KikimoraTales

Он зашелся в кашле и сплюнул в грязь густую мокроту.

— А сама корова как? — спросил Илья.

— Изнутри сварилась. Будто кипятком ошпарило, прости господи.

Илья плотнее запахнул куртку.

Дядя Боря стоял у распахнутых ворот коровника, теребя в руках снятый навесной замок. Илья ждал, что старый фермер пойдет первым, но тот просто застыл на месте.

— Чего стоишь, Борис? Показывай давай.

Покачав головой, старик не двинулся с места.

— Один раз глянул. Больше не потяну.

Илья заметил под мышкой у Бориса старую книгу в потертом кожаном переплете — на обложке блеклым золотом едва читалось: «Библия».

Нащупав в кармане фонарик, Илья переступил порог коровника. Запах здесь оказался еще невыносимее. Как сельский ветеринар, он давно привык к аромату разложения: гнилые копыта, некробактериоз, абсцессы — вся его работа проходила среди больной и умирающей скотины. Но тут было другое. Ощущение такое, будто тебя окунули в чан с отходами скотобойни.

Внутри температура росла с каждым шагом: сначала обдало приятным теплом, а чуть дальше — словно к открытой печи подошел. Глаза резало, к горлу подступила тошнота.

В памяти всплыл ночной вызов.

Звонок приняла Лариса. Набросала детали на вырванном из какого-то блокнота листке и позвала мужа. Илья спустился, обмотанный полотенцем, на ходу вытирая мокрые волосы. Щурясь, попытался разобрать ее каракули: имя Бориса Хромова и название его хутора, Отрожки, подчеркнутое трижды.

— А в чем проблема-то, не написала? — спросил он, останавливаясь в дверях гостиной.

Лариса убавила звук на телевизоре и повернулась к нему:

— Да Боря не сказал ничего. И не ори на меня, я спрашивала! Он только заладил: «Пусть Михалыч дует на хутор, да поживее».

Илья вздохнул, уже начиная замерзать, и поплелся наверх одеваться потеплее.

Воспоминание рассеялось так же быстро, как и нахлынуло.

Прижав к лицу старый носовой платок, Илья прошел вглубь коровника. Останки коровы валялись в углу, от них в холодный воздух поднимался пар, конечности были наполовину обглоданы.

Ни один институтский учебник к такому не готовил. Да и вообще, вся эта учеба мало помогала в суровой сельской реальности. Там учили распознавать стригущий лишай и принимать телят. Зубрили анатомию. Но профессора не рассказывали, как понимать местный деревенский говор или как заставить пальцы слушаться в три часа ночи на пронизывающем степном ветру. Нет, до всего этого доходишь сам, набивая шишки.

Илья вытер лоб и щелкнул фонариком. Луч слабо разрезал темноту, но начал тускнеть, пока не осталось лишь чахлое свечение — и тут он вспомнил, что забыл взять дома запасные батарейки.

Свет едва дотягивался до противоположной стены. На самом краю освещенного круга что-то сидело в углу, скрытое тенями. Вдруг он услышал дыхание. Тварь дышала тяжело, с хрипом и свистом выталкивая воздух из груди.

Илья зажмурил разъедаемые аммиаком глаза. Шкура чудовища была липкой от околоплодной слизи, куски плаценты застряли между желтыми клыками. Шерсть — черная как смоль, и только уши грязного, кроваво-красного цвета.

Илья затаил дыхание, сердце бешено заколотилось. Он понял, кто ждет его в углу. И узнал он это не из атласа анатомии Синельникова и не из пособий по физиологии, а из пьяных баек, которые мужики травили за кружкой кислого пива в местной прокуренной рюмочной.

Едва он приехал в эти края после распределения, как тут же наслушался историй о местной нечисти и красноухих адских псах, меняющих обличье, что рыщут среди заброшенных погостов и болот. Рассказывали, как они загоняли запоздалых путников в глухомань и утаскивали скотину в топь. Конечно, это была лишь малая часть местного фольклора, наряду с лешими, домовыми и проклятыми местами — обычные страшилки, чтобы загонять детей спать, а городских держать подальше от чужих полей. Он никогда не принимал эти сказки всерьез. Его деревенская реальность состояла из разбитых дорог и чумки, а не из чертовщины и призраков.

Сейчас Илья ничего не мог сделать — разве что превратиться в корм. Не сводя глаз с чудовища, он попятился к выходу, завел руку за спину и толкнул дверь. Толстые доски поддались, но тут же намертво во что-то уперлись .

— Боря, дверь заклинило, — крикнул он.

— Не заклинило, Михалыч. Я ее запер.

— Так отопри, твою мать!

— Не могу, Михалыч. Не обессудь.

— В каком смысле «не могу»? Боря, открывай сейчас же! — Илья старался, чтобы голос не дрожал.

— У меня семья, о них думать надо. А тварь эту кормить надо, — фермер замолчал.

Сквозь щели донесся отчетливый запах дешевого табака — старик затянулся самокруткой.

— Кончай дурить, Борис! У меня тоже семья есть! Открывай! — выкрикнул Илья.

У твари в углу начали открываться глаза.

— Не мои проблемы, — глухо донеслось снаружи.

Илья расстегнул куртку и полез в карман за мобильным, выгребая ворох старых чеков. Бумажные платки посыпались на земляной пол, словно дохлые блеклые бабочки. Придерживая левую руку правой, чтобы унять дрожь, он включил телефон. Экран тускло загорелся, но в верхнем углу полоски сети так и не появились. Пусто. Связи нет.

Он замер, уставившись в дисплей, лишь бы не смотреть вперед. Экран оставался девственно чистым — ни названия оператора, ни спасительной надписи «Только экстренные вызовы». Пальцы окончательно онемели. Телефон выскользнул из рук, грохнулся оземь, крышка отлетела, а батарея улетела куда-то в грязь.

Кое-как нащупав детали, он запихал разбитый пластик в карман и изо всей силы заколотил в дверь:

— Боря! Ты еще там?!

— Тут я, Михалыч. Куда ж я денусь, — отозвался старик.

Илья прямо наяву представил, как тот подпирает спиной ворота, натянув кепку на самые уши, спасаясь от ледяного ветра, который здесь гулял в любое время года.

— Раз уж не выпускаешь, сделай хоть одно одолжение. Принеси мою ветеринарную сумку из машины. Она незаперта, — попросил Илья, из последних сил удерживая ровный тон.

— Не, не принесу. Знаю я, что у тебя в этом саквояже. Скальпели, шприцы, усыпляющее всякое. Принесу — ты ж полезешь на рожон, душить ее начнешь. Мужик ты нормальный, Михалыч, не хочу, чтоб ты мучился понапрасну, думая, что выберешься. Просто иди туда. Пусть скотина сделает свое дело. Зато быстро отмучаешься, без греха.

Илья судорожно обыскал карманы в поисках ампул с кетамином — нащупал две штуки, но обе оказались пустыми блистерами.

Пригнувшись, он огляделся. Стены коровника выглядели ветхими, но бревна были толстенными и за сто лет стали твердыми как камень. Голыми руками тут ничего не проломишь. Щурясь, он принялся искать глазами хоть какой-нибудь инструмент: вилы, старый силосный нож — хоть что-то, чем можно поддеть засов.

— Живой там еще, Михалыч? — подал голос Борис.

На мгновение Илья подумал промолчать.

— Живой, — буркнул он, продолжая шарить глазами по стенам.

Оступившись на мокром полу, Илья подошел к боковой стене и попытался загнать пальцы за одну из досок. Дерево даже не дрогнуло, зато вогнало ему под ногти щепки размером со спичку. Хлынула кровь. Вытерев руку о куртку, он обессиленно сел, прижавшись спиной к стене.

Красноухий пес не спешил: он сидел неподвижно, не сводя с него пристального взгляда. Сырость от пола быстро пропитала штаны, пробирая до костей.

Как ни пытайся, такое в голове не укладывалось. Перед ним сидело существо. Да, рожденное из жутких сказок и пьяного бреда, но все же состоящее из плоти и крови. И все равно хищный, осмысленный огонь, горевший в глазах этого новорожденного, но тысячелетнего чудовища, выжигал душу первобытным ужасом.

Все было кончено. Он заперт один на один с хищником. Животные были его работой. Всей его жизнью. Последние десять лет он лечил их, вытаскивал с того света, даже зная, что большинству из них одна дорога — на бойню.

Он вытащил бумажник, дрожащими пальцами попытался расстегнуть застежку. Руку свело судорогой, и монеты вместе с карточками веером разлетелись по грязи. Наклонившись, он подобрал фотографию, заляпанную полусгнившей соломой. Попытался стереть грязь, чтобы разглядеть Ларису и дочку Танюшку, но лица лишь сильнее скрылись под бурыми пятнами.

Это был снимок с выпускного Тани. Самый счастливый день в его жизни — дочка пошла по его стопам. Он всматривался в эти лица. Время от времени закрывал глаза, пытаясь воскресить их в памяти, но они ускользали, оставаясь призрачными тенями прошлого, отрезанного этими проклятыми стенами. Наконец он просто закрыл глаза и разрыдался, раздирая горло сухими всхлипами.

Снаружи доносилось бормотание Бориса — старик вполголоса читал молитву. Похоже, ему было так же страшно, как и Илье.

Тварь вела себя так, будто в ее распоряжении была вечность. Она спокойно сидела на задних лапах. Зачем спешить? Илье все равно некуда деться.

Вдруг сквозь пелену паники в голове всплыло одно пьяное воспоминание, и Илья про себя поблагодарил старого Матвеича. Баюкая раненую руку на коленях, он кое-как поднялся с пола, хотя судорога несколько раз валила его обратно.

Присев на корточки, он принялся ощупывать пол. Солома местами намертво присохла к земле, образуя толстый многослойный ковер. Она отрывалась кусками, и каждый пласт поднимал в воздух волну смрада от старого навоза. Медленными, осторожными движениями Илья продвигался по коровнику, разгребая солому и навоз, скопившиеся тут за десятилетия, и сваливая кучи позади себя. Все это время чудовище наблюдало, и каждый его вдох гулко отдавался под сводами коровника.

Матвеича мало кто слушал в деревне. Этого старого пастуха вообще трудно было понять, особенно когда он успевал приложиться к доброй половине бутылки самогона. Но Илья всегда находил время послушать его и угощал за свой счет. Матвеич любил скотину больше, чем кто-либо другой из знакомых Ильи. Если продраться сквозь его пьяное мычание, старик мог выдать отличную историю — разумеется, под хорошую закуску.

Именно Матвеич первым рассказал Илье про адского пса, первым описал эти огненные красные уши и жуткий взгляд. Илья не знал, правда ли, что старик когда-то убегал от него через торфяники. Не знал, не приукрасил ли он историю о том, как спасся, удерживая тварь на другом берегу Чертовой речки. Но сейчас терять было нечего, да и других вариантов не оставалось.

Снаружи Борис заплетающимся языком бубнил «Отче наш». Если бы ситуация не была такой жуткой, это показалось бы смешным. В деревне все знали, что Боря церковь видел только тогда, когда заглядывал туда погреться или стащить пару копеек из ящика для пожертвований.

Продвигаясь ползком, Илья продолжал выгребать вековую грязь, пока под пальцами не показался желоб. Неглубокая сточная канава шла вдоль всего коровника к каменной поилке на другом конце. Теперь, скрытый от взгляда твари горой навоза, Илья принялся выгребать землю из забитого желоба, сдирая ногти в кровь.

Сначала потекла лишь слабая струйка — вода цвета крепкой заварки. Он вытер пот со лба, оставив грязный след, отполз назад и с грохотом врезался спиной в дверь. Тварь вскинула голову на шум, с ее клыков на пол закапала слюна.

— Не дергайся, Михалыч. Был бы я на твоем месте — сам бы к ней шагнул. Раз — и отмучался, — раздался совсем близко голос Бориса, будто он пытался заглянуть в щель между досками.

— Ты не на моем месте, Боря, — процедил Илья сквозь зубы, с трудом сдерживая дрожь во всем теле.

— Тут ты прав, Михалыч. Я-то снаружи, а ты там, внутри.

— Посмотрим еще, кто кого.

— Ага, скорее рак на горе свистнет, чем ты до утра доживешь, — отрезал Борис.

Илья услышал, как старик замолчал, делая очередную затяжку.

— Не тяни резину. Знаю, что нечестно вышло, но не хочу, чтоб ты мучился, Михалыч. Я ж не душегуб какой.

Илья проигнорировал его слова.

Он понимал, что время на исходе. Он старался двигаться как можно тише, чтобы не тревожить лишний раз этот спертый, зловонный воздух. Твари из угла могло быть от роду меньше полусуток, но то, что сидело внутри нее, было старше этих холмов. В его неподвижном взгляде таилась древняя, изощренная хитрость.

Холодная жижа покрыла руки Ильи до самых запястий, пальцы полностью потеряли чувствительность, но он продолжал копать, швыряя пригоршни грязи через плечо. Снаружи Борис перестал бормотать молитвы и прислушался к шороху земли, сыпавшейся у стен.

В дедовских сказках никогда не указывались точные пропорции. Никто не говорил, сколько именно воды должно течь — бурный поток или тонкий ручеек. Илья просто продолжал разгребать забитый сток.

Вода шла густая, скорее похожая на жидкую грязь или жижу, но она текла. Он смотрел, как она медленно ползет по полу, заполняя углубление в земле, пока весь проход не скрылся под этим новорожденным ручьем.

На морде чудовища отразилось выражение, которого Илья никогда не видел ни у одного животного: замешательство. Не глупая растерянность, а искреннее, осознанное удивление от того, что оно не понимает происходящего. А следом пришла ярость.

Илья увидел, как пасть существа начала раскрываться все шире, натягивая кожу до предела, превратившись в сплошную рваную рану. Тело твари запульсировало. Кожа натянулась так сильно, что под ней отчетливо проступили ребра и жгуты мышц. Разум Ильи отказывался это принимать, ломаясь под натиском увиденного. В этот миг он четко осознал: если оно не сможет сожрать его, то заставит умереть от страха.

Где-то глубоко в подсознании, там, где еще теплились старые сказки, он понял: нужно отвернуться. Если он не сделает этого прямо сейчас, его сердце просто разорвется от ужаса.

С трудом преодолевая сопротивление собственного тела, он повернулся к стене. Снаружи Борис затянул псалмы — фальшивым, дребезжащим тенором, на мотив, который не узнал бы ни один церковный хор.

Закрыв глаза, Илья встал лицом к стене и принялся шепотом пересказывать себе детские сказки. За спиной слышалось тяжелое дыхание, казалось, оно раздается совсем рядом. Каждый нерв, каждая клетка тела умоляли его повернуться. Но он упорно стоял спиной, выбрав слепоту как единственное спасение.

