KikimoraTales

Помню, было мне лет пять, сморило меня на старом продавленном диване в зале. Просыпаюсь от того, что надо мной нависает туша. Артем где-то надыбал дурацкую резиновую маску: рога, прыщавая рожа со складками, пасть оскаленная в жуткой ухмылке, ну полный фарш. Только до меня не сразу дошло, что это брат, пока он не зашелся своим дебильным смехом. Но тогда я уже успел обмочить штаны. Поздно было дергаться — организм сработал быстрее мозга.

Хуже стало, когда мы уехали из Прокопьевска. Новый дом оказался тесной картонной коробкой, и меня с братом заселили в одну комнату. Мне-то ладно, тогда мне было семь лет, и я любил этого придурка той слепой детской любовью, на которую способны только такие мелкие сопляки. Артемка-то, если не измывался надо мной, был нормальным братом. Помню, как-то раз ему в пачке с жвачкой попалась редкая наклейка с хоккеистом ЦСКА, так он мне ее просто так отдал, потому что знал, что я тогда от них тащился.

Но вот эта общая комната Артема сильно подкосила. У него как раз начался тот самый возраст, когда голос ломается и дает петуха, а сам он часами торчит в запертой ванной, разглядывая в зеркале три волосины на подбородке и… ну, сами знаете, подростковые дела, все через это проходили. Ночи превратились в сущий ад. К матери за помощью идти было без толку. Она тогда постоянно болела, ходила по квартире бледная, замученная, с затравленным взглядом. К тому же они с отцом вечно о чем-то шептались на кухне за закрытой дверью, будто боялись, что их услышат. Лезть к ним с детскими страхами было себе дороже, можно было и по шее огрести.

Так мы и остались с Артемкой один на один в нашей каморке. Смотреть там было не на что: узкая длинная комната, две скрипучие железные кровати и старый пластиковый ящик из-под пива вместо тумбочки, на котором стоял ночник. За окном маячил полусухой тополь — «хренодерево», как звал его брат, — разбитый в крошку тротуар и ржавая, вросшая в землю дедовская «копейка» на кирпичах, прямо у самой кромки леса. Фонарей на нашей окраине отродясь не было, так что по ночам в комнате стоял кромешный мрак.

Вот тогда Артем и начинал задвигать всякую херню, которую вычитывал в газетенках вроде «Аномальных новостей».

— Слышь, Сеня, пацаны в школе говорили, что когда под наш дом котлован рыли, то целую гору костей нашли, — шептал он, брызгая слюной мне прямо в лицо. — Мол, тут в гражданскую расстрелы были, белые красных пачками валили, а некоторых вообще живьем закапывали.

У меня от его басен дыхание перехватывало, сердце колотилось в горле так, что тошнота подкатывала. А Артем покрутится на своей скрипучей кровати, поржет своим противным смешком и бросит:

— Да ладно тебе, Сеня, хорош сопли жевать, я ж прикалываюсь.

Вроде и жалел меня потом, по лицу было видно, что не со зла, но на следующую ночь все повторялось. Память у него, что ли, отшибало. Сам-то он засыпал через пять минут, а я оставался один на один со всякими чертями, открытыми порталами в ад и прочей паранормальной залупой, которую его воспаленный мозг рождал за день.

Дни были не лучше ночей.

Соседей — раз-два и обчелся, и ни у кого не было детей. Вокруг жили либо старики, либо взрослые, которым до меня не было никакого дела.

Так я и существовал: нескончаемые унылые дни и бесконечные бессонные ночи. Паршивое было лето, худшее в моей жизни, а впереди маячила только новая школа по осени, где меня явно никто не ждал. Вот от этой скуки я и полез в подвал примерно через неделю после переезда. Коробки наши так никто и не распаковал — родителям вообще на все было насрать в то лето, — и я надеялся откопать среди шмоток своего старого плюшевого медведя.

Мишка мой, которого я звал Кузей, знавал лучшие времена. За шесть лет жесткой эксплуатации он облысел до состояния колена, на нем не осталось ни единого лоскута шерсти и воняло от него старым поролоном. Я только-только отвык таскать его за собой повсюду. Знал, конечно, что если Артем увидит за этим делом, то припоминать будет до самой старости — он надо мной из-за этого медведя уже год глумился, — но когда на душе паршиво, тут не до гордости.

