намерения. Мой кулак взметнулся вверх, но Рэнд уклонился и прыгнул в сторону. Я бросился на него — он повернулся с молниеносной быстротой. Я увидел замах — потеряв равновесие, я не успел увернуться — ремень хлестнул меня по лицу, обжигая, как укус скорпиона.

Я пошатнулся и снова бросился вперед. И снова он избежал моего удара с ловкостью, не подобающей его грузному телу, снова черный хлыст полоснул меня по лицу, разрезая кожу, как нож. Этот удар повалил меня на пол.

Девушка закричала!

Я вскочил на ноги и нанес ему удар куда-то в туловище со всей неистовой силой, на которую был способен. Удар потряс его, но он шевельнул запястьем, и хлыст, свистнув, обвился вокруг моей талии. Это отбросило меня от него, я полетел кувырком через всю комнату. Я врезался в девушку, она упала на койку, а я повалился сверху на нее. Я почувствовал ее теплое тело под собой, даже в тот момент уловил сладкий аромат ее дыхания. Но я вскочил, бросился обратно на Рэнда, поскуливая от ярости. Я уклонился от удара хлыста и нанес еще один удар. Отдача отозвалась в локте и плече, но он тряхнул головой, отпрыгнул и нанес еще один свистящий удар.

Я видел только его смуглое лицо в красном тумане и черную жалящую змею его дьявольского оружия. Оно было повсюду: хлестало меня, резало лицо и руки, швыряло из стороны в сторону с ужасающей силой. Я пытался дотянуться кулаками до его лица, один раз попал, всего один раз. С тем же успехом я мог бы колотить по мраморной статуе. Я слышал, как кто-то выкрикивает ругательства пронзительным безумным голосом — и понимал, что это я сам. Я смутно сознавал, что мое лицо залито кровью, она капала с подбородка. Губы Рэнда были растянуты в зверином оскале, обнажая гнилые желтые клыки, в его черных глазах плясали зловещие огни. Хлыст снова щелкнул по моей голове...

Где-то в темноте, в которую я падал, девушка кричала от ужаса и невыразимого страха…

Продолжение следует

Я не то чтобы жаловался. С этим я завязал уже давно. Я просто созерцал ливень, гадая, каков он на вкус — по-настоящему погожий, сухой день. И в конце концов пришел к выводу, что подобное явление невозможно — по крайней мере, пока не истекут сорок дней святого Свитина (отсылка к старой английской примете, если в день святого Свитина (15 июля) идет дождь — он будет идти ещё 40 дней подряд) — и что век чудес безвозвратно миновал. И тут, без всякого предупреждения, я содрогнулся. Ледяное чувство, предвещающее столкновение с чем-то ужасным, разлилось по мне, а точнее — просочилось сквозь меня, от макушки до самых пят.

Кто-то приближался. Я осознал это мгновенно и почти так же быстро понял, кто именно это должен быть. Разумеется, Уорвик — единственный живой человек, способный пробудить во мне подобную чувствительность. Я нехотя отвернулся от окна, за которым стеной лил дождь, и посмотрел в дальний конец курительной комнаты клуба. Уорвик только что вошел в дверь и теперь шел в мою сторону.

Прежде чем он успел подойти, я нажал кнопку звонка на стене рядом со своим креслом. Я знал, что присутствие Уорвика неизбежно потребует определенного сопровождения.

Он развалился в кресле, которое подтащил вплотную к моему. Прикурил одну из своих гадких филиппинских сигарет, выпустил струю дыма мне прямо в лицо и, наклонившись вперед, упершись руками в колени и выставив локти под прямым углом, рявкнул:

— Ну!

Какое-то время я молчал. Я знал это двусмысленное односложное приветствие — полувопрос, полуутверждение — и тон, которым оно произносилось. Назревала история, и история эта вряд ли обещала быть приятной. Пока я хранил молчание, подошел официант.

— Два виски с содовой, — заказал я.

— Двойных, — дополнил Уорвик.

Я кивнул и, глядя ему прямо в глаза, отплатил его же монетой:

— Ну? — спросил я и замер, ожидая его следующего хода.

— Есть байка, — сказал он кратко и со вкусом. — Такая хорошая, каких я не слыхивал уже сто лет.

Он усмехнулся. Я продолжал пристально смотреть на него.

— Судя по твоему тону, байка прескверная, — медленно произнес я.

Он кивнул, и в этот момент вернулся официант.

Уорвик взял свой стакан, я — свой.

— За «Его прекрасные руки», — провозгласил он тост. — Они принесли мне пятьдесят гиней и тем самым спасли мою шкуру на ближайшие несколько дней. Хочешь послушать или...

Я сделал жест настолько неопределенный, что его можно было принять за согласие; по крайней мере, именно так Уорвик его и истолковал.

— Слушай, — начал он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что мы одни, и придвигая кресло еще ближе. — Это история о мести и страсти...

— С большой, кроваво-пурпурной буквы «С», — вставил я.