А потом он услышал шепот. Самые потаенные страхи и воспоминания, вытащенные из глубин детства. Голоса покойников, которых Илья похоронил глубоко в своей памяти, зазвучали в его голове. Спина взмокла от пота.

Затем посыпались обещания богатства и бесконечных удовольствий. Тварь сулила золото, власть — нужно было лишь повернуться. Даже глаза открывать не надо, просто обернись. Сделай один шаг, переступи этот крошечный, жалкий ручеек, разделивший коровник надвое.

В горле пересохло, словно туда насыпали песок. Он не мог вымолвить ни слова, хотя все его существо требовало набрать в легкие этого раскаленного воздуха и закричать так, чтобы рухнули стены этого коровника. Ему хотелось орать до тех пор, пока не лопнут связки и не кончится воздух в легких. Хотелось открыть глаза и увидеть, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву старого дуба за окном его детской комнаты, отдать каждую минуту своей взрослой жизни, лишь бы проснуться от этого грязного, кошмарного сна в теплом уюте родительского дома.

Но Илья молчал. Глубоко внутри он понимал: даже когда ложь, звучащая нежным голосом Ларисы, казалась самой убедительной, чтобы выжить в эти минуты, оборачиваться нельзя.

Даже когда что-то коснулось его щеки или легло на руку. Даже когда он перестал чувствовать пол под ногами и потерял границу между сном и явью — он не повернулся.

Илья так и не узнал, сколько времени он простоял лицом к стене, прежде чем ноги окончательно подкосились. Он рухнул на солому, голова тяжело опустилась, и его поглотил глубокий сон без сновидений.

Когда он пришел в себя, уже наступило утро, и сквозь воспаленные веки пробивался тусклый, серый свет. Он подошел к едва сочившейся струйке воды. Задней стены коровника больше не было — обломки досок усыпали склон холма, а на ржавых гвоздях висели клочья густой черной шерсти. Немного помедлив, Илья переступил через эту тонкую полоску воды и вышел наружу.

Он подсознательно ожидал увидеть Бориса, валяющегося в траве или растерзанного до неузнаваемости. Но поле было абсолютно пустым. Лишь на земле валялась кучка недокуренных сигарет, разорванная в клочья Библия да стая полуслепых, облезлых галчат истошно каркала в густом утреннем тумане.

Он рассмеялся, а Марина все думала, как бы помягче сказать этому придурку, что у него между передними зубами застрял ошметок укропа из салата.

– Я раньше молилась каждую ночь, – Марина сделала еще глоток, окончательно перестав беспокоиться о пятнах на губах. – Отец рядом сидел, следил, чтобы я все по понятиям делала, перед Господом отчитывалась. Ну, знаешь: спасибо за пищу нашу, спаси и сохрани в путях наших… Вся эта канитель церковная, но когда он ушел, в доме наступила тишина. Пусто стало, хоть вой. И тогда я молилась снова. Просила, чтоб ко мне пришел дух или хоть какая-нибудь нечисть.

Он опять рассмеялся, и укроп наконец исчез. Слава богу, а то смотреть тошно.

Зубы у него были какие-то детские, круглые, совсем не такие, как ей нравилось — крупные и острые. Смотришь на него и понимаешь, что это не то лицо, которое хочется запомнить. Слюнтяй. Вряд ли она смогла бы влюбиться в такого хлюпика. Да и зачем ей его любить? В конце концов, она никого из них не любила. Даже собственного папашу.

Марина, конечно, не стала рассказывать ему про старый охотничий нож, который прятала под подушкой. Как она по ночам аккуратно надрезала себе кожу на руке или бедре и смотрела, как кровь капает на пол, надеясь, что этот запах призовет кого-то из темноты. Всякая вера начинается с жертвы. Вот и Марина думала, что если звать кого-то с той стороны, то надо платить.

Но никто так и не откликнулся. Обделил ее Бог своей милостью.

– И ты правда этого хотела? – спросил Вадим.

Она молча кивнула. Вадим поежился, но страх его был куда искреннее, чем он хотел показать. Внутри него все еще сидел тот напуганный пацаненок, каким он был в детстве — лопоухий, кудрявый, с круглыми от страха глазами. Марина прямо видела, как он прячется там, глубоко внутри своего взрослого тела. Хорошо, что они встретились сейчас, когда выросли. Попадись он ей в детстве — она бы его просто раздавила.

– А чего ты сам боялся? Когда мелким был? – спросила она.

Вадим скривил губы. Он думал, Марина не заметит, но от нее ничего не ускользало. Ему явно не нравился этот разговор, но сам ведь полез с вопросами про чертовщину и веру. Сам залез в свой же капкан.

– Да магазин один был, по дороге в школу, – неохотно заговорил Вадим, прихлебывая вино. – Я каждый день мимо него на автобусе ездил. Там была огромная витрина и каждую осень там вешали маску. Черный фон, а посредине болталась эта хреновина. Страшная, сука… Она выглядела так, будто кто-то заживо содрал с себя кожу. Ободрал лицо и повесил сушиться.

Он замолчал, и в его глазах на мгновение промелькнула какая-то глухая тьма. Марине безумно захотелось выковырять эти глаза пальцами и облизать их, просто чтобы почувствовать вкус этой тьмы на языке.

Вадим плеснул себе еще вина. Стал пить мелкими глотками, хотя Марина видела, что ему хочется опрокинуть стакан залпом.

– Мне эта маска годами снилась. Спать ложился и думал: открою глаза среди ночи, а эта рожа висит прямо над кроватью.

Марина мысленно смаковала этот страх, который он ей только что подарил. Его страх, его желания. Ведь бояться — это в какой-то степени хотеть. А хотеть — разве это не проявление любви?

– И сейчас снится? – спросила она.

– Нет, сейчас другое снится, – он ухмыльнулся и подмигнул. Попытался выглядеть опасным хищником, но вышло глупо и жалко. Никакой он не волк. Обычный домашний пес.

С едой они закончили. Заказывать десерт никто не собирался, да и новую бутылку просить не было смысла. Марина посмотрела на свой столовый нож с зазубренным лезвием, подумала, не стащить ли его и не спрятать в сумочку, но вовремя спохватилась и сложила руки на коленях. Хорошие, приличные девочки не думают о ножах. У них же все-таки свидание.

Вместо этого она подумала о том, насколько легко будет заманить его домой.

Ведь этот дурачок был уверен, что ночью они окажутся в одной постели. Пока они оплачивали счет и допивали теплое вино, он только об этом и думал — четвертое свидание, как-никак. Марина специально напялила обтягивающее платье, из которого грудь так и вываливалась. В таком наряде даже дураку ясно, чего от нее хотят.

Вадим вел себя как примерный мальчик. Угощал ужинами, покупал вино, а однажды на блошином рынке подарил ей крошечного глиняного осьминога. Такой заботливый, терпеливый идиот. Что ж, он заслужил свою награду.

– У меня дома есть еще вино. Если хочешь, поедем ко мне, – предложила она.

Он уставился на нее своими телячьими глазами, пытаясь изобразить благородство.

– Только если ты сама этого хочешь.

Марина вместо ответа медленно облизнула губы, и этого было достаточно. В своем нетерпении Вадим готов был увидеть намек в любом ее движении.

Пока они ехали в такси, он вел себя крайне осторожно, боялся лишний раз дотронуться. Придержал рукой за талию, когда открывал перед ней дверь машины. Сцепил свои пальцы с ее, когда таксист лениво поинтересовался, как проходит вечер. Боялся спугнуть девку. Ведь Марина могла передумать в любую минуту — пригласить в прихожую, а потом сослаться на мигрень или ранний подъем, наградить сухим поцелуем в щеку и оставить парня наедине с его несбывшимися надеждами .

– Можете остановить здесь, – сказала она таксисту, когда машина въехала на грунтовку.

Марина специально сняла этот дом на отшибе. Длинный проселочный путь вел к маленькому покосившемуся домику с гнилым крыльцом. До ближайших соседей километра три, не меньше. Живи — не хочу.

– Не думал, что ты любишь деревенскую глушь, – заметил Вадим, оглядываясь.

– Мне нравится тишина. И звезды отсюда лучше видно.

Он согласно угукнул, и она повела его по скрипучим ступенькам наверх.

Войдя в дом, Вадим принялся с любопытством разглядывать обстановку. На стенах висели старые фотографии, купленные Мариной на барахолке, — чужие семьи, которые она выдавала за своих родственников. Она даже не подумала помыть посуду, налив ему вино в стакан, который бог знает сколько времени валялся в раковине в грязной воде.

– Это твоя мама? – спросил он, указывая на снимок темноволосой женщины, обнимающей девочку. На фото они весело смеялись. Марина купила этот снимок на рынке, втайне надеясь, что чужое счастье прилипнет и к ней.

Она кивнула. Ну да, мама.

Вадим сделал большой глоток и с трудом сдержал гримасу отвращения. Конечно, это ни шло ни в какое сравнение с тем дорогим вином, что они пили в ресторане. Дешевое пойло из пакета отдавало кислятиной и железом — то ли из-за самого вина, то ли из-за грязного стакана. Впрочем, привкус был его наименьшей проблемой. Марина щедро всыпала в стакан клофелин. Ей нужно было, чтобы он потерял ориентацию, но оставался в сознании хотя бы на некоторое время. Этот тупой страх и непонимание происходящего — самые лакомые ингредиенты в ее игре.

– Вы похожи, – пробормотал он.

Конечно, похожи. Легко косить под кого угодно, когда ты сама никому в этой жизни не нужна. Марина была дочерью своего отца, вылитая копия. С детства приученная стоять на коленях и вымаливать прощение. Грешница, шлюха — какая разница. Раз уж Господь отвернулся от нее, она хотела своими глазами увидеть, что скрывается по ту сторону бездны.

Вадим сделал еще глоток, и стакан опустел. Послушный мальчик.

– Хочешь, я тебе кое-что покажу? – спросила она. Терпение подходило к концу, ей осточертела эта сопливая болтовня.

– С удовольствием, – улыбнулся он.

Его ладонь была липкой от пота, но Марина крепко сжала ее и повела Вадима во двор, за дом. Снаружи все было сырым от росы и жесткая трава неприятно колола лодыжки. Марина приоткрыла рот, впуская в себя ночную прохладу, позволяя темноте заползти ей в глотку, точно сизый дым.

– Давно ты здесь живешь? – спросил Вадим.

– Недавно. После смерти отца мне ничего не осталось. Решила начать все с чистого листа.

Он сочувственно сжал ее руку.

– Мне жаль.

– Не стоит. Так даже лучше. Он долго мучился перед смертью.

Раньше Марина думала, что в этом и кроется разгадка. В его страданиях. Ее отец лежал на полу в той самой комнате, где заставлял ее молиться часами, его скрюченные пальцы напоминали беззвучное проклятие. Впрочем, проклясть ее он все равно не смог бы — Марина зашила ему рот грубыми нитками еще перед тем, как в первый раз полоснула ножом по животу. Она думала, что эти кровавые жертвы помогут призвать нечто, спящее между мирами. Открыть дверь, которая оставалась запертой всю ее жизнь.

Когда они зашли за дом, у нее перехватило дыхание. Влажный ночной воздух обжигал легкие, словно крещение ледяной водой. Марина шумно дышала, и Вадим решил, что это от возбуждения. Но его самого уже заметно пошатывало — клофелин начал действовать, его тело отчаянно просилось на покой, клонилось к сырой земле, будто заявляя, что хочет поскорее слиться с ней в вечном сне. Только зря надеется.

– Сюда, – шепнула она, указывая на маленькую дверцу погреба.

Замок был открыт, ключ лежал в надежном месте. Она приготовила его заранее, все было готово еще после их второго свидания.

– Что это… – пробормотал Вадим, язык его заплетался, слова выходили невнятными комками. Он провел рукой по лицу, тупо уставился на свои пальцы, словно не понимая, почему они его не слушаются.

– Что-то ты совсем бледный, – ласково сказала она, подхватывая его под руку, чтобы не упал. – Давай я тебе помогу.

Марина распахнула дверцу погреба. Из сырой темноты пахнуло гнилью, в угол шмыгнула какая-то многоножка. Никакой маски, похожей на ту, из его детских кошмаров у нее не было, но внутри, на земляном полу, уже лежал старый матрас и чистая простыня. Ничего, она что-нибудь придумает. Импровизировать она умеет.

– Какого хрена… – выдавил Вадим, глотая согласные, его голос превратился в тихое шипение.

– Тсс… Ложись, – прошептала она, и он послушно повалился на матрас.

Где-то в закоулках своего затуманенного мозга он все еще надеялся на секс. Думал, наверное, что это у нее такие ролевые игры. Любит погорячее, в запертом пространстве, ждал, наверное, что она попросит его придушить ее. На его губах заиграла глупая улыбка, хотя голова уже бессильно мотылялась по матрасу. Когда Марина принялась связывать ему руки и ноги, он даже не пытался сопротивляться. Она использовала шелковые шарфы вместо грубой веревки, чтобы он расслабился. Обычная игра в кошки-мышки. Бояться нечего.

Движения были уверенными. Марина захлопнула дверцу погреба, и остатки света исчезли. Здесь, под землей, царил вечный мрак. Было слышно лишь его прерывистое дыхание, и ее охватило странное чувство, будто сама земля вывернулась наизнанку, выпуская на волю древнее чудовище, о котором все давно позабыли.

Марина лишь слегка приоткрыла завесу, разделяющую миры, и замерла в ожидании таинства, которое ей пока не открылось. В детстве она рассуждала и верила как ребенок. Но детство давно прошло, и она навсегда позабыла девичьи молитвы и веру в добро, требующую слепого подчинения.

– Ты где? – пролепетал в темноте Вадим.

– Тихо, полежи спокойно, – ответила она и опустилась перед ним на колени.

Марина взяла край простыни и набросила себе на голову. Натянула потуже, так, чтобы ткань плотно облегала контуры лица и приоткрытого рта. Маска. То, чего он боялся всю жизнь. Тот самый детский кошмар.

– Вадим, – прошептала она. – Посмотри.

Сквозь ткань Марина ничего не видела, но услышала его резкий вдох. Его разум уже плыл, теряя границу между воспоминаниями и реальностью. Задыхаясь от ужаса перед своим детским кошмаром, Вадим пытался сдерживать крик, жалобно скуля в темноте. Он ничего не понимал, все казалось чужим и страшным. Он помнил, что приехал сюда с красивой девушкой, но ее больше не было. Рядом находилось лишь это уродливое нечто, материализовавшееся из его старых снов.