Я только выудил Кузю из коробки со старым конструктором и армейскими солдатиками брата, как заметил за трубой отопительного котла какой-то грязный сверток. Торчать в подвале лишнюю минуту не хотелось: тянуло сырой землей, плесенью и мышами, а свет, падающий через узкие грязные окошки под потолком, был какого-то болотного, мутно-зеленого цвета, словно вода в тухлом пруду, где и ноги мыть побрезгуешь. Но я все равно потащил медведя к котлу.

Сверток кто-то затолкал туда на совесть. Когда я его рванул, внутри что-то сухо звякнуло, и я шлепнулся задницей прямо на земляной пол. Поднялся, отряхнул штаны, забыв на секунду про мишку. Присел на корточки, чтобы рассмотреть находку. Это была куча масляных, прокопченных тряпок, намертво перевязанных грубой бечевкой.

Я расковырял узел и потянул за конец веревки. Тряпки немного разошлись, и по полу с глухим стуком раскатились здоровенные ржавые металлические штыри, у каждого на конце толстая круглая шляпка. Я развернул тряпки до конца, и следом показался старый хирургический скальпель, огромный молоток с деревянной рукояткой, засаленный тесак и на самом дне — комплект столовых приборов с пожелтевшими костяными ручками.

Я протянул руку и поднял тяжелую вилку.

И тут за спиной скрипнула старая деревянная ступенька.

— Мать тебе башку оторвет, — раздался голос Артема.

Я дернулся от неожиданности и покосился назад. Брат стоял на нижней ступеньке нашей хлипкой лестницы без перил. Тут-то я и вспомнил, как мать строго-настрого запретила мне совать нос в подвал. Пол тут был земляной, утоптанный до состояния бетона, и мама сказала, что мы нанесем грязи в дом.

— Не оторвет, если ты рот не раскроешь, — буркнул я, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Ты еще и в котел полез, — ухмыльнулся Артем.

— Ничего я не полез.

— Ага, рассказывай.

Он подошел ко мне и сел рядом на корточки. Я посмотрел на него и только вздохнул. Будем честны: пацан из меня был так себе, явно не мечта маминой подруги. Худой заморыш в очках с такими толстыми линзами, что Артем как-то в солнечный день пытался выжигать ими муравьев на крыльце. Подкидыш, так меня мать иногда звала, когда злилась, потому что в нашей породе таких задохликов отродясь не было.

А вот брат уродился белобрысым, видным, плечи уже в ширь пошли. Из тех пацанов, с которыми все хотят сидеть за одним столом в школьной столовке, шустрый, компанейский, способный на широкие жесты. Вот и сейчас он хлопнул меня по плечу своей тяжелой ладонью.

— Нифига себе, вот это жесть... Интересно, сколько тут это пролежало?

— Не знаю, — выдавил я, а сам вспомнил, как хозяин дома говорил отцу, что избе этой скоро стукнет лет сто пятьдесят. «И с тех пор тут ни хера не делалось», — проворчал тогда отец себе под нос.

Артем потянулся к одному из железных штырей, повертел ржавую железяку в пальцах и бросил обратно на землю.

— Хрен пойми что, — резюмировал он.

— Ты же не сдашь меня матери?

— Не-а, — он на секунду задумался, глядя на меня своими светлыми глазами. — Хотя я могу этим скальпелем вскрыть твоего Кузю. Посмотреть, что у него внутри.

Он зловеще посмотрел на меня, а потом снова заржал и отвесил мне легкий подзатыльник.

— Веди себя правильно, малой, и все будет ровно.

Через минуту наверху с грохотом захлопнулась дверь подвала.

Я так сильно сжимал ржавую вилку, что металл стал горячим от моей ладони. В голове как-то странно зашумело, и я просто выронил ее на пол. Потом кое-как завернул все это добро обратно в тряпки и засунул глубоко под котел.

Когда я поднялся наверх, мне показалось, что я напрочь забыл про этот сверток. Но это была чушь. Мозгами-то я давно задвинул его подальше, а вот внутри так ничего и не отпустил. Знаете, как мебель в комнате: ты выключаешь свет, ничего не видишь, но все равно помнишь, что шкаф и стол стоят там, в темноте.