Уорвик не обратил на меня внимания.

— ...о чем-то настолько же сладостно-жутком, насколько ужасающе-дьявольском, — продолжал он.

Он потушил недокуренную сигарету, сделал долгий глоток виски с содовой и начал:

— Видел в сегодняшней газете заметку про того скульптора, который потерял правую руку?

Я кивнул.

— Так вот, это история в том же духе, только...

Я быстро выставил руку, прерывая его. Если уж мне суждено выслушать эту историю, я хотел бы услышать ее как положено — с именами и подробностями, а не в виде куцего пересказа, лишенного завязки и интриги.

Уорвик понял намек.

— Я слишком тороплюсь, — пробормотал он, — но меня до сих пор передергивает, когда я об этом вспоминаю... в общем, дело было так. Года два назад я зачастил в одну дамскую парикмахерскую — тогда на них была мода, сейчас-то их почти не осталось. И была там одна помощница, которая — чисто метафорически выражаясь — была на голову выше остальных девчонок и по внешности, и по характеру. У нее не было ни свободной минутки. Я был одним из ее постоянных клиентов, но был там и другой человек, посетитель, который был старше ее больше чем вдвое. Он вечно ошивался рядом, и я его сразу возненавидел.

— И он появляется в этой истории? — спросил я.

— Он и есть эта история, — энергично ответил Уорвик. — Он, Паулина и его скрипка.

— Музыкант, — не удержался я от презрительного замечания, так как, справедливо или нет, но инструменталисты — моя извечная неприязнь.

Уорвик раздраженно крякнул на мою реплику и продолжил:

— Ну так вот, он был от Паулины без ума, а она, к моему отвращению, подыгрывала ему — во всяком случае, так казалось со стороны. Он постоянно заваливал ее подарками, дарил билеты на свои концерты, водил по вечерам в рестораны и вообще шел, что называется, во все тяжкие.

Что-то в его тоне, в том, как он выделил последние слова, намекало на куда более глубокий смысл, чем простое описание ухаживаний.

— Ты хочешь сказать?.. — начал я и осекся, ибо не люблю легкомысленно отзываться о женщинах, даже о незнакомых.

Уорвик подобными соображениями не мучился.

— Именно, — ответил он. — Она стала его содержанкой, хотя и продолжала работать в заведении. Но, конечно, все это сложилось не в один миг. Отношения развивались, так сказать, из того, что казалось вполне естественным, хотя и прискорбным стечением обстоятельств.

Уорвик прервался, чтобы еще раз отхлебнуть из стакана.

— И эта ситуация тебя задела? — спросил я. — Ты почувствовал себя обиженным, обделенным вниманием?

Он кивнул.

— В каком-то смысле — да. Я не святой, я холостяк, а Паулина была...

— Была? — быстро переспросил я.

Какое-то мгновение он не отвечал. Затем, хоть он и весьма посредственный прихожанин, он перекрестился.

— Она мертва, — глухо произнес он. — Умерла при родах десять дней назад. Я был на похоронах — двойных: ее и ребенка. Слава богу, что он умер... и что они оба умерли, — добавил он с внезапным жаром, а затем обмяк в кресле и погрузился в молчание, столь же необъяснимое, как и его недавний приступ профессионального журналистского азарта.

Я ждал. Это новое настроение заинтриговало меня; я почувствовал трагедию куда более реальную и личную, чем ту, которую Уорвик собирался выставить напоказ. Было очевидно, что ему нужно выговориться.

— Прости за эту сцену, — сказал он, когда вскоре выпрямился в кресле и улыбнулся. — Это больше не повторится, но я любил ее. Несмотря на то, что пять поколений назад в их семье подмешалась цветная кровь. Именно это, конечно, и... но я опять забегаю вперед.

Я предложил ему сигарету.

— За историей легче следить, — заметил я, — когда она начинается с начала, а не с середины. Пока что ты рассказал мне только то, что были некий музыкант, Паулина и его скрипка. И ты упомянул еще одну вещь, точнее две: «Его прекрасные руки». При чем здесь они?

Уорвик рассмеялся — звук был какой-то недобрый.

— При чем они здесь? — повторил он наконец. — Да ни при чем. В этом-то и вся соль истории, в этом весь смысл.

Он снова начал смеяться, но тут же оборвал себя.

— Я сегодня не в духе, — пробормотал он. — Но дело вот в чем. Этот мистер А. — назовем его так — был знаменитым скрипачом. И он не только осознавал ценность своих рук, он был до крайности ими тщеславен. Они были его страстью. Но я их терпеть не мог. Это были не мужские руки и даже не женские. Они были... были...

— Бестелесными, — подсказал я.

Уорвик внезапно крепко сжал мою руку, его лицо оказалось совсем рядом с моим.

— То самое слово, — сказал он. — Бестелесные. И одной из обязанностей Паулины было заботиться о них, ухаживать за ними, поклоняться им. Ведь именно этого он от нее и требовал — поклонения своим рукам.