Он жалобно всхлипнул, и Марина придвинулась ближе. Она слепо смотрела на него сквозь простыню, пока пальцы нащупывали охотничий нож — тот самый, который она хранила под подушкой. Тот самый, которым она пускала кровь себе и своим жертвам, надеясь достучаться до той стороны.

Вадим стал дергаться на матрасе, безуспешно пытаясь высвободить связанные руки. Но Марина научилась вязать узлы крепко. Так, чтобы было больно, чтобы никто не смог вырваться. Сначала отец, затем другие мужики… Имена которых она уже давно позабыла. Отец хорошо научил ее терпению, и этот урок она усвоила на отлично.

Когда лезвие впервые вошло в плоть Вадима, воздух в погребе словно стал гуще. Они застонали одновременно. Сквозь ткань простыни Марина слизывала его слезы — смесь соли, пота, страха и крови. Раньше она думала, что этого вполне достаточно, но все эти жертвы лишь указывали ей путь, не желая открывать заветную дверь. Кровь и крики несчастных не могли заставить тьму ответить. Требовалось нечто иное, более глубокое и первобытное.

Вадим и представить себе не мог, какой подарок он преподнес ей, рассказав о своем детском сне. Эта безликая маска, висящая в пустоте, лишила его покоя, превратив жизнь в ад. Его кошмар стал для нее заветным ключиком, пищей для нечисти. В этом Марина была уверена на все сто.

Когда она полоснула ножом во второй раз, Вадим закричал и стал звать мать. Это святое слово, которое Марина никогда не произносила — в ее доме существовал только Отец. И небесный, и земной. И оба они предали ее, один — насилием, другой — слепотой.

Вдруг в углу погреба что-то зашевелилось. Она побоялась повернуться. Не сейчас. После всех этих лет и пролитой крови Вадим наконец станет ее спасением.

Он орал не переставая, лезвие ножа медленно проворачивалось в его животе. Марина не знала, от чего он кричит сильнее — от боли или от страха, но эти звуки казались ей прекрасной грустной музыкой. Музыкой прощания с жизнью, ценность которой он понял слишком поздно. Она подумала, что любит его. Любит за этот подарок, за его слепую покорность. Такой послушный, готовый на все мальчик.

Она запустила ладони в его теплые липкие внутренности. Провела испачканными в крови пальцами по простыне, натянутой на лицо. Интересно, снилось ли ему когда-нибудь такое? Прошлое и настоящее слились в едином таинстве.

Услышав тихий вздох, Марина медленно повернулась. Простыня все еще закрывала ее лицо. Она не заметила, как из темноты протянулась холодная рука, ухватилась за край простыни и сорвала ее. Чтобы она наконец увидела.

Позади нее Вадим затих навеки. Его распотрошенный живот слабо поблескивал в темноте, обнажая сизые петли внутренностей.

– Вадим, – прошептала она, чувствуя, как дыхание перехватило. – Посмотри.

Марина моргала, не в силах поверить собственным глазам. Прямо перед ней, в полуметре от матраса, сидело на корточках нечто. Это не был бесплотный дух или бледное привидение из девчоночьих книжек. Из темноты на нее в упор пялилось существо с ободранным, красным лицом, словно кто-то заживо содрал с себя кожу, оставив только влажные волокна и белые проплешины хрящей. Лоскуты этой сырой кожи были грубо пришиты к черепу толстыми нитками. Черные узлы врезались в мясо, стягивая его в уродливую, вечную ухмылку. Рот существа был намертво зашит теми же нитками, из-под которых вытекала вязкая желтая дрянь.

Существо медленно подняло руку, в которой все еще был зажат сорванный кусок простыни, и прижало указательный палец к зашитому рту.

— Тсс, — раздался в ее голове тихий, царапающий шепот, похожий на шорох сухой листвы.

Кошмары, оставленные отцом, и кошмары ее жертв слились в одно уродливое целое, которое теперь сидело прямо перед ней и медленно тянуло к ее лицу свои черные, грязные пальцы. Один длинный коготь существа коснулся ее щеки, распарывая кожу с мягким, влажным треском.

Марина вдруг слабо, блаженно улыбнулась.

– Господи, Вадим, – прошептала она, чувствуя, как сердце едва не разрывается от восторга. – Посмотри, как оно прекрасно.

Кате было двадцать восемь, но чувствовала она себя на все пятьдесят. Пять лет в «Региональном вестнике» — онлайн-помойке, живущей на гранты и джинсу, ту самую проплаченную заказуху, которую приходилось впаривать читателям под видом честных новостей. Эти пять лет высушили ее покруче любой Сахары. В свои годы она уже не ждала от жизни ни принцев, ни Пулитцера. Только бы дотянуть до пятницы и не сдохнуть от скуки, переписывая пресс-релизы про надой молока и успехи местных депутатов. Катя была умной и это ее губило: она видела всю фальшь этой работы, но ипотека и привычка к недорогому вину по вечерам не давали сорваться с крючка.

Вспомнилась лощеная рожа Пал Палыча. Тот сидел в кондиционированном офисе, потирая жирный загривок, прихлебывал кофе из капсульной машины и вещал про «корни», «народную мудрость» и про «светлое и доброе». Пал Палыч был из тех мужиков, что носят туфли с острыми носами и считают себя стратегами, хотя их потолок — это выбить лишнюю копейку у мэрии на статью про «цветущий край». У него были вечно влажные ладони и манера смотреть собеседнику в рот, будто он ждал, когда оттуда вывалится золотой слиток.

— Катерина, — гундел он, поправляя на пузе рубашку, которая едва сходилась. — Слушай сюда. Есть такая деревня, Бочаровка, глушь страшная, но там бабка одна живет, Нина Захаровна.

Катя закатила глаза. Опять бабки. Опять деревни.

— И что она, Пал Палыч? Грыжу заговаривает или самогон на мухоморах гонит? — спросила она с неприкрытым сарказмом.

— Ты не ерничай, — Пал Палыч вытер влажную ладонь об колено. — Она повитуха. Сорок лет роды принимает. Прямо там, в Бочаровке, на дому. И вот тебе факт: за сорок лет у нее ни один младенец не загнулся, понимаешь? Ни единой детской смерти. В районе статистика — говно, смертность скачет, а у этой бабки — ноль.

— Ну, повезло бабке, — буркнула Катя.

— Нам нужен живой материал, Кать. Про благоприятные тенденции, про крепких старух в деревнях, про народную мудрость. Грант под это дело выделили на «возрождение традиций», понимаешь? Съезди, подыши воздухом, посиди с ней. Напиши что-то теплое, ламповое. Читатель такое хавает, за уши не оттащишь. Расскажешь, как она там в поле роды принимает, пуповину зубами перегрызает — ну, ты сама знаешь, как приукрасить.

Кате хотелось плюнуть ему прямо в чашку. Напиши «ламповое», ага. Сама она в бога не верила, в черта — тем более, а в народную медицину — меньше, чем в честность Пал Палыча. Но тот умел давить: или едешь, или премия за квартал машет ручкой.

Машину тряхнуло так, что зубы клацнули. Катя почувствовала, как под мышками поползли липкие струйки пота. Одежда прилипла к телу. Отвратительно. Хотелось в душ, а не вот это все.

Лес с обеих сторон дороги стоял плотной, темной стеной. Ели смыкались над головой, обрубая свет. Было ощущение, что ты заезжаешь в старый, затхлый погреб, где годами гнила картошка и воняло крысиным пометом. Она ехала, вцепившись в руль так, что костяшки побелели и в сотый раз материла Пал Палыча, его гранты и собственную глупость. Машина подпрыгивала на вылезших из земли корнях, днище пару раз приложило о камни. Когда надежда выбраться из этого зеленого мешка почти испарилась, деревья начали редеть и лес наконец-то расступился.

Бочаровка вынырнула неожиданно. Катя притормозила, щурясь от резкого солнца. Она ждала увидеть стандартный постапокалипсис: покосившиеся заборы, заросшие крапивой пепелища и местных пьянчуг, подпирающих облезлые стены сельпо. Но Бочаровка была... другой.

Дома крепкие, срубы свежевыкрашенные, палисадники — хоть на выставку посылай. Никакого мусора. Никаких облезлых псов. И тишина. В деревне было подозрительно тихо. Ни одна собака не тявкнула на чужую машину, ни один трактор не тарахтел на задворках. Даже гребаные птицы заткнулись. Обычно в таких местах вечно что-то орет или гремит, а тут — глухо, как в танке.

Катя припарковалась у дома номер двенадцать. Забор тут был высокий, из толстого горбыля. Пахло свежим навозом, сушеной травой и чем-то еще — тяжелым и приторным, как от ведра с прокисшими помоями, которое забыли вынести.

Она выбралась из машины, морщась от того, как джинсы прилипли к заднице. Ноги затекли, в коленях что-то противно хрустнуло. Катя постояла немного, опираясь на дверцу, и ждала, пока перед глазами перестанут плавать серые пятна. Придя в себя, она наконец оторвалась от раскаленного бока машины. Злость закипала где-то под ложечкой вместе с изжогой от придорожного чебурека. «Господи, за что мне это? — она зло сплюнула под ноги. — Сидела бы сейчас в баре, цедила бы холодное белое, а не перлась в эту глушь».

Шаркая затекшими ногами, Катя подошла к калитке. Та была тяжелая, из почерневшего от времени дерева. Ни звонка, ни колокольчика. Она дернула за край, но калитка даже не скрипнула, стояла намертво. Заглянула в узкую щель между штакетинами и увидела, что с той стороны ворота держит массивная кованая задвижка.

— Эй! Есть кто? — крикнула она.

Никто не ответил. Она подождала пару секунд и со всей дури забарабанила кулаком по доскам. Катя уже замахнулась, чтобы врезать еще раз, когда где-то там, в глубине двора, хлопнула дверь. Потом послышались шаги — медленные, шаркающие, будто кто-то волочил ноги по гравию. В щели между штакетинами мелькнул подол ситцевого халата. Задвижка с той стороны лязгнула, и калитка нехотя приоткрылась.

В проеме показалась женщина. Крупная, кость широкая, плечи как у грузчика. На ней был простой ситцевый халат и платок, повязанный по-стариковски.

— Здравствуйте, — Катя попыталась придать лицу дружелюбное выражение.  — Подскажите, как мне Нину Захаровну найти? Я Екатерина Воронова, журналист. Мы из редакции звонили, договаривались насчет интервью.

Женщина посмотрела на нее долго, не мигая.

— Я это, — наконец ответила она.

Катя ждала увидеть дряхлую каргу, но у этой бабы лицо было как из камня высечено. Гладкое, тяжелое. А глаза... Катя замерла. Глаза были совсем не древней старушки. Ясные, прозрачные, как ледяная вода в колодце, они смотрели не на Катю, а словно сквозь нее.

— Приехала все-таки, — голос у Нины Захаровны был тихий, но тяжелый. Каждое слово — как кирпич в фундамент.

— Добрый день еще раз, — Катя попыталась улыбнуться, но губы пересохли и зацепились за зубы. — Дорога у вас, конечно...

— Проходи, — старуха качнула головой в сторону двери. — Чай пить будем. Да, дорога у нас не сахар, растрясло, поди, всю требуху.

Старуха развернулась и пошла к дому, не дожидаясь ответа. Катя потащилась следом, стараясь не споткнуться о высокий порог крыльца. В сенях было сумрачно и пахло сушеными травами. Она скинула запыленные кроссовки, чувствуя, как горят ступни, и шагнула за хозяйкой в жилую часть избы.

В доме было прохладно и пахло чистотой. В углах не было паутины, на подоконниках — ни пылинки, только пара горшков с чахлой геранью. Мебель старая, советская, но натертая до блеска: сервант с мутным стеклом, за которым стояли нелепые фарфоровые рыбки, тяжелый обеденный стол, накрытый клеенкой в мелкий цветочек. На стенах — ни одной фотографии, ни одного календаря.

«Вылизано все так, что аж зубы сводит, словно здесь и не живут, — подумала Катя, присаживаясь на табуретку. Та была жесткая, с облупившейся краской, которая противно впивалась в бедра. — Где хлам? Где старые газеты? Где хоть одна пылинка?».

Нина Захаровна двигалась по кухне бесшумно, как тень. Она поставила на стол пару щербатых чашек, в фаянс ударила струя крутого кипятка — в нос шибануло веником и какой-то лежалой водой. Следом на клеенку приземлилась тарелка с сушками, серыми и корявыми. «Зубы бы тут не оставить», — подумала Катя, глядя на угощение, которое больше напоминало камни, чем еду.

— Сахар сама положишь, если надо, — Нина Захаровна кивнула на жестяную банку из-под печенья. — У нас тут без церемоний.

— Спасибо, — Катя взяла чашку. Она была горячая, обжигала пальцы. — Нина Захаровна, а почему в деревне так... пусто? Я пока ехала, ни души не встретила. Все по домам сидят?

Нина Захаровна присела напротив, аккуратно сложив свои огромные руки на коленях.

— Работают люди. Кому в поле надо, кому в огороде. В Бочаровке без дела не сидят. Это у вас в городе привыкли языком молоть, а тут руки заняты.

«Ну началось. Классика жанра. Городские — паразиты, деревенские — созидатели», — Катя подавила желание криво усмехнуться.

Она открыла сумку, достала блокнот и диктофон. Руки слегка подрагивали — то ли от усталости после дороги, то ли от того, как Нина Захаровна на нее смотрела. Этот взгляд не отпускал, он словно ощупывал кости под кожей.

— Нина Захаровна, давайте к делу. Пал Палыч, мой редактор, сказал, вы тут легенда. Сорок лет детей принимаете. И за это время — ни одного случая смерти.

Она положила диктофон на стол. Красный огонек записи мигнул, как глаз крысы в темноте.

Нина Захаровна посмотрела на диктофон, потом снова на Катю. Уголок ее рта едва заметно дернулся. Не улыбка, а просто спазм мышцы.

— Ни один из моих, — сказала она.

— «Из моих»? — Катя нахмурилась. — А разве в Бочаровке рожают у кого-то еще?

Нина Захаровна медленно поднялась и поставила чайник обратно на плиту. Железо лязгнуло о чугунную конфорку.

— Разные бывают, — не обернувшись, бросила она. — Кто вовремя не позвал, кто в лесу заплутал... Я за чужих не в ответе. А те, кто через мои руки прошел — те все здесь. Никто не ушел.

В комнате вдруг стало очень душно. Тяжелая поступь старухи отозвалась вибрацией в полу, и Кате на мгновение показалось, что под половицами что-то глухо стукнуло в ответ. Будто кто-то большой и ленивый ворочался там, в подполе.