Вот и сверток никуда не делся. Я не думал о нем постоянно, но все время помнил, что он существует. И всю долгую ночь, пока на соседней кровати храпел Артемка. И весь следующий день. И еще одну ночь. Так что я даже не удивился, когда на следующий день после обеда мои ноги сами понесли меня по ступенькам в подвал. Никто не видел, как я протащил грязные тряпки к себе в комнату. Никто не видел, как я засунул их под кровать. Мать к тому времени опять наплакалась перед телевизором и вырубилась (она думала, я не замечаю ее шмыганья, но я-то не слепой), а отец торчал на работе. Где шлялся Артем — один бог знает.

Потом началась учеба. Мать стала реветь реже, ну или делала это, пока нас не было дома. Родители вообще почти не разговаривали, только за ужином отец вяло спрашивал Артема, как там дела в секции самбо. А по ночам брат снова принимался за свое. Стоило выключить свет, как он начинал возиться на своей кровати в полуметре от моей.

— А-а-а, — хрипел он, словно его душили, — у-у-у… Сеня, когда упырь закончит со мной, он придет за твоей жопой!

Я прижимал к себе лысого Кузю, шептал ему, чтобы не боялся, а Артемка опять заходился своим дурацким смехом сумасшедшего ученого.

— Да ладно, Сенька, хорош трястись, я ж любя.

А через пару ночей он выдал:

— Слышь, Сень, а ты в призраков веришь? Дому-то нашему сто лет, тут небось куча народу ласты склеила.

Я промолчал, но думал об этом всю неделю. В школе Артем быстро оброс друзьями и вечерами где-то шлялся, так что времени на размышления у меня было навалом.

Я даже у отца как-то спросил за ужином.

— Не будь дураком, Семен, — отмахнулся отец, даже не глянув на меня. — Нет никаких призраков, это сказки для дебилов. Иди погуляй что-ли, не до тебя сейчас.

Короче, всерьез в призраков я не верил. Но мне казалось, что все немного сложнее. Они вроде как персонажи из книжки — просто так ты их не встретишь, но они вроде как есть. Я думал, что если кто и остается после смерти, то это от жуткого голода или зависти. Ну, типа, не успели получить при жизни то, чего очень хотелось, вот и сидят на этом свете. Ну а зачем еще торчать на каком-нибудь старом кладбище, если можно уйти в рай? Вот эту всю тему я и вывалил Артему через пару ночей, когда в голове все улеглось.

— От голода? — Артемка аж поперхнулся. — Бля, Сеня, ну ты и тормоз, такую фигню сморозить.

Он начал прыгать на кровати и выть, как полоумный:

— О-о-о-о, я призрак деда Пахома, дайте мне котлету! О-о-о-о, налейте мне борща!

Я пытался сказать, что имел в виду совсем другое, но никак не мог подобрать нужных слов. Пацан еще, что с меня взять.

— Слышь, Сеня, — отрезал брат, перестав ржать, — не позорь меня, не рассказывай этот бред никому в школе. И медведя своего дурацкого выкинь наконец, мне уже стыдно, что ты мой брат.

Я знал, что он просто дурачится, Артем вечно подкалывал меня, но за Кузю мне все равно было обидно.

— Не плачь, Кузь, — прошептал я мишке в ухо, когда брат отвернулся к стене. — Он дурак, не со зла это.

Через несколько дней Артем пришел из школы сам не свой. Я сначала не придал этому значения, потому что день с утра не заладился. За завтраком мы подслушали, как отец тихо говорил матери, что заберет ее машину сегодня, как и договаривались. Мать ответила так тихо, что мы ни слова не разобрали, а отец вдруг рявкнул на весь дом: «Да ради бога, Марина, полстраны без машин живут и не дохнут!» Он с грохотом вылетел за дверь, мать ушла в спальню и больше не показывалась. Мы с братом сидели молча, только Артем наорал на меня, что я вечно копаюсь со своим портфелем. Короче, я знал, что он на взводе, так что его кислая рожа после тренировки меня не удивила.

Но дело оказалось совсем в другом. Стоило выключить свет и дождаться, пока родители затихнут, как он спросил:

— Слышь, Сень, а где тот сверток с железками?

— Какой сверток? — соврал я, а у самого сердце екнуло.

— Ну, тот хлам ржавый, что ты в подвале откопал летом, — проворчал он.