Я кивнул.

— Она была изумительной мастерицей маникюра. У нее были прохладные, успокаивающие пальцы, чье прикосновение будто оставалось на твоей коже еще долго после процедуры, заставляя возвращаться к ней снова и снова, пока ты не начинал ощущать какое-то полуфизическое, полудуховное томление. Все мы, клиенты, испытывали это чувство. И странно то, что оно не было сексуальным или чувственным — просто нежное, ласкающее прикосновение.

Уорвик замолчал и посмотрел на меня странным, просящим взглядом, словно хотел сказать: «Ты ведь понимаешь, о чем я, правда?»

Я кивнул.

— Дыхание Востока, — мягко произнес я. — Полагаю, в твоей Паулине текла яванская кровь?

Уорвик благодарно улыбнулся.

— Ты прав, — продолжал он. — И именно из-за этой... примеси и начались неприятности. Яванцы злопамятны; они никогда не забывают обиды, нанесенной им самим или тем, кого они любят. И хотя внешне они могут быть само пламя, а Паулина была страстной натурой, они способны на долгое, тлеющее негодование — как угли в камине, которые горят медленно и долго.

Уорвик снова замолчал, и я начал думать, что мы никогда не доберемся до сути. Я посмотрел на часы. Было половина седьмого вечера. Через четверть часа мне нужно было уходить переодеваться — я был приглашен на ужин. Я наклонился к нему:

— Пока что ты рассказал мне слишком мало. Вряд ли этого достаточно, чтобы вызвать хотя бы тень любопытства. Конечно, если ты предпочитаешь не продолжать... я уважаю твое желание... с другой стороны...

Этого было достаточно. Я задел его профессиональное самолюбие.

— Погоди, — почти рявкнул он на меня. — Погоди. Это короткая история, но... В общем, однажды, ровно год назад, мистер А. пришел в заведение с перебинтованным мизинцем на левой руке. Разумеется, Паулина должна была заняться им. Мне как раз закончили стрижку, и я остался выпить чаю. Естественно, я не мог не слышать их разговора — в основном речь шла о пальце. Ноготь потемнел, а кожа вокруг него припухла и воспалилась. Мистер А. едва позволял Паулине прикоснуться к нему, но при этом жаждал нежности ее массажа.

Она предложила обратиться к врачу, но он и слышать об этом не хотел. Она и только она должна была заботиться о его руках. В обычных обстоятельствах мы могли бы это понять, но не в этом случае, когда медицинская помощь была явно и остро необходима. Он был непреклонен, ослеплен своей прихотью сверх всякой меры.

Через неделю он вернулся. Пальцу стало хуже, гораздо хуже, и начал воспаляться безымянный палец!

— И он все еще упрямился? — не удержался я от вопроса, так как начал быстро складывать два и два.

— Да, и так продолжалось до тех пор, пока все пальцы на обеих руках не оказались поражены в той или иной степени. Это было ужасно — я бы сказал, омерзительно. День за днем он приходил со своими грязными забинтованными руками; разматывал бинты, выставлял напоказ гниющие пальцы и говорил о них до тех пор, пока нас, клиентов, и других девчонок не начинало тошнить.

— У вас-то был выход, — перебил я. — В отличие от работниц.

Уорвик посмотрел на меня с жалостью.

— В том-то и дело, что выхода у нас не было. Что-то нас держало, притягивало. Хозяйка заведения, конечно, делала на этом бешеные деньги, но нам было плевать. Мы чувствовали, что что-то грядет — что именно, мы не знали, но твердо решили дождаться развязки.

— А Паулина?

— Она оставалась собой — милой, сдержанной, нежной, забавной, сочувствующей и профессиональной. Не дрогнув, по крайней мере внешне, она обрабатывала эти жуткие язвы, переходя от мистера А., к которому была само милосердие, к другим клиентам. Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день, сразу после ухода мистера А., одна из девушек, проходя по комнате, не поскользнулась на чем-то, валявшемся на полу. Оно покатилось у нее под ногами. Она подумала, что это карандаш, и наклонилась поднять его. И тут по комнате разнесся жуткий крик, и она упала в обморок. Мы бросились к ней. Рядом с ней, там, где оно выпало из ее рук, лежал средний, гниющий палец мужской руки.

— Отрезанный? — ахнул я, наконец-то по-настоящему захваченный рассказом.

Уорвик покачал головой. Какое-то время он не мог выговорить ни слова.

— Нет, — выдавил он наконец. — Нет. Он просто сгнил и отвалился, а вонь, стоило к нему прикоснуться, была такой, что... что... — Он поднес руку к носу, и его всего передернуло.

По прихоти погоды дождь прекратился, и вечерний свет хлынул в окно курительной комнаты. Это немного вернуло нас к реальности.

Уорвик встряхнулся.

— Хочешь дослушать? — спросил он.

— У меня как раз есть время, — ответил я, глядя на часы.