— Пей чай, Катерина, — бросила старуха через плечо. — Нам долго разговаривать придется.

Интервью шло на удивление гладко. Катя ожидала, что придется вытягивать из старухи каждое слово клещами, но Нина Захаровна разговорилась. Она сидела, неподвижно уставившись в одну точку на клеенке, и голос ее, ровный и сухой, заполнял кухню.

— Учила меня бабка моя, — говорила Нина, прихлебывая остывший чай. — Она здесь до меня почитай полвека правила, еще при царе начинала, да и при советах до глубокой старости руки в деле держала. Строгая была баба, лишнего слова не скажет. Бывало, схватит за руку, палец к губам прижмет: «Слушай, Нинка. Не ори, а слушай. Жизнь — она не в крике, она в тишине зреет». Я тогда не понимала, дура была. Думала — травы, узлы, молитвы... А оно все проще оказалось. Взгляд у нее до последнего такой был, что собаки в конуру забивались, стоило ей во двор выйти.

Катя нахмурилась.

— Подождите... тогда вашей бабке сейчас должно было бы...

— Много, — перебила Нина.

Катя быстро фиксировала ключевые моменты в уме.

— А первые роды помните? — спросила она, стараясь придать голосу профессиональную мягкость. — Страшно было?

Нина Захаровна коротко хмыкнула.

— Помню. Марфа рожала, соседка через три дома. Зима была, метель такая, что забора не видать. Фельдшер из района в кювет улетел, пока до нас добирался. А Марфа орет, кровью заливается — плод ногами шел. Бабка к тому времени уже отходила. Не болела — нет. Просто будто высыхала изнутри, лежит на печи, хрипит: «Иди, Нинка. Твой черед. Сделаешь все правильно — дитя жить будет. А не вытянешь — малого погубишь и вина эта на тебя горой ляжет. Бочаровка ошибок не прощает, Нинка. Либо ты жизнь в руках держишь, либо смерть за плечом в дом впускаешь».

— И как? Справились?

— Справилась. Руки по локоть в крови, пот глаза заливает, а я тяну. Слышу — хрустнуло что-то внутри, думаю: все, убила малого. А потом — раз, и выскользнул. Синий такой, не дышит. Я его за ноги, да по спине ладонью приложила... крепко так, чтобы дух зашел. Запищал. Марфа плачет, я плачу... Сорок лет с того дня прошло.

Катя почувствовала, как внутри зашевелился давно забытый журналистский азарт. Вот она, настоящая фактура! Ладонью по спине — это мощно, сурово по-деревенски. Не протухшие новости райцентра, а дикая, первобытная жуть: роды в метель, бабкины заветы, мистика вперемешку с грязью. Это же готовый блокбастер для их сайта. Читатель такое проглотит не жуя, трафик пробьет потолок. Пал Палыч, старый циник, не просто визжать будет — он кипятком обоссытся от восторга, когда увидит этот материал.

— Нина Захаровна, а почему вы в город не уехали? С таким-то опытом?

Старуха посмотрела на нее как на умалишенную.

— Куда? — женщина тяжело вздохнула, — Бочаровка — она как кожа. Вроде и твоя, а попробуй содрать — кровью истечешь. Мы тут все одной ниткой сшиты, и узелок на мне завязан. Тяни за один край — вся деревня за ним пойдет.

Нина отодвинула пустую чашку и тяжело оперлась ладонями о край стола.

— Ладно, Катерина, будет с тебя. На сегодня наговорились.

— Ой, да, конечно, — Катя спохватилась и поспешно выключила диктофон. — Я вас совсем заездила своими расспросами.

— Иди на воздух, проветрись, — Нина кивнула в сторону двери. — Пройдись по деревне, пока солнце не село. А мне прилечь надо, перед вечерними делами дух перевести.

Солнце стояло в зените, припекало макушку. Бочаровка по-прежнему казалась декорацией к фильму о «золотом веке» русской деревни. Никаких разбитых бутылок у крыльца, ни единого окурка в придорожной пыли — только идеальные палисадники и скамейки, которые казались свежевыкрашенными, хотя краска на них была старой.

Катя прошла немного по улице и увидела ухоженный огород. Женщина лет сорока, сосредоточенно полола грядки. Рядом на дорожке сидела девочка в чистом платьице и методично рвала траву.

Катя остановилась у забора, нацепив маску «своей девчонки».

— Добрый день! — окликнула она. — Хозяйка, не подскажете, где тут магазин? А то я приехала из города к Нине Захаровне, а с собой даже воды не взяла.

Женщина разогнулась, вытирая руки о фартук.

— Магазина нет у нас, — спокойно ответила она. — За продуктами в район ездят. А воды — иди, из колодца набери, она у нас чистая.

— Ох, спасибо. Я вот как раз про вашу Нину Захаровну статью пишу. Говорят, она у вас тут и роддом, и поликлиника, и скорая помощь в одном лице

Женщина как-то странно улыбнулась.

— Захаровна — святая. Если бы не она, дочка моя, — она кивнула на девочку, — и не дышала бы сейчас. Трудные были роды, Нина ее буквально с того света вытащила. Мы ей до гроба обязаны.

— Дочка и правда спокойная такая, — Катя присмотрелась к ребенку. — Помогает вам?

Девочка подняла голову.

Катя невольно напряглась. Ребенок смотрел на нее абсолютно пустым взглядом. Словно перед ней была большая фарфоровая кукла. Ни любопытства, ни тени улыбки.

— Она молодец у меня, — тихо добавила женщина. — Тихая. С самого рождения — ни слез, ни капризов.

Катя неловко кивнула и пошла дальше. Через три дома она увидела еще одну женщину. Та сидела на лавочке, а рядом четверо пацанов разного возраста строгали деревяшки.

— Добрый день, — Катя облокотилась на забор. — Я журналист из области, Екатерина. Хотела спросить, как у вас тут жизнь в деревне? Вот, про повитуху вашу местную легенды собираю.

Женщина посмотрела на нее тяжело, с каким-то затаенным напряжением.

— Легенды — не легенды, а без нее Бочаровки бы не было, — буркнула она. — Всех моих четверых она принимала. Крепкие ребята растут, хвороба их не берет.

Один из мальчиков, младший, вдруг перестал строгать и посмотрел на Катю. У него был точно такой же взгляд, как у той девочки на грядках — ясный, здоровый, но совершенно пустой.

«Больные они тут все, что ли?» — мелькнула мысль у Кати.

— Тихие они у вас, — Катя заставила себя улыбнуться, хотя внутри все неприятно заныло. — Ни криков, ни драк.

— Тихие, — эхом отозвалась женщина.

Она вдруг резко шагнула к забору и мертвой хваткой вцепилась Кате в локоть. Глаза ее расширились.

— Послушай, девка. Порасспрашивала всех — и ладно. Ты до темноты уезжай. Пока солнце за лес не ушло, садись в свою машину и гони. Нечего тебе тут ночью делать.

Катя попыталась вырвать руку, но женщина держала крепко.

— Да вы что? — Катя нервно хохотнула. — Мне Нина Захаровна обещала старые семейные фотографии показать... Да и куда я поеду в темноте по этим ямам? Только машину окончательно угроблю. Переночую, завтра утром и двину.

— Зря ты так, — обронила она.

Женщина разжала пальцы и сухо скомандовала сыновьям: «В избу!». Мальчишки поднялись одновременно, синхронно, и зашли вслед за матерью, не издав ни звука.

Катя осталась стоять посреди улицы. Пыль на дороге казалась теперь не рыжей, а пепельно-серой. Она вспомнила слова Нины Захаровны: «Те, кто через мои руки прошел — те все здесь. Никто не ушел».

Ей вдруг очень захотелось прыгнуть в свой «гетц» и рвать отсюда, не разбирая дороги. Но та самая гнилая черта, которая заставляла ее годами копаться в чужом грязном белье — пересилил страх.

«Что с этими детьми не так? — лихорадочно соображала она. — Будто им всем лоботомию сделали. Может, они тут все родственники в десятом колене? Глаза пустые, реакции никакой... Или, может, Захаровна их травит чем-то для покорности? Если я раскопаю, что она тут какую-то секту развела, это будет расследование года».

Перед тем как окончательно вернуться к дому, Катя решила, что надо бы хоть для приличия делом заняться. Пал Палыч ждал «картинку», а она пока только пыль глотала да с нервными бабами общалась. Она достала смартфон, привычно протерла объектив об край футболки и побрела вдоль улицы, выискивая подходящие ракурсы.

Деревня в объективе смотрелась нереально, почти вызывающе. Ни одного брошенного ржавого ведра, ни одной покосившейся штакетины. «Как в рекламе сметаны, — думала Катя, прицеливаясь к резному наличнику на одном из домов. — Будто здесь не живут, а экспонаты выставляют».

Она сделала пару кадров: идеальный палисадник с какими-то чересчур яркими цветами, вычищенная до блеска дорожка, старый колодец с тяжелой дубовой крышкой, которая выглядела так, будто ее каждое утро натирают воском.

«И где все нормальные люди? — Катя огляделась, чувствуя,  как от этой тишины становится как-то не по себе. — Где хоть один поддатый мужик в майке-алкоголичке? Почему никто не орет на соседа из-за межи? Такое чувство, что я на съемочной площадке, а актеры ушли на обед и забыли убрать декорации».

Она попыталась сфотографировать девочку, сидевшую на крыльце через дорогу. Та даже не шелохнулась, когда Катя навела камеру. Ребенок просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел куда-то сквозь забор. Никакой реакции на незнакомку, никакой детской суеты. Катя сделала снимок, посмотрела на экран и поморщилась. Фотография получилась четкой, но от нее веяло могильным холодом. Девочка на снимке выглядела застывшей, как муха в янтаре.

Катя спрятала телефон в карман. Желание «нащелкать контента» пропало. Стало ясно, что ничего душевного тут не выйдет. Пора было возвращаться, забирать диктофон и думать, как свалить отсюда пораньше.

Когда Катя вернулась к дому, солнце уже почти скрылось. Небо над Бочаровкой стало густо-лиловым, а тени от изб — длинными и острыми, как косы. Деревня замерла. В окнах не зажигали свет, хотя на улице заметно потемнело. Кате даже стало интересно: они тут на электричестве экономят или просто не хотят лишний раз видеть друг друга?

Нина Захаровна встретила ее на крыльце, вытирая руки о старое полотенце. В сумерках она казалась еще выше и массивнее.

— Нагулялась? — голос Нины был сухим. — Проходи в избу. На столе щи, поешь. А потом в горницу ступай, я тебе там постелила. А мне отойти надо к соседке, мазь ей обещала занести. Посижу у нее немного, пока совсем не стемнело.

Старуха накинула старую кофту и вышла, тяжело шаркая сапогами по гравию. Катя осталась одна. В доме было прохладно.

«Щи... — Катя невольно поморщилась, глядя на кухню. В голове сразу возник образ чего-то серого, жирного и дико “полезного”. Наверняка такая же кислятина, как и сушки ее каменные. Ну, хоть не мухоморы, и то хлеб. И "горница" эта... надо же. Она реально из девятнадцатого века вылезла. Жду не дождусь, когда она вместо одеяла мне медвежью шкуру выдаст. Интересно, а что за мазь она там понесла? Из хвостов летучих мышей или просто солидол с подорожником мешает?».

Она зашла в комнату, где ей предстояло спать, и тут же замерла. Странно. Катя подошла к стене, где должно было висеть зеркало, но вместо своего отражения увидела прямоугольник, плотно заклеенный старой газетой. Она огляделась — второе зеркало над комодом было густо закрашено черной краской, а экран телевизора в углу завешен плотной тряпкой.

«Ну и ну, — подумала Катя. — Бабка-то, походу, совсем с кукухой не дружит. То ли сектантка, то ли просто морщин своих боится?»

Любопытство заставило ее подойти к комоду. Раз бабки нет, грех не заглянуть. Она аккуратно потянула за ручку верхнего ящика. Внутри лежали какие-то документы, квитанции за свет и тяжелая тетрадь в темной кожаной обложке.

Катя открыла ее. Это был старый гроссбух. Столбики имен, написанные каллиграфическим почерком, даты рождения... и странная колонка под названием «Дата отчуждения».

«Петров Иван — 12.05.1994».

«Сидорова Анна — 03.02.2001».

Катя быстро листала страницы, пока не дошла до самого конца. Там, на последней строчке, свежим карандашом было написано: «Воронова Екатерина — 15.06».

— О, — Катя хмыкнула, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок. — Регистрация гостей, значит? Типа гостиничной книги? Ну, Захаровна дает, педантичная старушка. А «отчуждение» — это, видимо, когда я отсюда свалю. Звучит, конечно, по-бюрократически, но логично.

Она хотела закрыть тетрадь, но в этот момент пол под ногами ощутимо дрогнул.

Бум... Бум... Бум...

Тот самый звук. Тяжелый, ленивый стук прямо из-под половиц. Катя невольно поежилась, по спине пробежали противные мурашки.

— Так, Катя, спокойно. Это просто дом старый, — прошептала она себе под нос. — Почва гуляет или крыса какая-нибудь возится.

Но стук повторился, и на этот раз он был слишком ритмичным для крысы.Она опустилась на четвереньки и плотно прижала ухо к холодным доскам. Звук шел откуда-то из района печки. Катя принялась лихорадочно шарить руками по полу, отодвинула в сторону старую дорожку, заглянула под стол — ничего.

Звук шел откуда-то снизу, прямо из-под ног. Она стала шарить руками по доскам, надеясь найти хоть какую-то щель или вход. И только когда Катя заглянула за печку и отпихнула ногой гору каких-то пыльных тряпок, она увидела в полу тяжелое железное кольцо.

Она замерла, глядя на потемневший металл. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. «Катя, остановись, — приказал здравый смысл. — Ты в чужом доме, лезешь куда не просят». Она уже почти передумала, но рука сама потянулась к кольцу. Журналистское любопытство и привычка искать во всем какой-то подвох оказались сильнее страха. «А если там просто старый хлам? Если я зря себя накрутила?» — мелькнула мысль. Она сглотнула вязкую слюну, вытерла вспотевшую ладонь о джинсы и, зажмурившись на секунду, потянула кольцо на себя.

Крышка поддалась удивительно легко.

Из черноты тянуло сыростью и сладковатой гнилью. Катя подсветила вниз телефоном. Луч выхватил хлипкую деревянную лестницу, уходящую куда-то под дом.

— Да ну нахер... — прошептала она.

Разум орал, что надо хватать сумку и валить к машине, но любопытство уже вцепилось в нее мертвой хваткой.