Тут я и вспомнил, что сверток-то лежит прямо под моей кроватью. Вот же придурок, подумал я про себя. Хотел уже сказать, что перепрятал, но передумал.

Я помолчал немного и буркнул:

— Хрен знает. Пропал куда-то.

— Да я сам сегодня в подвал лазил, — тихо сказал Артем. — Нету его там.

— Ну и что?

— Стремно мне как-то, вот что.

— С чего вдруг?

Артем долго молчал. На улице проехала машина, фары мазнули по стенам нашей каморки. Тень от сухого тополя плясала на потолке, как скелет, а потом темнота снова все поглотила.

— Я сегодня в школе с пацаном одним разговорился, — тихо выдавил брат. — Сказал ему, где мы живем. А он как вытаращит глаза: «Да ладно? В доме сумасшедшего кузнеца?» Я спрашиваю: «Какого еще кузнеца?» А он говорит: «Ты серьезно? Про сумасшедшего кузнеца у нас на районе каждый знает».

— Я не знаю, — сказал я.

— Ну и я не знал, — Артем вздохнул, натянув одеяло до самого подбородка. — А пацан этот мне все и рассказал. Спрашивает: «Ты замечал, что на вашей окраине детей вообще нет?» И знаешь, Сеня, ведь он прав. Нет тут никого.

И тут меня словно обухом по голове ударило. Точно же. Знаете, бывают такие картинки из кучи цветных пятен: смотришь на нее, глаза ломаешь — ни хера не видно, а потом повернешь под нужным углом и — оп-ля! — вылазит рисунок. И ты его уже развидеть не можешь. Я вспомнил наших соседей: худого мужика, который вечно копался в полуразобранной легковушке, и его жирную бабу. Оба не старые, лет по тридцать пять, но детей у них не было. Помню, как они стояли у забора, когда мы разгружали вещи, а мать еще так с надеждой спросила, есть ли у них дети нашего возраста. А они только заржали как-то нехорошо. Мол, кто ж в такое место детей повезет?

И помогать нам никто не пришел, хотя когда люди переезжают, соседи обычно помогают. Мы-то часто мотались по съемным квартирам, я знаю. Отец тогда упарился, таская коробки, обернулся к ним и зло так, с издевкой спросил: «Что, нравится зрелище?» Мать тогда сильно расстроилась, у нее аж лицо пошло пятнами. Когда зашли в дом, она зашипела на него на кухне, как кошка перед дракой: «Да когда ты уже свой рот закроешь? Если бы ты его вовремя закрывал, мы бы сейчас в этой жопе не сидели!»

Но это все неважно, ладно. Главное — Артем был прав. Ни одного ребенка в округе.

— Вот видишь, — прошептал брат. — И все из-за этого сумасшедшего кузнеца.

— Так тут же бабка какая-то жила, — вспомнил я. — Мы ж ее в первый день видели, ее в дом престарелых увозили.

— Да не про нее речь, дурак. Это было лет сто назад, когда тут кругом одни поля были, а до ближайшей избы километра два.

Мне эта тема вообще перестала нравиться. И в комнате словно еще сильнее потемнело. Обычно как: выключишь свет, глаза привыкают, и все становится такого дымчатого, сероватого цвета. А тут ночь была такой темной, что казалось, будто она давит на глаза.

— Короче, — продолжал Артем, — жил этот сумасшедший тут с матерью, а как она преставилась, остался один. Лет сорок ему было. Кузнецом работал соответственно. И вот я пацану этому про железки наши рассказал.

— Это я их нашел, — буркнул я из-под одеяла.

— Да пофиг, Сень. Главное — когда я про эти штуки заикнулся, у пацана аж глаза из орбит полезли. «Да ну на хер, — говорит. — Быть не может. Зуб даешь?»

Артем замолчал, чтобы перевести дух, и в этой тишине я услышал сухой металлический звук — ширк-ширк. Будто две железяки друг об друга потерлись. Тут-то я и просек, что брат задумал. Он просто брал меня «на слабо». Люди иногда пугают других не потому, что злые, а потому что у самих жизнь через жопу. А дома у нас в последнее время только и было, что крики да скандалы.

Вот я и решил, что он опять взялся за свое. Нашел новый способ меня припугнуть и теперь ломает комедию. Я бы даже разозлился, если бы не раскусил его прикол. Мне стало почти смешно. Правда, Кузю я все равно покрепче прижал к груди.