Уорвик допил свой стакан.

— Мы подняли девушку и вынесли ее, оставив в комнате одну Паулину. Я вернулся первым. Когда я вошел, она быстро спрятала руки за спину, но недостаточно быстро: я отчетливо видел, что она держит тот самый гнилой палец.

Я подошел к ней и положил руку на плечо, хотя меня и колотило от ужаса.

— «Паулина», — воскликнул я. — «Скажи мне правду... несмотря ни на что... ты ведь любишь его?»

Ответом мне был истерический смех. Затем она протянула руку, на которой лежал этот мерзкий, разлагающийся палец.

— «Вы могли бы любить это?» — спросила она.

Я не нашелся что ответить, но на моем лице, верно, все было написано.

— «Тогда зачем вы меня оскорбляете?» — произнесла она с нескрываемой горечью. — «Вот что я думаю о нем... и обо всех мужчинах... им место на помойке». И с этими словами она небрежно швырнула этот кошмар в корзину для бумаг. Он упал почти беззвучно, но при падении поднялось облачко зловонного пара. Паулина, казалось, ничего не заметила. «Я только хочу...» — начала она, но замолчала, когда вернулись остальные.

Это было началом конца. Паулина уволилась — хозяйка не стала ее отговаривать, — и, следовательно, мистер А. перестал приходить. В последний раз он показал нам обе руки — без пальцев, одни ладони... и все это время он бредил Паулиной.

— И ты продолжал с ней видеться, тот умерший ребенок был твоим? — спросил я очень мягко.

Уорвик развел руками.

— Можно было бы так подумать, — сказал он с горькой усмешкой. — И так должно было бы быть, если верить хорошим романам, но ты ошибаешься. Нет. Я тоже потерял ее из виду, пока перед самым концом она не послала за мной и не рассказала все.

— Это секрет?

Он покачал головой.

— Не обязательно, но мне нужно облегчить душу, и я хочу, чтобы ты знал. Не можешь догадаться?

Я не стал пытаться, и он продолжал:

— Мистер А. был ее отцом. За восемнадцать лет до этого он соблазнил и бросил ее мать. Больше ничего говорить не нужно. Это была месть Паулины. Она вынашивала ее годами — помнишь ее яванские корни?

— Ты хочешь сказать?.. — я ахнул, не в силах сдержаться.

— Именно. Она использовала туземный яд... секрет ее предков — секрет, который теперь умер вместе с ней. Она спланировала все от начала до конца. А чтобы приворожить его и других — включая меня самого, — она подмешивала в наш чай и кофе мерзкое, жуткое варево, приготовленное из... нет, я даже не могу произнести это при тебе.

Снова пошел дождь. Мрачная тень вновь окутала комнату. Мои мысли вернулись к похоронам.

— А ребенок? — спросил я.

— Тоже был от мистера А., — ответил Уорвик, и к нему вернулся тот самый журналистский азарт исследователя драматических поворотов. — Паулина оказалась недостаточно хитрой, как говорится, чтобы полностью его переиграть. Как раз перед тем, как она решилась применить свою уловку с ядом через его ногти, он однажды вечером напоил ее допьяна и... ну, остальное ты можешь себе представить. Это и решило вопрос ее сожительства с ним. Поговорим о высшей справедливости... Боги! Я никогда не слышал о подобном случае. Он — с гниющими пальцами, умирает по кусочкам, ведь лекарства нет, яд у него в крови. Паулина, ничем не лучше убийцы, умирающая в родах, и ее ребенок, родившийся мертвым... родившийся без кистей и стоп — просто красные, вздутые комки плоти.

Он достал портсигар, закурил и убрал его обратно.

— Я выпью еще виски с содовой — двойной, — сказал он, — а потом побреду на собачьи бега...

Она спустилась в библиотеку и вернулась с несколькими томами. Выбрав томик Вальтера Скотта, она начала читать «Рокби», и вскоре мы перенеслись в средневековый Йоркшир с его замками, лесами и зачарованными долинами.

Когда поэма была закончена, мы весело болтали, пока не вошла миссис Роудс.

— Мальчик принес вам записку, сэр, — сказала она, протягивая конверт.

Я небрежно вскрыл его и прочел:

«Мистеру Ансли.

Милостивый государь! Ввиду того, что почти каждый член нашего сообщества поражен странным недугом, в некоторых случаях смертельным, с момента кончины Джеймса Брэддока, и принимая во внимание неоспоримые доказательства того, что тело вышеупомянутого стало вампиром, что подтверждено вами и двумя уважаемыми соседями, сегодня состоялось собрание жителей. Более ста человек обсуждали, как избавить округу от этой страшной угрозы. Традиция учит нас, что есть два способа покончить с вампиром. Первый — сжечь тело, второй — предать его земле, забив кол в сердце. Мы выбрали второй способ как более простой. Посему вам надлежит доставить тело в сосновую рощу в полумиле от дороги на ферме вашего дяди. Там вы найдете готовую могилу и шестерых мужчин, которые проследят за погребением. На исполнение вам дается время до восьми вечера. Отказ вам не поможет, если вы не привезете тело, мы придем и заберем его сами. Если вздумаете сопротивляться, пеняйте на себя: мы вооружены и настроены решительно.