Катя осторожно поставила ногу на первую ступеньку и начала спускаться, подсвечивая себе фонариком на телефоне. Она ждала увидеть погреб с картошкой или банками варенья, но внизу было пусто и сухо. Пахло странно, как в цветочном магазине, где цветы стоят в воде вторую неделю.

В центре подвала стоял массивный стол, сколоченный из старых, почерневших досок. В земляном полу рядом с ним чернела дыра — глубокий, идеально круглый колодец, из которого и доносился этот жуткий ритмичный стук. Катя подошла ближе к столу, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Что это за...? — пробормотала она, направляя свет на стол.

В центре стояли стеклянные банки. Катя присмотрелась и вскрикнула, едва не выронив телефон. В мутной жидкости плавали человеческие пальцы, серые и раздутые от воды. А в отдельной плошке было что-то совсем жуткое — на дне лежал отрезанный человеческий язык. Серый, склизкий, с рваным корнем, он выглядел так, будто его выдрали плоскогубцами. Рядом были разложены детские распашонки, испачканные чем-то бурым, и тяжелые черные камни, гладкие и блестящие, будто смазанные жиром.

Катю затрясло так, что зубы начали выстукивать дробь. Горло сдавило спазмом, во рту разлилась едкая горечь — тошнота подступила к самому кадыку. Она отшатнулась, едва не задев одну из банок. Это... это логово маньяка. Настоящая скотобойня. В голове не укладывалось, как в этой «идеальной» деревне может скрываться такое. Психи. Просто банда сумасшедших маньяков.

В голове пульсировала только одна мысль: бежать. Может, вся деревня — это одна большая секта? А она сидит в подвале у их главной потрошительницы.

— Плевать на премию, — Катя лихорадочно начала карабкаться по лестнице вверх, сдирая ногти о дерево. — Я валю. Прямо сейчас. К черту все.

Она выскочила в горницу, схватила сумку и ключи. В голове билась только одна мысль: добежать до машины, пока Нина еще у соседки. Если старуха вернется раньше, Катя отсюда живой не выйдет. Она чувствовала, как Бочаровка со всеми ее идеальными заборами и неживым безмолвием сжимается вокруг нее, как удавка.

Лязг калитки ударил по ушам, как выстрел.

Катя замерла, вцепившись в ключи так, что металл больно врезался в ладонь. Старуха вернулась и паника накрыла мутной волной. Бежать через дверь? Перехватит прямо на пороге, у этой бабы плечи как у тяжеловеса. В окно? Старые рамы закрашены намертво, не выбьешь.

Она заметалась по кухне, чувствуя, как слабеют ноги. Взгляд упал на открытую крышку подвала. Проклятье, в спешке забыла закрыть! Темный зев в полу смотрел на нее, как раскрытая пасть. Катя дернулась к ней, но тяжелые шаги на крыльце обрубили надежду.

Она рухнула на табурет, дрожащими руками пододвинула к себе чашку с остывшим чаем. Схватила сушку — ту самую, каменную — и засунула в рот. Зубы едва не хрустнули. Катя принялась остервенело жевать, уставившись в клеенку. Мысли неслись вскачь: «Она увидит. Увидит подвал. Господи, она меня там и прикопает».

Дверь скрипнула.

В горницу зашла Нина Захаровна. Пахнуло дождем, навозом и той самой сладковатой гнилью из погреба. Старуха замерла на пороге, превратившись в монументальное изваяние. Она не смотрела на Катю — в эту секунду журналистка значила для нее не больше, чем навозная муха на стене. Весь ее тяжелый, давящий взгляд был направлен на разинутый зев погреба, из которого тянуло сырой землей и неживым холодом.

Катя замерла с набитым ртом. Изжога заставила ее поморщиться, кислый сок обжег гортань.

— Не закрыла, — тихо сказала Нина Захаровна. Губы ее тронула едва заметная, почти ласковая усмешка. — Какая забывчивость, Катенька. Проветриваешь?

Старуха медленно подошла к столу и присела напротив. Тяжелые руки легли на клеенку. Кожа на них была чистой, идеальной, без единого пигментного пятна, которые обычно бывают у стариков.

— Ты не бойся, — Нина Захаровна чуть наклонила голову. — То, что ты там видела — это мусор. Ошметки тех, кто непокорен был или слишком упрям. Наказать их пришлось, чтобы волю Хозяина знали.

Катя попыталась проглотить кусок сушки, но тот встал поперек горла. Она закашлялась, брызгая слюной.

— Ко... кого? — прохрипела она.

— Хозяина, — коротко бросила Нина. — Имени у него нет, да и ни к чему оно. Он здесь задолго до деревни был, до первых людей. В самом нутре земли затаился, где еловые корни в узлы вяжутся. Бабка моя его нашла, когда еще девкой была. Голод тогда стоял страшный, люди кору ели да друг дружку потихоньку. А Хозяин ей шепнул: «Прими меня — и Бочаровка больше не узнает голода». Она согласилась.

Нина посмотрела на свои руки.

— Ты видела, какие у нас люди? Красивые и крепкие: зубы белые, спины прямые, а кожа чистая даже у стариков. Болезни Бочаровку будто стороной обходят — ни рака, ни городской хвори здесь отродясь не водилось. Хозяин правит человеческую плоть так же легко, как гончар мнет сырую глину, и лепит из нее что-то почти идеальное.

— Да вы гоните! — Катя выплюнула сухую крошку. — Вы совсем тут все кукухой поехали в своей глуши? Вы же сектанты! Обычная сраная секта потрошителей!

Нина Захаровна даже бровью не повела. Ее лицо, гладкое и мертвое, напоминало маску из парафина.

— Сектанты, говоришь? — старуха коротко рассмеялась. — Называй как хочешь. Только твои ярлыки тут не работают.

— Вы маньяки! — Катя вцепилась в край стола.— Зачем вы детей калечите! Что вы с ними делаете? Лоботомию или наркотой пичкаете? Про какого-то Хозяина наплели... Да вас лечить надо! Всех! В дурку, в самую вонючую палату!

Нина Захаровна откинулась на спинку стула и посмотрела куда-то в сторону.

— Хозяин любит вкусно поесть, знаешь ли, — негромко сказала она. — А что может быть слаще души младенца, который еще и греха не знает? Я ведь только роды принимаю, Катенька. Пока ребенок на свет выходит, Хозяин уже за плечом дышит, ждет то, что ему причитается. Ему — душа, а родителям остается идеальная оболочка. Тихая, покорная, здоровая. Они не плачут, не болеют, не бунтуют. Красивые куклы.

Катя почувствовала, как по спине расползается холод. Она лихорадочно обводила взглядом кухню, выискивая пути отступления, но стены избы словно сжимались, превращаясь в капкан.

— Жители все знают, — продолжала Нина.  — Но кто захочет уйти туда, — она махнула рукой в сторону окна, в сторону «большой земли», — где гниют заживо в больницах, где старость воняет мочой и бессилием?

Старуха медленно поднялась. Ее тень накрыла Катю, став плотной и холодной.

— Хозяин не любит чужаков, но ты мне понравилась. Из тебя выйдет хорошая кукла. Бочаровка тебя больше не отпустит, Катерина. Нас никто не отпустит.

Катя вскочила, опрокинув табурет. Ключи выскользнули из рук, со звоном ударившись о пол. Она бросилась к двери, но та словно вросла в косяк. Катя дергала ручку, выла, царапала дерево ногтями.

— Выпусти! Сука старая, выпусти меня!

Она обернулась и увидела, что Нина стоит неподвижно. А из подвала начали выползать тени. Не дым, не туман — что-то плотное, пахнущее сырой землей и старой кровью. Катя почувствовала, как невидимые путы обвили ее лодыжки.

Ее потянуло назад. Катя кричала, хваталась за ножки стола, за клеенку, сдирая ее вместе с чашками.

— Нет! Пожалуйста! — визжала она, но сила была неодолимой. Ее тащило к подвалу, по доскам, прямо в раскрытую пасть Хозяина. Последнее, что она увидела — ясные, как вода в колодце, глаза Нины Захаровны, в которых не было ни капли жалости.

Потом навалилась темнота. Густая, беззвучная.

...Катя вздрогнула и открыла глаза.

Солнце ярко светило в окно горницы. Она лежала на кровати, укрытая лоскутным одеялом. Голова была легкой и непривычно пустой. Никакой изжоги. Никакого страха.

Она села, потягиваясь. Тело слушалось идеально, в суставах была приятная гибкость. Катя посмотрела на свои руки — ногти были целыми, кожа — гладкой и нежной.

— Какой странный сон... — пробормотала она, улыбаясь своему отражению в мутноватом стекле серванта.

Она подошла и посмотрела в окно.

За окном Бочаровка сияла своей чистотой. Катя смотрела, как солнечные зайчики прыгают по выбеленной раме, и довольно щурилась. Крепкие мужики чинили забор, молотки стучали сухо и деловито. Она попыталась вспомнить, как она сюда попала или чем занималась до этого утра, но в голове была пустота. Она не помнила, кто она такая, и, честно говоря, ей было глубоко плевать. Главное, она знала точно: это единственное место на земле, где она останется навсегда. Никуда не надо бежать, все было правильно.

Все было идеально.

Катя улыбнулась.

— Гарольд, — сказала она. — Гарольд Армур! — и протянула ко мне обе руки. Тонкая черная паутинка соскользнула с них, обнажая мягкие изгибы и сияющую кожу. — Гарольд!

— Вы меня знаете, — сумел я произнести. — Вы...

— Ну конечно. У меня есть твоя фотография, Гарольд — фотография пухлого голого младенца с самой очаровательной улыбкой. Это было очень давно. — Она вздохнула, и в этом вздохе слышалось целое море сожаления. — Ты изменился с тех пор, как был сделан тот снимок, но я все еще узнаю черты того малыша в твоем мужском лице.

— У вас есть мое фото, — с трудом проговорил я. — Кто...

— Кто я? — Слабая улыбка едва коснулась уголков ее чувственного рта. — Сестра твоего дорогого отца, Гарольд, твоя тетя, которую ты никогда не знал. Именно эта фотография заставила меня вернуться из Франции. Я не могла вынести мысли о том, что этот малыш остался один в мире со своим горем, а я, его единственная родня, так далеко. Я поспешила назад, а когда приехала вчера вечером, мой друг Эвери Данн сказал мне, что... что...

— Что я псих, который пытался его убить. Что я в сумасшедшем доме.

— Да, — прошептала она, и слеза задрожала в уголке ее глаза. — Я не могла в это поверить. Я тут же приехала сюда. Было поздно, и доктор Хелминг не разрешил тебя беспокоить. Но он был так добр, что предложил мне эту комнату на ночь, и... и я только что проснулась. Услышала движение в коридоре, выглянула и узнала тебя, позвала, чтобы мы могли поговорить наедине. Скажи мне, Гарольд, скажи, что это ужасное известие — неправда.

Она подошла ближе, ее аура, казалось, окутала меня почти непреодолимым очарованием. Мои руки невольно поднялись, чтобы заключить ее в объятия, и вдруг я замер. Это была Ирма Кан, вспомнил я, та самая Ирма Кан, которая...

— Я в лечебнице, — произнес я одеревеневшими губами. — Официально признан безумным.

— О! — Казалось, она почувствовала перемену во мне. — Но они могут ошибаться. Ты был в шоке от горя, не владел собой в тот момент.

Почему-то я почувствовал, что с ней что-то не так — что-то неправильное. Тлеющее пламя в ее глазах, чувственные медленные движения ее тела, то, как каждое малейшее движение выставляло напоказ новые прелести — все это не вязалось с ролью тети, взывающей к любви давно потерянного племянника. Это было скорее искусство опытной куртизанки, изощренная уловка женщины, сражающейся за то, чтобы пробудить в мужчине страсть!

— Позволь мне помочь тебе, Гарольд.

— Позвольте спросить, — процедил я сквозь сжатые губы, — не та ли самая фотография, о которой вы говорили, привела вас к моему отцу... чтобы увидеть его смерть?

— Гарольд! — Она быстро отвела глаза, но не успела скрыть внезапную вспышку испуга, ненависти и злобы, промелькнувшую в них. — Как ты мог сказать такое? Я приехала к брату, потому что наконец-то освободилась и смогла увидеться с ним после стольких лет. Его трагический конец, — ее голос сорвался, — едва не убил и меня.

Я сказал так мало, так ничтожно мало, чтобы вызвать эту вспышку!

Но она быстро оправилась. Она подошла еще ближе, так что прижалась ко мне всем телом, ее теплое дыхание щекотало мне ноздри. Ее руки скользнули вверх по моим рукам и обвили шею.

— Гарольд, — пропела она грудным голосом, — дорогой мальчик. Не отталкивай меня. Я так истосковалась по любви, по теплу родных людей.

Теперь я был уверен, что она не может быть моей тетей. И от этой уверенности мне стало только хуже. Еще мгновение... Тонкий звук донесся до меня из-за двери. Крик! Женский крик! Крик Нэн! Он повторился. Я отшвырнул Ирму от себя, увидел, как она покачнулась, увидел агонию ярости в ее глазах, и, развернувшись, вылетел из комнаты.

Далекий крик раздался снова, справа — с той лестницы, по которой Хелминг вел меня вчера — лестницы, уходящей во тьму, в лабиринт, где рыщет Шанг. Боже всемогущий! Я бросился к решетке, схватился за нее, потянул. Она распахнулась; замок так и не починили! Я понесся вниз, туда, где снова и снова раздавались крики Нэн, становясь все слабее и глуше.

ГЛАВА VII. ДНО АДА

Я будто падал в бездонный колодец тьмы, полный жутких тайн. Но где-то глубоко внизу я услышал слабый крик и в ответ — свирепое рычание. Сомнений не было: безумный великан поймал ее. Шанг схватил ее и тащит... куда?

Я достиг первой площадки, где был проход в коридор, где я впервые встретил безумца. Я остановился, прислушался. Крики, которые я слышал, доносились не снизу, не из той дальней бездны, откуда доносились другие вопли, над которыми хихикал круглолицый хозяин сумасшедшего дома. Я рванулся дальше.

Мучительные крики Нэн были уже близко. Совсем близко! Успею ли я ее спасти? Каменные ступени, по которым я летел, изгибались. Я выскочил за последний выступающий угол серого гранита... и врезался во что-то, что отбросило меня назад с огромной силой — силой моего безумного разбега! Я упал, оглушенный на мгновение, вскочил на ноги и увидел, что стальная решетка закрывает арочный проем. За ней находилась сводчатая темная камера со склизкими каменными стенами. Крики девушки, снова ставшие далекими, захлебнулись в внезапной, пугающей тишине.