— Слышал? — прошептал Артем.

— Ничего я не слышал, — отрезал я.

Не собирался я в его дурацкие игры играть.

Брат промолчал. Мы лежали в тишине и прислушивались, теперь реально ничего не было слышно. Но темнота в комнате будто сгустилась и стала тяжелее. Я поднял руку, пошевелил пальцами перед самым носом — вообще ничего не видно.

— Мне показалось, шуршит кто-то, — голос у Артема реально задрожал.

Ну мастер, что сказать, устроил целое представление. Я даже зауважал его в тот момент.

— И знаешь, что самое паршивое? — добавил он. — Кузнец этот был отбитый на всю голову. Натуральный псих.

Я крепче прижал к себе медведя.

— В смысле — псих?

— В прямом, Сеня, — загробным голосом выдал брат. — Пацан тот рассказывал, что у хуторян вокруг тогда детей было навалом, в каждой избе по лавкам сидели. И вот один пацаненок пропал. Сначала никто не дернулся, мало ли, удрал в лес. А через неделю девчонка исчезает. Тут уже весь хутор на уши встал. Маленькая совсем, лет семи, как ты сейчас.

— Моего возраста?

— Ну да, Сень. Как раз с тебя ростом.

И тут снова этот металлический звук: ширк-ширк. Артем, видать, весь сверток в темноте разворошил.

— Бля… — прошептал брат, и в голосе у него появилось столько страха, что ему реально можно было «Оскара» давать.

И тут он врубил ночник. Это был тактический ход, мол, гляди, Сеня, руки-то мои вот они, я ничего не трогаю! Я вытаращился на пол, но тряпок нигде видно не было. Без очков все равно все расплывалось, даже рожа Артема, который смотрел на меня со своей кровати. Я залез поглубже под одеяло, сжав Кузю так, что поролон захрустел.

— Это оттуда шло, — прошептал брат, показывая пальцем под мою кровать.

— Ничего я не слышал, — буркнул я.

— Да я тебе серьезно говорю, Сеня! Было же, ну что ты как этот?

— Вырубай свет, — сказал я, чтобы показать, что мне плевать на его приколы. — Мать придет — огребешь.

— Ага, придет она, — Артем криво ухмыльнулся.

Мы оба знали, что это пустая угроза. Когда я после школы постучал в родительскую спальню, мать даже дверь не открыла. Из-за двери донесся ее слабый голос: «Уходи, Семен, мне плохо». И воняло оттуда как-то странно — горьким лекарством и спиртом, точно такой же ерундой мне мазали колено, когда я неудачно упал.

Артем потом разогрел нам на ужин какие-то полуфабрикаты из коробки. «Вырубилась она там, походу», — буркнул он, и мне стало не по себе. Я предложил вызвать врача, но он только заржал: «Да хорош тебе тупить, Сень, спит она просто».

Отца мы так и не дождались. Артем еще пошутил, что батя, походу, вообще не вернется, раз мать его так запилила в последнее время. И походу он был прав, потому что когда мы легли, отца дома все еще не было. Так что свет в комнате можно было хоть на всю ночь оставлять, никто бы не пришел.

Мы еще раз осмотрелись, пока горел ночник. Все было как всегда. На полке, которую отец приколотил к стене, поблескивали какие-то грамоты и награды Артема. В окно пару раз врезался жирный ночной жук и долго скребся о москитную сетку.

— Точно ничего не слышал?

— Точно.

Артем посмотрел на меня пару секунд, а потом вырубил свет. На улице снова пролетела машина, и тень тополя опять сплясала свой танец на потолке. В доме стало так тихо, что я слышал, как брат ровно дышит через нос. Я начал тихонько напевать Кузе на ухо старую колыбельную, которую мать пела мне, когда я был мелким — про серых волков и баю-бай.

И тут брат снова подал голос:

— Короче, никто ничего не подозревал, пока третий пацан не пропал. Тоже твоего возраста, Сеня. И тут один мужик вспомнил, что все эти дети мимо избы кузнеца в школу ходили. Ну, мужики постарше собрались вечером, взяли вилы, топоры и пошли к кузнецу — спросить, не видел ли чего.