КОМИТЕТ.

P.S. Не пытайтесь звонить или посылать за помощью. Провода перерезаны, а дом окружен вооруженными часовыми».

Как и предсказывал профессор, события приняли дурной оборот. Я повернулся к экономке:

— Где тот мальчик, что принес письмо? Он ждет ответа?

— Нет, сэр. Он сказал, что если вы захотите ответить, письмо нужно положить в почтовый ящик, его заберут. Его ждала машина, он запрыгнул в нее и уехал на большой скорости.

— Мне нужно одеться и спуститься вниз, — твердо сказал я.

— И не думайте, — возразила мисс Рут. — Доктор велел вам лежать смирно, пока ребра не срастутся.

Тут послышались быстрые шаги на лестнице, и в комнату ворвался профессор, крайне взволнованный.

— Двое фермеров ткнули мне в лицо ружьями и обыскали прямо на дороге! — выпалил он.

— Что они искали? — спросил я.

— Они ничего не объяснили. Ничего не взяли, просто обшарили карманы и осмотрели машину, а потом велели ехать дальше.

— Возможно, это прояснит их мотивы, — я протянул ему письмо.

По мере чтения его лицо менялось.

— Ага! Теперь все ясно. Это и были те самые часовые. Поверить трудно, что в наш просвещенный век царит такое дремучее суеверие. Но против фактов не поспоришь. Что будем делать?

— Честно — не знаю, — ответил я. — За нами следят так плотно, что за подмогой не выбраться. Конечно, они не навредят моему дяде, забив кол в мертвое тело, но позволить этим варварам осквернить память моего лучшего друга — это выше моих сил.

— Что они собираются сделать? — испуганно спросила Рут.

Я передал ей письмо. Она быстро прочла его и побежала вниз проверить телефон.

— А что вы скажете, если я предположу, что тело вашего дяди — вовсе не труп? Иными словами, что он вовсе не умер? — спросил профессор.

— Я скажу, что если есть хоть малейший шанс на это, то им придется сначала сделать труп из меня, прежде чем они устроят эти похороны вампира, — я начал поспешно одеваться.

— Я с вами, — он крепко пожал мне руку. — А теперь давайте взвесим факты.

— Большинство современных психологов, — начал он, — считают, что у человека два разума. Один называют сознанием, другой — подсознанием. Сознание правит нами, когда мы бодрствуем, подсознание — когда спим. Силы подсознания мало изучены, но именно они нас сейчас интересуют. Моя уверенность в том, что ваш дядя жив, крепла по мере вашего рассказа. Ее подтверждают два важных факта. Во-первых, увидев его в гробу, вы невольно воскликнули: «Он не умер, он спит». Это нелепое на первый взгляд заявление было продиктовано вашим подсознанием. Одна из его способностей — телепатия, передача мыслей от разума к разуму. Это сообщение было так сильно впечатано в ваше нутро, что вы произнесли его вслух, почти не осознавая этого. Если это была телепатия, значит, кто-то послал этот сигнал. Логично предположить, что сигнал шел от подсознания вашего дяди. Потом — второе сообщение. Разве оно не было от кого-то, кто знает вас близко и находится в беде? Помните слова: «Билли! Спаси меня, Билли»?

Теперь о видениях. Признаюсь, сначала я сомневался. Не в вашей честности — ведь никто не бросается под машину без причины, — но я думал, что это галлюцинации. Однако маловероятно, что трое мужчин видели одно и то же одновременно. Значит, вы были свидетелем подлинной материализации. Ключ к разгадке — в том самом пятне на обложке. Два года назад ваш дядя выдвинул теорию, что подобные явления создаются субстанцией, которую он назвал «психоплазмой». С тех пор мы пытались добыть ее образец на сеансах, но она всегда мгновенно исчезала при ярком свете или малейшем шуме. Когда вы описали след от призрачного нетопыря, я понял: это оно. Мой анализ показал, что это вещество не похоже ни на что известное науке. Оно органическое, но его структура уникальна. Я убежден, что это та самая психоплазма. Вы спросите, при чем тут жизнь дяди? Насколько нам известно, психоплазма порождается только живыми людьми, чаще всего в состоянии оцепенения — так называемой мнимой смерти. Поскольку явления происходили там, где лежало тело, я делаю вывод: душа вашего дяди все еще в нем. И последний, но не менее важный довод: несмотря на время, тепло в комнате и отсутствие всякой консервации, на его теле нет ни малейших признаков разложения.

— Но как возможно, — спросил я, — чтобы человек в состоянии оцепенения так достоверно изображал смерть, что обманул даже врачей?