Я бросился на решетку, но она была заперта. Я колотил по прутьям, что-то истошно крича, и всем телом бился о холодное железо. Пиджак слетел с плеч. Руки и лоб были разбиты в кровь, теплая струйка брызнула мне на щеку, но преграда даже не шелохнулась. В конце концов я просто вцепился в металл, глядя сквозь него безумными глазами

Вокруг расстилался сумрак — тюремный полусвет и густые тени над зловонными лужами с зеленой плесенью, покрывавшими весь пол подземелья. В темноте копошились мерзкие твари. Внезапный крик боли заставил меня вздрогнуть, сердце подскочило к горлу. Из соседней арки хлынул зловещий свет, и там... О боже! … висел обнаженный человек, чьи кончики пальцев ног едва касались пола! Корчащийся человек висел на цепях, зажатых стальными манжетами на его запястьях; он висел спиной ко мне, и по этой измученной спине багровые рубцы сочились медленными, рубиновыми каплями, стекавшими кровавыми ручейками!

Хлест! Черный, змеевидный хлыст взметнулся из-за двери и рассек эту измученную  спину. Человек снова закричал, его тело содрогнулось от такой боли, вытянутые ноги сами собой оторвались от пола. Стальные манжеты врезались в растянутые запястья, и оттуда по мускулистым рукам струились потоки крови.

Шаркающие шаги и противное чмоканье заставили меня обернуться. Уродливое существо маячило в темноте. Оно приближалось... Я видел его отчетливо.

Это был Шанг! Его крошечная голова была вытянута вперед из-за ужасного разворота огромных плеч, маленькие огоньки горели в его глазах-бусинках. Слюна капала из углов его толстогубого, похотливого рта. Его волосатая, обезьянья грудь вздымалась от безумного возбуждения, его кривые ноги шаркали по слизи, а одна рука висела свободно, такая длинная, что костяшки пальцев находились в нескольких дюймах от грязного пола. Другая... крик отчаянного протеста замер в моем сдавленном горле... другая рука обхватила талию безвольного тела, тела девушки, тела Нэн!

Она висела без сил, ее длинные волосы волочились по грязи, ее обращенные вверх глаза были открыты, но они смотрели бессмысленно в каком-то странном оцепенении крайнего ужаса. Одежда была сорвана с ее торса...

— Шанг! Шанг! О боже, Шанг! — закричал я монстру в безумной надежде, что смогу остановить его одним лишь голосом. — Шанг! — Я просунул свои ободранные руки сквозь прутья. — Не надо, Шанг, не надо!

Он шел дальше, и ни один мускул не дрогнул, показывая, что он меня слышит. Но во мне вспыхнула внезапная надежда. Он проходил совсем рядом, мои вытянутые руки потянулись к его плечу. Но не достали, самую малость не достали!

Уродливая тварь двинулась дальше. В его поросячьих глазках горел багровый огонь, а на лице горгульи застыло мерзкое предвкушение. Он уходил во тьму в абсолютной тишине. Он свернул в сторону от меня, поглощенный чернотой по ту сторону красного арочного проема, чернотой, скрывающей какую-то темную пещеру, логово, куда он затащил свою добычу. Но как раз перед тем, как он исчез, я увидел в глазах Нэн проблеск ужасного пробуждения.

Я загремел прутьями, тряс их так, словно хотел разорвать голыми руками и кричал от отчаяния . И мои крики были встречены другими воплями, пронзительными воплями запредельной агонии, ужаса за пределами понимания, пронзительными криками из черной пещеры, куда Шанг унес свою жертву.

— Гарольд! Что это, Гарольд?

Я обернулся на голос позади меня. Ирма Кан!

Ее глаза сияли.

— Почему ты убежал от меня, дорогой?

Свет сверху пробивался сквозь узоры ее кружевного наряда, подчеркивал ее чувственные изгибы, ее черную прическу.

И я вспомнил! Вспомнил женщину, которая возникла в моем дверном проеме, чей свист оторвал Шанга от моего горла. Слава богу!

Я бросился к ней, схватил за руку.

— Ирма, — закричал я. — Ирма. Свистни ему. Свистни Шангу. Он схватил девушку, Нэн! Отзови его. Скорее!

Она отстранилась от меня, сбросила мою руку. И рассмеялась мне в лицо!

— Отзови его, — пропела она. — Отзови его от той девчонки, которую ты предпочитаешь мне! Только не я, дорогой мальчик. Только не я! Зачем беспокоиться о ней, когда ты можешь получить меня?

Моя рука сжалась в кулак и поднялась над ней.

— Зови его, или я убью тебя. Я разорву тебя на части, я сделаю с тобой то, что он делает с ней.

— Ты бы ударил меня, Гарольд? — голос ее стал хриплым.

Ее руки взметнулись вверх, быстрое движение — и черное кружево соскользнуло на пол, в полумраке она предстала ослепительно прекрасной — будто вспыхнувшее белое пламя. Ее голова откинулась назад, а руки раскрылись для объятий

Я покачнулся, стены закружились вокруг меня. И внезапно я рассмеялся, закричал от смеха, от дикого смеха, который рвал мне горло, разрывал легкие. Мы были сумасшедшими! Мы все были сумасшедшими! Она, и Шанг, и Нэн, и я! Мы все были окончательно, бесповоротно безумны!

Петли взвизгнули за моей спиной и рев разъяренного животного громом отозвался в моих ушах.

Я обернулся.

Шанг вылетел через открытую решетку, его безумные глаза сверкали, огромные руки широко раскинулись. Он взревел, как дикий зверь. Страх мгновенно вытеснил мое безумие, и я пригнулся, готовясь к нападению. Но он пронесся мимо меня и бросился на женщину позади, на Ирму Кан. Я услышал ее крик, оглянувшись, увидел, как она развернулась и побежала — белая, совершенно нагая фигура — вверх по каменной лестнице. А за ней понесся волосатый гигант, безумный великан, теперь уже вдвойне обезумевший от ревности!

Они исчезли за поворотом лестницы. Но я рванул через стальные ворота, наконец-то открытые, рванул — чтобы столкнуться с Джимом Рэндом, выбегающим из красного арочного проема впереди.

— Эй!

Окровавленный хлыст взлетел вверх и с силой опустился на то место, где я только что стоял. Но я уже успел отскочить, следуя его собственному примеру, я увернулся. Он пошатнулся от силы промахнувшегося удара, моя рука молниеносно метнулась вперед и вырвала хлыст из его хватки. Он замахнулся на меня кулаком. Я парировал его хлыстом и полоснул по лицу.

Он взвизгнул, бросился на меня. Но я окончательно впал в неистовство. Память о жестокой порке, которой он меня подверг, придала мне сил, память обо всем, что он натворил. Моя рука поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, хлыст свистел в воздухе, обрушиваясь на его лицо, его плечи. Я вспомнил воющую жертву, на которой видел применение этого самого орудия, и полосовал его снова и снова. Он присел, прыгнул. Его тяжелые кулаки попадали куда-то в меня... я чувствовал их удары... но продолжал бить его хлыстом, который был его собственным оружием, бил сквозь красный туман гнева, сквозь бурлящую мглу, в которой я видел только его лицо, истекающее кровью, и черную нить моего хлыста, обвивающуюся вокруг него.

Полное истощение наконец остановило мою руку. Я посмотрел вниз на бесчувственную тушу, лежащую в грязи у моих ног, на бесформенный комок, который когда-то был Джимом Рэндом. Капля рассудка вернулась ко мне, и я содрогнулся.

Господи боже! Неужели это сделал я?

Затем мой рот горько искривился. Это была ужасная судьба, постигшая его. Но он ее заслужил. Вполне заслужил!

Я повернулся к его последней жертве. Взгляда было достаточно, чтобы понять: муки его окончены. Тот, кто висел в этих цепях, больше не почувствует боли. Он сбежал единственным верным способом: из ада безумия, от дьявола, которым был Джим Рэнд.

Но было что-то, что мне еще предстояло сделать.

Что же это? Конечно. Нэн. Нэн Холмс. Она где-то здесь. Но где?

Тихий стон ответил мне, тихий стон из темноты, где я видел арочный проем с низкой дверью. Я доплелся до нее и вошел.

Красный свет сюда не проникал. Но я мог кое-что разглядеть в сумраке... мог разглядеть бледный сверток, который шевелился. Я добрался до него, опустился на колени. Едва слышный голос простонал имя. Мое имя!

— Хэл. Спаси меня, Хэл.

И я снова стал полностью вменяемым.

— Нэн, — простонал я. — Нэн, — подхватывая ее на руки и поднимая. — Нэн! Хэл здесь. Я здесь, и я не позволю ему больше прикоснуться к тебе.

Ее рука обвила мою шею, она прижалась ко мне как маленький ребенок, пока я с трудом поднимался на ноги.

— В безопасности, Хэл. В безопасности, — прошептала она.

Она была такой легкой в моих руках и такой милой. Я повернулся, чтобы выбраться из этой пещеры. Выбраться из этой пещеры — куда? Где в этом доме была безопасность для меня... для Нэн?

Я повернулся и замер. Красный свет снаружи странно мерцал, он был ярче, чем раньше. Гнусный, едкий запах ударил мне в ноздри... резкий запах дыма. Боже милостивый! Когда я подошел к выходу из пещеры, послышался треск пламени. Я обернулся на зловещий звук. И увидел то, чего не мог заметить, что упустил в яростной схватке с Рэндом.

В пыточной стояла жаровня, котел с огнем, в котором я видел теперь разбросанные — раскаленные железки для какой чудовищной цели, я мог только гадать — и, гадая, чувствовал новое удовлетворение от наказания, которое я обрушил на Рэнда. Но теперь эта жаровня была опрокинута — вероятно, во время моей борьбы с надзирателем, — угли рассыпались по деревянному полу этой комнаты и огненное полотно уже неслось через зал. Пока я смотрел, взметнулся высокий язык пламени и лизнул висящий труп!

Это зрелище разрушило туманный план, который я строил: спрятаться с Нэн где-нибудь в этом лабиринте. Нужно уходить, уводить ее отсюда немедленно. Я бросился к входу, где стальная решетка все еще была открытой, бросился вверх по лестнице. Я должен уйти...

На верху первого пролета я свернул в тот тусклый проход, где впервые встретил Шанга. У меня мурашки побежали по коже от этого воспоминания, но я упорно шел вперед. Туннель отдавал эхом от моих неосторожных шагов, а затем внезапно другой звук заглушил их эхо. Звуки, точнее: вопли, визг, мучительный крик, вакханалия, которая была хуже всего, что я когда-либо слышал! Что-то происходило в общем зале, где собрались безумные обитатели лечебницы! Я должен узнать, что там происходит, прежде чем решусь вывести туда Нэн.

Но если я оставлю ее здесь, и она придет в себя до моего возвращения? Очнется и, испугавшись, убежит куда-нибудь, где я ее не найду. Я замер в нерешительности. И она зашевелилась у меня на руках.

— Нэн, — прошептал я. — Нэн. Ты очнулась?

— Да, Хэл, я очнулась. — Она заерзала, опустила ноги на пол, вцепилась в меня. Я чувствовал мелкую дрожь, пробегавшую по ее телу, крошечные плечи, которые красноречиво говорили о ее мучительном опыте.

Вопрос сорвался с моих губ, вопрос, который мучил меня с тех пор, как я нашел ее в той пещере.

— Нэн. Он сделал это? Шанг... успел?

Она содрогнулась.

— Нет. Слава богу, нет. Я закричала, когда поняла, где нахожусь, отбивалась от него секунду. А потом он услышал чей-то голос снаружи, зарычал и убежал. Я, кажется, упала в обморок. Но почему-то я знала, что ты рядом, что ты придешь спасти меня. Как...

— Неважно сейчас. — Слабый, едкий запах дыма напомнил мне, что нужно спешить. — Послушай, Нэн, побудь здесь минутку. Я хочу заглянуть туда.

Ее рука вцепилась в мое запястье.

— Не оставляй меня здесь, Хэл. Мне страшно. Позволь мне пойти с тобой.

— Глупости. Бояться нечего.

— Бояться нечего? — Она бросила испуганный взгляд через плечо, широко раскрытыми глазами вглядываясь в тени. — А как же Шанг!

Само это имя заставило меня содрогнуться от страха. Я подумал о ее хрупком теле в тисках монстра еще раз!

— Хорошо. Пойдем вместе. Но держись за моей спиной и будь готова бежать, когда я скажу.

Так мы и пробирались через остаток этого тусклого прохода, я впереди, она сзади, в то время как шум впереди становился все громче и громче, неистовая суматоха, похожая на безумную стаю диких зверей, сражающихся в ночи, в то время как запах гари сзади становился все сильнее и сильнее. И вот, наконец, мы подошли к обитой гвоздями двери, ведущей в адскую яму, где находились безумные создания Хелминга.

Адская яма — иначе не скажешь! Дверь была слегка приоткрыта, и звуки, доносившиеся из-за нее, превосходили все, что мог предложить ад. Сквозь грохот я различил загробный голос, который завывал: «Старая гвардия умирает, но не сдается! Вперед!». Кто-то другой бормотал снова и снова: «Летите, летите. Это конец света». Я узнал вопль головастого человечка: «Глаза, глаза! У них мои глаза. О Пресвятая Матерь, помилуй! Помилуй!». И тут, прорезая вакханалию, взвизгнула женщина, ее крик был полон бесконечного ужаса! Я заглянул за край двери...

Невозможно описать эту сцену! Огромная комната представляла собой кишащую массу гротескных фигур, кружащихся в неописуемом, бешеном шторме; кружащихся вокруг какого-то центра, ядро которого я не мог в тот момент разобрать; и оттуда этот испуганный крик раздавался снова и снова, трепещущий от ужаса. К нему присоединился другой звук — завывание разъяренного зверя, трубный боевой клич охваченной безумием гориллы.

Внезапно водоворот разорвался. Из него, будто выпущенное катапультой, вылетело иссохшее паукообразное существо и пронеслось сквозь безумную толпу. Я увидел Шанга, его длинные руки бессильно упали, завершив бросок; клыки оскалены, волосатая грудь — сплошная масса запекшейся крови. А за ним я мельком увидел белое обнаженное тело Ирмы Кан, все в кровавых полосах, вся красота исчезла с ее лица, пока из ее открытого рта вырывался крик за криком смертельного ужаса.

Ад сомкнулся вокруг них в ту же секунду. Все произошло как короткая вспышка, и безумная толпа хлынула вперед. Грохот выстрела заставил мои глаза метнуться в сторону, к лестнице. Там присел Хелминг, его лицо было землисто-серым, в руке дымился пистолет, дергаясь от очередного выстрела в неистовую массу, которая прыгала, бормоча и лепеча, вокруг Шанга и его хозяйки. Хелминг больше не хихикал, его маленькие глазки вылезали из орбит в складках жира, его крошечный рот дрожал...