— Как это возможно — я не знаю, как не знаю и того, как рождается психоплазма. Силы человеческого духа безграничны. Мы лишь имеем дело с фактами. Статистика говорит, что в нашей стране каждую неделю обнаруживают хотя бы один случай мнимой смерти. А сколько их остается нераскрытыми? Обычно доктор констатирует смерть, и тут же является гробовщик. После бальзамирования шансов вернуться к жизни уже нет.

Мы вместе спустились в комнату, где лежал дядя Джим. Мы долго всматривались, ища хоть какой-то признак жизни, но тщетно.

— Бесполезно искать жизнь обычными способами, — вздохнул профессор. — Но у меня есть план. Как я говорил, вы находитесь в ментальной связи с дядей. Ваше подсознание общается с его, но вы не можете вывести эти сообщения в область сознания. Моя дочь немного владеет навыком автоматического письма. Вы можете наладить связь с ней через прикосновение. Я буду задавать вопросы.

Позвали мисс Рут. Когда мы объяснили суть дела, она охотно согласилась. Отец усадил ее за стол, положил под правую руку бумагу и карандаш. Перед ее глазами он поставил зеркальце, на котором она сосредоточила взгляд. Через некоторое время он сделал несколько пассов руками, и она закрыла глаза, погрузившись в легкий сон. Положив карандаш ей в руку, он велел мне сесть рядом и накрыть ее левую ладонь своей правой. Мы просидели так минут десять, когда карандаш начал двигаться — сначала медленно, а потом все быстрее, буквально летая по бумаге. Было исписано полтора листа, прежде чем она остановилась.

Мы с профессором изучили записи. Что-то в них показалось мне знакомым. Я вспомнил, что видел эти слова в книге, которую листал вчера. Сверив тексты, мы обнаружили, что она слово в слово переписала вступление к книге дяди «Реальность явлений материализации».

— Теперь зададим вопросы, — сказал профессор.

Он записывал свои вопросы, а Рут выводила ответы. Вот что получилось (Вопрос — В, Ответ — О):

В: Кто пишет?

О: Рут.

В: По чьему велению ты пишешь?

О: Билли.

В: Кто приказал Билли направить тебя?

О: Дядя Джим.

В: Как нам узнать, что это дядя Джим?

О: Дядя Джим даст доказательство.

В: Если он скажет нам то, чего мы не знаем, но можем проверить, это будет доказательством. Что он скажет?

О: Возьмите третью книгу слева на верхней полке шкафа. Встряхните ее, и выпадет засушенный кленовый лист.

(Профессор сделал как велено, и кленовый лист упал на пол).

В: Какое еще будет доказательство?

О: Возьмите ключ в маленькой вазе на камине. Откройте стол в углу и достаньте небольшую тетрадь. Откройте шестидесятую страницу и найдите счет компании «Пеория Грэйн». Счет закрыт первого октября чеком на тысячу двести сорок восемь долларов и шестьдесят три цента.

(Профессор снова проверил — все совпало до цента).

В: Доказательств довольно. Где дядя Джим сейчас?

О: Здесь, в комнате.

В: Как нам его разбудить?

О: Дядя Джим набирается сил. Он не хочет, чтобы его будили.

В: Но мы хотим, чтобы он проснулся. Что делать?

О: Оставьте дядю Джима в покое, он проснется сам, когда придет время.

Профессор задал еще несколько вопросов, но ответов не последовало. Рут разбудили.

— Теперь у нас есть неоспоримое доказательство, что ваш дядя жив и пребывает в глубоком оцепенении, — заключил профессор.

— Неужели нельзя его разбудить? — спросил я.

— Лучше всего послушаться его самого. Он восстанавливается после болезни и мешать ему не стоит. Знаете, многие думают, что каталепсия — это болезнь, но это не так. Это лишь симптом нервного расстройства, который может сопровождать любой недуг или даже возникнуть от сильного потрясения.

— Не опасно ли будет перенести его в спальню? — спросил я. — Гроб — не самое подходящее место для выздоровления.

— Согласен, — кивнул профессор. — Если делать все осторожно, вреда не будет.

Рут, попроси миссис Роудс приготовить комнату. Мы с мистером Ансли перенесем дядю.

Пока Рут исполняла поручение, мы ломали голову над тем, как перехитрить суеверных фермеров, которые могли явиться в любую минуту. Мой взгляд упал на два дубовых полена у камина, и я предложил:

— Почему бы не положить эти поленья в гроб для веса и не завинтить крышку? Они заберут гроб, не открывая его, а пока они будут в пути, мы увезем дядю на вашей машине.

— Блестящая идея! — одобрил профессор. — Мы обернем поленья тканью, чтобы они не стучали. Гроб и так тяжелый, они ничего не заподозрят до самой могилы.

Я сбегал наверх и притащил два тяжелых одеяла со своей кровати. Вскоре поленья были надежно упакованы. Рут крикнула, что комната готова. Мы бережно подняли дядю, собираясь вынести его, как вдруг грубый голос приказал:

— Стоять!

Дюжина людей в масках, вооруженных ружьями и револьверами, стояла в дверях. Мы слышали топот множества ног на крыльце. В предводителе я узнал Глитча.

— Живо его обратно в гроб! — крикнул он, наводя на меня двустволку. — Клади назад, не то я тебе башку прострелю.

Следом вошли еще несколько человек, угрожая нам оружием.

V

Я отпустил ноги дяди и в ярости бросился на Глитча, но меня тут же скрутили двое дюжих фермеров.

Профессор вел себя спокойнее. Он бережно опустил дядю на пол и повернулся к незваным гостям.

— Господа, — произнес он, — позвольте узнать причину этого вторжения в мирный дом?

— Мы похороним этого вампира и вобьем ему кол в сердце. Вот зачем мы здесь! — отрезал Глитч.

— А если я скажу вам, что этот человек не мертв, а жив? — спросил профессор.

— Живой или мертвый, сегодня он будет в земле, — буркнул здоровенный детина, подходя к телу. — Эй, подмогни мне уложить его.

Высокий фермер прислонил ружье к гробу, и они вдвоем грубо бросили дядю в ящик и наглухо завинтили крышку. Тем временем кто-то наткнулся на завернутые полена.

— Ишь ты! — ухмыльнулся он. — Думали, самые хитрые? Хотели нас деревяшками обмануть? Ну, за это поедете с нами на прогулку, чтобы больше ничего не выкинули.

— Господа, — произнес профессор, — вы понимаете, что совершите убийство, если закопаете этого человека?

— Убийство? Черт подери! — выкрикнул один. — Он убил моего сына!

— Он сосал кровь моей дочери! — крикнул другой.

— А мой брат при смерти из-за него! — донеслось из толпы.

— Кончай лясы точить, — скомандовал верзила. — Хватайте гроб, будем меняться по дороге.

— Да. Идемте, — подтвердил Глитч. — Вперед!

— Если позволите, я успокою дочь, прежде чем идти с вами, — попросил профессор. — Она в ужасе, я должен ее поддержать.

— Иди, да поживей, — бросил детина. — И без глупостей, а то и тебе кол пристроим.

Профессор быстро поднялся наверх, и через минуту похоронная процессия двинулась в путь.

Снаружи была кромешная тьма. Впереди шел фонарщик, за ним — шестеро с гробом, следом — мы с профессором под охраной, а замыкали шествие остальные, человек двадцать пять. Шли молча, лишь изредка переругиваясь при смене носильщиков — груз был тяжелым, а дорога неровной. Я шел как во сне. Ноги двигались сами собой. Иногда мне казалось, что это кошмар, от которого я вот-вот проснусь. Но осознание ужасной правды возвращалось, и горе становилось невыносимым. Я вспоминал доброту дяди, его жертвы ради моего будущего. И вот теперь, когда я был нужен ему больше всего, я ничем не мог помочь. Мой затуманенный мозг искал выход. Я думал выхватить ружье у охранника, но понимал, что это безумие — я лишь погибну сам, не остановив толпу. Ребра ныли при каждом шаге, я был слаб и раздавлен.

Слишком скоро мы пришли в сосновую рощу. Сквозь деревья забрезжил свет фонаря. Еще мгновение — и мы оказались у неглубокой могилы, где ждали шестеро могильщиков. Гроб опустили в яму. Тут принесли длинный острый кол, окованный железом. Двое мужчин с тяжелыми кувалдами встали по краям могилы. Начался спор: забить ли кол в тело и потом закрыть крышку, или пробить гроб насквозь? Решили бить через крышку. И в тот момент, когда кол установили на место, из чащи, шагах в ста от нас, донесся страшный женский крик. Это был голос человека, объятого смертным ужасом.

— Помогите! Спасите меня! — кричала она. — О Боже, неужели никто не поможет!

Толпа заволновалась. Кол и кувалды были брошены, все кинулись к зарослям. Крики усилились. Мы увидели женщину, бегущую сквозь подлесок, и через несколько минут настигли ее. Мое сердце екнуло — я узнал Рут Рэндалл. Она присела к земле, будто отбиваясь от чего-то невидимого. Ее прекрасные волосы рассыпались по плечам, одежда была изорвана. Я первым подбежал к ней.

— Рут! Что случилось?

— Тот огромный нетопырь... ужасный нетопырь с огненными глазами! Прогоните его! Не дайте ему схватить меня! Пожалуйста!

Я попытался обнять ее, чтобы успокоить. Она смотрела вверх глазами, полными ужаса.

— Вот он, прямо за вами! О, не дайте ему меня забрать! Я оглянулся, но ничего не увидел.

Вооруженные люди обступили нас плотным кольцом.

— Там никого нет, Рут, — сказал я. — Ты просто перепугалась.

— Нет, он там! Я вижу его! Он кружит над нами! — она описала рукой дугу. — У вас же ружья! Стреляйте! Прогоните его!