Общий вопль встретил второй выстрел надзирателя, и внезапно безумная орда устремилась через зал к нему. Он повернулся, чтобы бежать. Руки, когтистые лапы потянулись к нему и схватили. Хелминг с криком рухнул под тяжестью навалившихся на него тварей.

Все случилось мгновенно. Я все еще стоял, высунувшись из-за двери, и физически не успел бы ничего сделать, даже если бы очень захотел. Теперь мои глаза вернулись к тому месту, где я видел Шанга и Ирму Кан. Они все еще были там... женщина лежала распластавшись на полу, косматый великан склонился над ней. Я бросился из своего укрытия, и Шанг поднялся мне навстречу. У меня кровь застыла в жилах. Неужели нам снова придется сражаться? Он присел, упираясь на свои кривые ноги и костяшки пальцев одной длинной руки. Его черты представляли собой ухмыляющуюся кровавую маску, из которой на меня смотрели злобные маленькие глазки, его тело было растерзано, огромные мускулы обнажены. Подойдя ближе, я услышал, как он хнычет — то ли от боли, то ли от злости. Я напрягся для его прыжка.

Но прыжка не последовало! Когда я добежал до него, он испуганно дернулся и заскулил. Его безумный взгляд был направлен не на меня, а куда-то мне за спину — туда, где на лестнице все еще бурлила толпа. Недоумевая, я наклонился к Ирме, поднял ее истекающее кровью, бесчувственное тело, повернулся обратно к двери. И осознание того, чего боялся Шанг, поразило меня!

Ибо с лестницы раздался внезапный крик безумцев. Толпа там рассыпалась и устремилась ко мне. Я увидел протянутые окровавленные когти, перепачканные кровью рты на кошмарных лицах. Я попытался броситься бегом к двери, за которой ждала Нэн, но паника охватила меня, так как я понял, что они доберутся до меня прежде, чем я достигну этого укрытия. Слабый, измученный, я пошатнулся и едва не упал, выпрямился и потащился дальше. Сквозь кружащийся, головокружительный туман я видел белое лицо Нэн, смотрящее из дверного проема, ее умоляюще протянутые руки. Я слышал ее далекий крик: «Быстрее, Хэл, быстрее!».

Ноша на моем плече весила тонну; ноги вязли и не слушались. А сзади, все громче и ближе, доносились мерзкие ругательства и звериный рев безумной толпы. Я чувствовал их горячее дыхание на затылке, их руки, дергающие меня за рукава. Я... не... успевал.

— Закрой дверь, Нэн! — крикнул я. — Закрой дверь и уходи.

Она и не подумала подчиниться, она куда-то указывала пальцем.

— Давай, Хэл! — закричала она. — Продолжай идти. Смотри!

Я посмотрел туда, куда она указывала. Искаженные яростью лица безумной толпы были уже совсем рядом. Но я также увидел огромную лохматую фигуру Шанга, бросившуюся им навстречу, увидел, как его обнаженные клыки перегрызли горло одному кричащему безумцу, увидел, как его огромные руки схватили и сломали шеи двум другим, увидел, как он поднял этих последних жертв и использовал их тела как дубинки, чтобы отбросить наступающую орду.

Я рванул вперед. Нэн была прямо передо мной. Я упал, когда добежал до нее, упал в дверь, которую она держала открытой, и смягчил падение Ирмы Кан своим телом. Сквозь закрывающуюся дверь я мельком увидел, как Шанга наконец повалили, услышал его последний вой, как ни странно, торжества, и дверь захлопнулась, скрыв это зрелище. Я услышал лязг засова, когда Нэн задвинула его.

Я выбрался из-под Ирмы и шатаясь, встал на ноги. Нэн опустилась на колени рядом с женщиной, потянулась к ее запястью. В ушах у меня шумело, грудь вздымалась, борясь за дыхание, которого я лишился после усилий, только что пережитых мною — которые закончились бы моей собственной ужасной смертью, если бы не Шанг. Я подумал о своем последнем взгляде на монстра, о его самопожертвовании, посмотрел на женщину, ради которой он принес эту жертву, и ошеломленно сравнил их двоих. Шанг был воплощением зла, рыщущим, опасным монстром, но его зло было порождено безумием. Ее грех был больше!

Нэн посмотрела на меня.

— Она умирает, Хэл.

Я быстро наклонился. На этом изувеченном лице не осталось красоты — только печать порочной жизни и глубокие морщины боли. Ее веки дрогнули и открылись, ужас вспыхнул в серых глазах, которые я в последний раз видел пылающими гнусной страстью.

Ужас вспыхнул в них и угас. Она улыбнулась, на самом деле улыбнулась. Ее окровавленные губы зашевелились, и она слабо прошептала. Я наклонился ближе.

— Поцелуй меня, Гарольд, — прошептала она. — Поцелуй меня.

Ее кровь на моих губах была соленой. Она вздрогнула, глаза ее застекленели, и жизнь покинула ее. Но на губах осталась улыбка, говорящая о том, что она умерла так же, как и жила — в порыве страсти, затмившей все остальное.

— Хэл! — голос Нэн прервал мои краткие раздумья. — Хэл. Послушай!

Я внезапно осознал гул, эхом отдающийся вокруг меня, стук кулаков по дереву.

— Нам нужно убираться отсюда, они выломают дверь через минуту.

— Господи боже! — воскликнул я. — Еще как нужно.

Я схватил ее за запястье, бросился прочь.

— Попробуем подняться наверх.

Грохот безумной орды отдавался эхом вокруг нас в проходе. И в проходе было еще кое-что: красный отблеск, треск пламени. Я внезапно понял, что за шум был у меня в ушах, почему я так отчетливо видел лицо умирающей женщины. Огонь снизу набирал силу, рвался вверх по лестнице впереди — лестнице, которая была нашим единственным путем к спасению! А сзади трещало дерево, и вой психов становился все отчетливее.

Мы сорвались на бег, забыв об усталости, пронеслись за последний поворот туннельного коридора. В его конце ревели огромные языки пламени — красное пламя с ядовито-зелеными отблесками. Сзади раздался оглушительный грохот и тяжелый топот возвестил о приближении стаи. Мы оказались в ловушке между пылающим пламенем и терзающими когтями вопящей толпы, которая наконец-то выследила нас.

ГЛАВА VIII. ИДЕАЛЬНЫЙ РАСЧЕТ

Выбора не было, совсем никакого. Лучше смерть в огне, чем то, что сделают с нами эти безумцы! Не останавливаясь в своем отчаянном беге, я сорвал с себя изодранные остатки пиджака и обмотал им голову Нэн. Затем я подхватил ее на руки; ревущий столб огня был прямо впереди, и я прыгнул в него.

Я задержал дыхание и закрыл глаза, когда зарево и жар окутали меня. Глаза были закрыты, но картина этой площадки, двух лестниц, стояла у меня перед мысленным взором. Я бросился к той, что вела наверх, почувствовал под ногами ее ступени и побежал вверх. Огонь кружился вокруг меня, опаляя волосы и обугливая кожу. Но по мере того как я бежал, жар отступал. В лицо ударила прохлада — я прорвался сквозь пламя и наконец-то смог вздохнуть.

Я открыл глаза и увидел верхний коридор, тянущийся передо мной, длинные ряды закрытых и пронумерованных дверей. Кожу пекло от ожогов, но меня захлестнула бешеная радость: я выбрался и вытащил Нэн! Я прыгнул сквозь огонь в самый последний момент, когда еще можно было спастись, и теперь ничто не могло меня остановить. Каким-то образом я выберусь отсюда и выведу Нэн. Я знал это тогда; несмотря на смертельную опасность, в которой мы все еще находились, я знал, что одержу победу.

Я опустил девушку на пол, снял пиджак с ее головы. Ее лицо, ее великолепные волосы остались нетронутыми.

— Все в порядке, Нэн? — выдохнул я.

Ее глаза светились.

— Все в порядке, Хэл. Но ты?

— Немного поджарился, но жить буду. Во мне еще много сил, и они нам понадобятся, — я усмехнулся. — За одно мы должны поблагодарить этот огонь: те ребята не смогут пройти сквозь него с этой стороны, а стальные ворота внизу удержат их с другой. Теперь у нас только одна проблема — как самим отсюда выбраться.

Она снова запаниковала.

— Но Хэл, мы не можем. Единственный путь — снова вниз. Окна здесь все зарешечены. Мы заперты. Хэл, — страх зазвенел в ее голосе, — мы в ловушке и сгорим заживо.

Этот страх передался и мне. А потом я вспомнил!

— Нет, Нэн. Окна зарешечены не все. Есть одно в той комнате, через которое мы сможем выбраться — я указал на дверь, из-за которой Ирма звала меня всего час назад.

— Ты уверен, Хэл?

— Конечно, уверен. Мы выберемся отсюда. Ничего больше с нами не случится.

Я говорил уверенно, но я ошибался. Глубоко ошибался.

Мы были в роскошно обставленной комнате, где все еще витал теплый мускусный аромат женщины, лежавшей, лишенной одежды и самой жизни, где-то внизу. Сумерки уже окрашивали окно в серый цвет, когда я поднял раму и выглянул наружу. Внизу была трава, газон, окаймленный высокой живой изгородью.Трава была залита багровым светом. Я резко отпрянул — огонь напоминал, что времени нет и комнаты внизу уже полыхают.

— Скорее, Нэн, — прохрипел я. — Мы разорвем эти простыни на полоски, сделаем веревочную лестницу и спустимся.

Она предугадала мое предложение, уже откинула шелковое покрывало и срывала с кровати белый лен. Я взял простыню, начал рвать ее... и замер: снаружи донеслись глухие удары! Нэн вздрогнула и вцепилась в мою руку.

— Что это, Хэл? Этот звук? — прошептала она.

— Похоже, какой-то бедолага застрял здесь в своей комнате. Я пойду посмотрю... а ты рви простыни.

Коридор уже был заполнен едкой дымкой, сквозь которую мерцало зловещее зарево. Стук доносился слева от меня, из крайней комнаты. Я подбежал к ней — номер был двадцать четвертый — и рванул дверь на себя. Рванул и отпрянул назад, у меня отвисла челюсть, когда я уставился на привидение внутри.

Комната закружилась вокруг меня, пол ушел из-под ног. Я подавил рвущийся крик и едва удержался на ногах. Боже правый! Этот маленький человечек, седые волосы, густые брови над глубоко посаженными мрачными глазами — это был мой отец! Папа! Великий боже! Этого не может быть! Папа, мой папа был мертв!

И снова на один ужасный миг вернулся страх, что я безумен! Безумен — вижу видения, галлюцинации, вещи, которых нет и быть не может! Затем знакомый голос прорвался в мой плывущий мозг:

— Хэл! Хэл, мальчик мой!

Хрупкие руки отца потянулись ко мне.

У меня сердце разрывалось при виде его измученного лица, каким старым он стал.

— Хэл! Этого не может быть.

Сзади бушевало пламя, вокруг нас кружился черный дым. Но я этого не замечал.

— Это я! — закричал я. — Это я, Хэл, папа!

Его лицо на мгновение просветлело и тут же померкло. Он начал падать, но я успел его подхватить и закинул себе на плечо.

— Быстрее, Хэл, быстрее! — голос Нэн звал из комнаты, где был единственный выход. — Огонь...

— Иду! — прохрипел я и зашагал на голос.

— Хэл! Сюда!

Дымовая завеса в коридоре была теперь плотной и непроницаемой. Задыхаясь, кашляя, я ввалился в комнату и услышал, как за мной хлопнула дверь. Свежий воздух из окна привел меня в чувство.

— У меня готова веревка, привязана и проверена, — сказала Нэн мне на ухо. Я увидел, что так оно и есть: она придвинула кровать к окну и привязала длинную ленту из разорванных простыней к одному из ее столбиков.

— Хорошо, дорогая. Спускайся, а я спущу тебе папу.

— Папу? — голос ее сорвался от удивления.

— Да. Моего отца. Они сказали мне, что он мертв! Но быстрее.

Я присел за живой изгородью, тянувшейся вдоль какой-то улицы, растирая старые руки отца, который лежал на траве без чувств. Нэн сидела рядом со мной, тоже пригнувшись. За нашими спинами царил хаос: безумные вопли и звериный вой доносились из лечебницы, из которой мы сбежали. В мрачном силуэте здания зияли полыхающие окна, перечеркнутые черными прутьями решеток. Над нами высилась огромная арка моста, которую я сразу узнал. Это был мост Хелл-Гейт!

— Мы в Астории, Нэн, — пробормотал я. — В Астории.

— Да, — сказала она. — Я знаю. О Хэл, он не...?

— Нет. Просто обморок. Он придет в себя.

Послышались тяжелые шаги. Я выглянул сквозь ветки и увидел медные пуговицы и синий мундир полицейского. Он на ходу доставал пистолет; лицо его было белым от ужаса, когда он бежал к сумасшедшему дому, где разверзся сущий ад. Я уже хотел было окликнуть его, но вовремя прикусил язык.

Боже милостивый! Я — беглый псих, вырвавшийся из места, где мои собратья по несчастью терзают своих надзирателей, — и я чуть было не позвал стража порядка! Сделай я это, и мы с Нэн и отцом снова стали бы узниками, запутавшимися в бесконечных сетях судебной волокиты! Я содрогнулся. Никогда больше я не окажусь за стальной решеткой — никогда.

Вдалеке завыла пожарная сирена.

Новый страх сковал меня — страх преследуемого зверя. Мы были изгоями и каждый встречный был нам врагом.

— Хэл, — прошептала Нэн. — Он совсем холодный. Боюсь, как бы...

За моей спиной послышался звон разбитого стекла — офицер выбивал окно, чтобы попасть внутрь. Нужно уходить, нужно найти укрытие для отца и Нэн... но где? Во всем Нью-Йорке... и тут меня осенило... во всем Нью-Йорке было лишь одно надежное пристанище для нас — старый особняк Арморов на Пятой авеню.

Второй полицейский пробежал по освещенной пожаром лужайке. Сирены и звон колоколов были уже совсем близко. Нужно действовать сейчас, пока эта территория не заполнилась людьми, пока нас не нашли под этим кустом. Но как... как добраться до спасительного дома через весь Квинс, через длинный мост, который станет неизбежной ловушкой?

На улице взвизгнули тормоза, зашуршали шины. Я снова глянул сквозь листву. Остановилось такси; водитель высунулся из окна, с любопытством глядя на пылающее здание, стоявшее в глубине сада.

Это не был осознанный план, заставивший меня вскочить на ноги, перемахнуть через изгородь, броситься через тротуар и вцепиться руками в горло испуганного таксиста прежде, чем он успел издать хоть звук. Он не успел закричать — но паника и ужас в его выпученных глазах запечатлелись в моей памяти навечно. Я приложил его головой о стальную стойку машины. Он обмяк, я вытащил его из-за руля, перебросил через изгородь и через секунду сам скрылся в тени. Секунды потребовались для этого отчаянного поступка! Бедный парень — должно быть, теперь он просыпается по ночам, видя, как из темноты на него прыгает маньяк с диким взглядом и лицом убийцы...

— Беги к машине, Нэн! — скомандовал я, срывая с него фуражку и куртку. — Беги!

Она подчинилась, и я последовал за ней, на ходу натягивая чужую одежду. Отец все еще был без сознания у меня на руках. Я уложил его на заднее сиденье, а затем сам оказался за рулем, мотор взревел и такси покатилось прочь от пылающего пожарища, где мы все столько вытерпели.

Если захват машины был вспышкой, когда время замерло, то последовавшая за этим поездка показалась бесконечной медленной пыткой. Я не смел превышать скорость, не смел нарушать правила; каждый красный свет горел для меня предупреждением об опасности, каждый полицейский казался угрозой. Но я знал, что там, в темноте салона, лежит мой отец, вернувшийся из царства мертвых и девушка, которую я люблю!

Наконец слева показался парк. Темные фасады мелькали мимо, и вот он — приземистый особняк с красными фронтонами, где я родился. Дом! Но я охнул, и кровь моя снова застыла в жилах — из верхнего окна, широкого и арочного, лился желтый свет! Я застонал. В доме кто-то был! Кто-то сидел в гостиной наверху! Боже! Неужели это еще не конец? Неужели полиция уже ждет нас здесь, разгадав мои планы?

На тротуаре были люди, мимо прополз автобус. Медлить было нельзя — на этой авеню таксистам парковаться запрещено. Я заприметил проезд в высокой ограде, где дорожка сворачивала к парадному крыльцу. Я свернул туда, проехал по старой дорожке к задней части дома, заглушив двигатель до едва слышного шепота. Конюшни все еще стояли там, заброшенные уже много лет.

Как же я благодарил отца за то, что он не поддался моим уговорам снести их и продать бесполезную землю. «Сделаешь это после моей смерти, Хэл, — говорил он. — Все было так, когда я привез сюда твою мать, и так оно и останется, пока я не воссоединюсь с ней». Теперь, в час нужды, полуразрушенный сарай стал убежищем для машины и ее драгоценного груза.

Я выбрался из машины и заглянул назад. Папа, казалось, спал, так тихо он лежал, положив голову на колени Нэн.

— Побудь здесь минуту, дорогая, — прошептал я. — Я хочу разведать обстановку, прежде чем вести вас в дом.

Что-то в моем тоне, должно быть, напугало ее, хотя я старался говорить спокойно.

— Хэл. Что-то не так?

— Нет, — солгал я. — Просто хочу подстраховаться. Сейчас нельзя рисковать. Будь умницей, подожди здесь тихонько, пока я тебя не позову.

Я отвернулся, и воспоминания детства нахлынули на меня. В углу здания была водосточная труба, выступ крыши кладовой и колонна, по которой можно было взобраться. Я бесшумно лез вверх. Точно так же, как много лет назад, совершая свои мальчишеские вылазки. Но сегодня в моих жилах пульсировал не азарт, а только страх. Страх за отца и за Нэн.

Окно в мою старую комнату заскрипело лишь слегка, когда я поднял его, но это заставило мое сердце подпрыгнуть к горлу. Я замер, прислушиваясь. До меня донесся отдаленный гул голосов, но никаких признаков того, что меня услышали. Я перелез через подоконник в темноту.

В сумраке вырисовывались белые очертания. На миг я вздрогнул, но тут же понял, что это мебель, укрытая чехлами от пыли. Я знал здесь каждый дюйм, каждую скрипучую половицу. Нужно было иметь очень острый слух, чтобы заметить мое присутствие, когда я пробирался через знакомые комнаты.

Теперь я был в темном коридоре, крался к тому месту, где полоска света по краям задернутых портьер указывала на занятую комнату. Я подошел достаточно близко, чтобы услышать звон бокалов и тост, произнесенный маслянистым, ненавистным голосом Эвери Данна:

— За состояние Армуров, дорогой мой друг. Да будем мы управлять им долго и успешно.

Ему ответил другой голос, который я часто слышал в этом доме — дрожащий, старческий голос Карла Хумпердинка! Боже правый!

— Я... я не знаю, стоит ли мне пить за это. Когда я увидел мальчика сегодня утром, у меня сердце екнуло. Такой славный юноша...

— Замолчи! — властный окрик Данна прервал жалобные причитания старика. — Хватит. Ты в этом деле завяз слишком глубоко, чтобы поворачивать назад. Ты это начал, ты и закончишь. Трусить надо было в самом начале.

Хампердинк застонал.

— Да. Да, я знаю. Но когда ты пришел ко мне и стал угрожать тем старым проступком, который, как я думал, надежно спрятан... я потерял голову. Я был стар, я знал, что позор разоблачения убьет меня. Я проявил слабость, а ты хитро заманил меня в сети. Ты говорил, что тебе нужна лишь внутренняя информация о семьях, чьим адвокатом я был. Я не знал, что это приведет к... твоим дьявольским козням. Двое прекрасных молодых людей сошли с ума, — на этих словах я вскинул голову, — мой старейший друг убит...

— Не убит, — вкрадчиво вставил Данн. — Не убит. Старик Армор все еще жив... Признаюсь, мне не по душе мысли об электрическом стуле, который в этой стране приберегли для... убийц.

Я услышал, как перевернулся стул, когда старик вскочил на ноги.

— Все еще жив! — пролепетал он. — Боже мой! Где... где он?

Данн рассмеялся.

— Там же, где и его сын, и другая ваша подопечная, Нэнси Холмс.

Я стиснул зубы, и перед глазами снова поплыл кровавый туман. Значит, Нэн тоже стала их жертвой, она была в здравом уме, так же как и я! Но я не шелохнулся. Я хотел услышать больше.

— Фальшивая перегородка в моей каюте на яхте Армора, лодка, уходящая в ночи от причала в Саунде — и дело сделано. Садись, старый дурак, и пей. По крайней мере, это не на твоей совести.

Старик жадно выпил. Язык у Хумпердинка стал заплетаться.

— Не на моей совести. Нет. И Хэл... тоже не на моей совести. Он... он ведь действительно сумасшедший? — В вопросе слышалась умоляющая нота. — Он ведь напал на тебя в офисе, у него были галлюцинации. Псих... как есть псих.

— Нет. — Тон Данна внезапно стал хвастливым. — Нет, тогда он не был сумасшедшим!

— Не был! Но как это возможно? Ведь он стоял с ножом в руке, когда ворвался твой клерк.

— Конечно, стоял. Но это была моя ловушка.

Я придвинулся ближе, кровь стучала в висках. Значит, та безумная сцена в его офисе была подстроена!

— Эта сценка была моим шедевром. Я должен рассказать тебе о ней, мой почтенный старец. Видишь ли, — продолжал он, — у меня есть двое людей, которым я доверяю абсолютно: Хассим, индийский разбойник, и Абдул. Когда молодой Армор ворвался в мой кабинет — а я знал, что он так и сделает, — Хассим уже стоял за боковой дверью. В нужный момент я подал ему знак, и он крикнул: «Хэл! Хэл Армор! Берегись!» Видел бы ты лицо парня в этот миг. Я чуть не рассмеялся ему в глаза.

— Да, да. Но что произошло потом?

— Хассим захрипел, а потом закричал о помощи. Армор бросился к двери, распахнул ее. Все вышло в точности так, как я и рассчитывал, исходя из твоих рассказов о его характере. Хассим повернулся спиной. Он вцепился руками в собственное горло, а огромное зеркало на противоположной стене, которое визуально удлиняет комнату, отразило его так, что Армору показалось, будто двое мужчин борются.

— Неужели он не увидел отражение дверного проема, в котором стоял?

— Зеркало было слегка наклонено, чтобы этого избежать. К тому же у него было время лишь мельком увидеть якобы драку, прежде чем я метнул нож мимо его головы прямо в пузырь с красными чернилами, который Хассим спрятал под курткой на спине. Это заставило Армора обернуться, и он увидел второй нож в моей руке. Он бросился на меня, и в этот самый миг Хассим нажал рычаг, поворачивающий секцию стены, так что дверь скрылась, а стена оказалась сплошь заставлена книжными полками. После этого у Хассима было полно времени, чтобы изменить обстановку в той комнате так, чтобы она совершенно не походила на то, что видел Армор. Все дело в безупречном расчете времени, мой дорогой. Безупречном расчете. Когда юноша выхватил у меня нож, появился Абдул, совершенно голый, и выкрикнул какую-то бессмыслицу. Армор метнулся к нему, а я вырубил его пресс-папье, которое было наготове у меня под рукой. Все было на удивление просто.

— Но откуда взялся Абдул? Неужели ты доверил тайну всем своим сотрудникам?

— Как бы не так. Дверь в мою приемную расположена между двумя большими колоннами. Одна из них настоящая. Другая — полая, с потайным входом в мой кабинет. Я держу там этого черного малого на случай неприятностей. Он выскочил оттуда, сделал свое дело и юркнул назад прежде, чем вошел Барклай. Никто его не видел.

Я почувствовал, как каменеют челюсти, как горячая кровь приливает к голове. Дьявол, сущий дьявол! Холодно, расчетливо он задумал лишить меня рассудка в глазах всего мира и моих собственных. Кулаки сжались, мышцы ног напряглись для прыжка. Но старый адвокат снова заговорил. Возможно, будут еще разоблачения. Я сдержался.

— Теперь я понимаю, как это было сделано, — в голосе старика слышался трепет и страх. — Этот хитроумный план заставил его самого подтвердить свое безумие. С девчонкой, конечно, было проще. Она была так подавлена смертью матери, так растеряна, что было легко получить заключение о ее меланхолии. Но ведь бывают государственные инспекции. А если кто-то из них, или оба, окажутся здоровыми?

Данн коротко рассмеялся.

— К тому времени, когда придет проверка, они и впрямь лишатся рассудка. Предоставь это Ирме — и ее очаровательному питомцу Шангу. Моя дорогая сообщница не только великолепная актриса — что она и доказала, втершись в доверие к старшему Армору, используя твои сведения, чтобы выдать себя за его давно потерянную сестру. Она еще и мастер своего дела. Удивительно наблюдать за ее работой. С помощью этого безмозглого гиганта она играет на чувствах своих жертв — на самых сильных чувствах, какие только есть у человека: на страсти и на ужасе, пока их разум не погрузится в вечную тьму. Что касается девчонки — один взгляд на лицо Шанга, когда он подползает к ней в темноте; одно прикосновение его волосатых лап...

С меня было довольно!

— Ах ты дьявол! — закричал я и вылетел из-за портьер.

Я увидел испуганное, застывшее лицо Хампердинка, раскрасневшееся от выпивки, увидел раскосую физиономию Данна. Я прыгнул на евразийца.

— Как тебе такой расчет? — заорал я, и мой кулак врезался в его тонкий нос. — А этот? — Следующий удар превратил его разинутый рот в кровавое месиво.

Он отлетел и рухнул на диван. Я резко повернулся к адвокату.

— А что до тебя...

Он попятился, его лицо стало мертвенно-бледным. Но слова застряли у меня в горле не от ужаса в его мутных глазах, а от огромной черной тени, возникшей за его спиной. Тот самый негр, которого я уже видел; теперь он был одет, но в руках держал все тот же пистолет, наставленный на меня. Его губы обнажили сверкающие, подпиленные зубы, я увидел, как его палец напрягся на спусковом крючке...

Что-то белое мелькнуло в проеме портьер, ударило негра по локтю как раз в тот миг, когда раздался выстрел. Крик резанул мне слух, я метнулся через комнату и успел ударить негра в лицо прежде, чем он выстрелил снова. Мы сплелись в яростной схватке: трещала мебель, сыпались удары, рука ныла от боли в разбитых костяшках, когда я молотил по его голове, твердой как камень.

— Хэл! — крикнул кто-то. — В живот, Хэл! Бей в живот!

Я сменил направление удара и вогнал кулак в мягкое брюхо противника. Он обмяк, точно проткнутый шар, и повалился на пол, корчась от боли.

— Молодец, Хэл.

Я обернулся.

Папа! Мой старик отец стоял в дверях, и на его лице играла усталая улыбка. Он обнимал Нэн, на чьем лице смешались слезы и радость.

— Папа! Это ты...?

— Бросил свою лучшую севрскую вазу, что стояла в холле? Нет. Это сделала эта золотоволосая леди. Я пришел в себя там, внизу. Она рассказала, где мы и что ты пошел в дом. Она была уверена, что случится беда, но боялась оставить меня. Я вспомнил про сломанный замок на окне внизу. Мы вошли в дом, услышали твои крики. Девушка побежала вперед. А я подоспел слишком поздно, чтобы спасти свою вазу, — его старые глаза лукаво блеснули.

— Дорогой папа. Все еще в строю. И Нэн. Моя чудесная девочка.

Я направился к ним. Стон с пола отвлек меня. Я посмотрел вниз и увидел, что старый Хумпердинк испускает последний вздох. Пуля, предназначавшаяся мне, нашла свою цель в нем. Я прикрыл это зрелище собой, чтобы отец не видел.

— Нэн. В нише за тобой телефон. Тебе лучше вызвать полицию.

— Полицию! — я увидел, как страх в последний раз — надеюсь, в самый последний — мелькнул в ее глазах. — Но...

— Нет, — мягко сказал я, подходя к ней. — Нет! Теперь мне нечего бояться. Здесь есть доказательства того, что я в своем уме — в абсолютно здравом уме. А вот и еще одно доказательство.

Я обхватил ее, притянул к себе и наконец поцеловал.

— Я бы сказал, что ты в своем уме, — услышал я смешок отца. — Даже слишком, черт бы тебя побрал.

Так что, как выяснилось, я не был сумасшедшим. По крайней мере, не настолько, чтобы меня заперли в дурке. И вы, я уверен, тоже. Но вы уверены, абсолютно уверены, что с вами этого никогда не случится?

Подумайте об этом сегодня вечером, когда погаснет свет и вы будете всматриваться в темноту, где, возможно, притаилось нечто безликое, чьи когтистые лапы бесшумно тянутся к вашему горлу.