Глитч подал голос:

— Это опять вампир! Мы покончим с этим сейчас же. Идемте, люди!

Мы двинулись назад к могиле. Я был в полном замешательстве. Неужели вампиры все-таки существуют? Нет, быть того не может. Просто у бедной девушки сдали нервы.

Снова мы у могилы. Двое завинчивали крышку гроба. Трое с колом и кувалдами стояли наготове. Я увидел, что мисс Рут дрожит от холода — она выбежала без верхней одежды, — и я накинул ей на плечи свой пиджак. Профессор стоял у края ямы, спокойно глядя вниз. Казалось, он вовсе не волнуется. Кол приставили к тому месту, где под крышкой должно было быть сердце дяди.

Человек замахнулся кувалдой.

Я прыгнул к нему.

— Не бейте! Ради всего святого, не бейте! — я вцепился в его руку.

Кто-то ударил меня по затылку, чьи-то сильные руки оттащили меня назад. Сознание помутилось, я увидел, как опустилась одна тяжелая кувалда, затем другая. Кол с треском пробил гроб и ушел глубоко в землю под весом беспощадных ударов.

Внезапно — казалось, из самой глубины могилы — донесся глухой стон, переросший в жуткий, леденящий кровь вопль. Толпа на мгновение замерла, будто парализованная, а затем все как один бросились наутек, бросая ружья и инструменты. Я же снова провалился в беспамятство.

Сознание возвращалось медленно. Я шел, точнее, брел, пошатываясь, как пьяный, поддерживаемый Рут и ее отцом. Они вели меня к дому. Профессор нес фонарь, брошенный кем-то из фермеров, и длинные тени плясали вокруг нас. Спустя вечность мы добрались до дома. Рут помогла мне войти в гостиную. Сэм и Джо Сиверс были там, а в большом кресле у камина кто-то сидел. Миссис Роудс суетилась у столика с чаем. Я подошел к огню, потому что продрог до костей. Взглянув на человека в кресле, я вскрикнул от изумления.

В кресле сидел дядя Джим!

— Привет, Билли, — сказал он. — Как ты, мой мальчик?

Я лишился дара речи.

— Дядя Джим! — наконец выдавил я. — Это правда вы, или я опять брежу?

Рут ободряюще сжала мою руку.

— Не бойся. Это действительно твой дядя.

Я опустился у кресла, чувствуя руку дяди на своем плече.

— Да, это я, Билли. Немного слаб, конечно, но скоро буду в полном порядке.

— Но как... когда... как вы выбрались из той жуткой могилы?

— Сначала я попрошу мисс Рут разлить чай. А затем, думаю, мой друг Рэндалл расскажет о событиях этого вечера куда яснее, чем я.

— Будучи, пожалуй, наиболее осведомленным в сегодняшнем заговоре, я принимаю слово, — улыбнулся профессор. — Хотя не хочу умалять заслуг моих соратников, без которых мой план бы провалился.

Чаю налили, сигары зажгли, и профессор начал:

— Во-первых, вам будет интересно узнать причину эпидемии, которая заставила наших соседей вернуться в темное средневековье. В газете «Пеория Таймс», которую я привез сегодня, сказано, что округу охватила новая странная болезнь — «сонная болезнь». Врачи пока не нашли от нее лекарства, но это именно она поразила жителей.

Теперь о сегодняшней драме. Вы помните, мистер Ансли, что перед тем как присоединиться к процессии, я попросил минутку у дочери. Все, что случилось потом — результат нашего разговора. Чтобы план сработал, ей нужно было привлечь Джо и Сэма и быстро обойти процессию лесом. Я знал, что мало кто устоит перед криком женщины, попавшей в беду, и попросил ее позвать на помощь, чтобы отвлечь толпу от могилы. Идею с нетопырем она придумала сама, и должен сказать — это сработало блестяще. Пока все бегали по лесу, Джо и Сэм, сидевшие в засаде, помогли мне вынуть дядю из гроба. Как раз в тот момент он начал приходить в себя — видимо, тряска пошла ему на пользу. Мальчики унесли его в дом, а я завинтил пустую крышку. Что было дальше — вы знаете.

— Но тот неземной вопль из могилы, — вспомнил я. — Он звучал как крик умирающего.

— Чревовещание, — усмехнулся профессор. — Ничего более. Простой трюк, которому я научился еще в школе. Это я кричал.

Дядя Джим и я поправлялись вместе. Когда мои ребра срослись, а его силы восстановились, было решено, что он уедет на зиму во Флориду, а я останусь управлять фермой. Он сказал, что мое образование и хватка сделают меня лучшим управляющим, чем был он, и это место будет моим, пока я сам того желаю.

Впрочем, он отложил поездку до того дня, когда одна девушка, давшая мне обещание, сменила фамилию Рэндалл на Ансли. И только тогда он оставил нас наедине с нашим счастьем.