В комнате сильно похолодало, у меня аж зубы застучали. Мне хотелось, чтобы Артем закрыл окно и я уже рот открыл, чтобы крикнуть, но брат продолжал свою историю:

— Стоило ему дверь открыть, мужики сразу просекли: дело нечисто. В избе темно, печь не топлена, а воняет так, будто там неделю пролежала дохлая скотина. Самого кузнеца в темноте почти не видать, только глаза блестят, как у бешеного кота. Мужики спрашивают про детей, а он дергаться начал, рожу прячет, дверь пытается захлопнуть. Тут один мужик поднял фонарь, осветил его. Кузнец небритый, худой, как скелет, а вся морда чем-то черным вымазана. Словно краской, но это была не краска. Знаешь, что это было?

Я этих историй от него наслушался выше крыши, так что догадаться было не трудно, но у меня язык словно присох к гортани.

— Это кровь была, Сеня, — прошептал брат.

И тут из-под кровати снова звук: ширк-ширк-ширк.

Артем резко втянул воздух:

— Слышал?!

И звук сразу пропал.

— Нет, — соврал я.

Мы лежали в тишине, боясь пошевелиться.

— И что дальше было? — прошептал я, потому что хотел, чтобы он уже закончил эту историю. Пусть дорасскажет, заржет как обычно и признается, что все придумал.

— Он бросился бежать, — тихо сказал брат. — Побежал через всю избу в подвал, как раз туда, где ты эти ржавые железки нашел. Только это не ржавчина была. Это кровь засохшая. Потому что знаешь, что мужики там нашли?

И снова этот звук из темноты: ширк-ширк-ширк. Быстро-быстро, словно кто-то остервенело точил нож. Но Артем уже не останавливался:

— Они там детей нашли пропавших. Только они уже не дышали. Мужики кузнеца прямо там и завалили, без суда и следствия. Порешили точно так же, как он поступал со своими жертвами.

Я сглотнул слюну.

— И как же?

— Он их этими длинными штырями к полу приколачивал. Оглушит чем-нибудь тяжелым, а пока они в отключке — херачит молотком по штырям, насквозь через руки и ноги — бам-бам-бам, — чтоб подняться не могли. А потом знаешь, что делал?

Он даже не ждал, что я отвечу, его несло как ненормального:

— Кузнец брал скальпель, распарывал им животы от паха до груди и… — тут у Артема реально голос сорвался, мастер, что сказать, — и жрать их начинал, Сеня. Прямо живьем, пока они еще теплыми были…

Тут брат заткнулся, потому что этот звук из-под кровати стал таким громким, что зазвенело в ушах — ШИРК-ШИРК-ШИРК! А в комнате стало так холодно, что изо рта пошел пар, я прямо видел его в слабом свете из окна.

— Бля, да что за звук?! — пискнул Артем, и тут же захрипел так, словно ему пережали горло.

Я вцепился в Кузю и в этот момент возненавидел брата такой чистой, лютой ненавистью, что во рту появился кислый вкус, будто я старую медную монету жую. Темнота словно навалилась на меня сверху, тяжелая, как сырой бетон, прижала к матрасу, не вздохнуть. И холодина жуткая. Никогда в жизни так не мерз.

— Сеня, хорош! Прекрати! ХОРОШ! — истошно закричал Артем со своей кровати.

Я честно попытался встать. Думал, дойду до выключателя и сдам этого урода матери. Но темнота была густая и вязкая, она затекла мне в рот и уши, намертво пригвоздив к кровати.

А Артемкина кровать уже ходила ходуном. Там что-то хрустело и трещало, а потом раздался глухой стук — бам-бам-бам! Будто кто-то заколачивал гвозди в дерево. И тут же раздался какой-то влажный шлепок, и Артем заорал. Но не так, как в своих приколах, а по-настоящему — дико, изо всех сил.

Я все еще был уверен, что это очередной розыгрыш, просто на этот раз Артем выложился на все сто. Так убедительно сыграть — это надо уметь, высший пилотаж. Потом снова этот влажный шлепок о пол, стук тяжелого деревянного молотка — и опять, и опять. Я уже со счета сбился, сколько раз это повторилось. Понял только, что брат орать перестал, но вот когда именно — я так и не понял. В комнате только кто-то глухо возился на полу и шуршал, но вскоре и это затихло. Все кончилось.

Стало тихо-тихо. Вообще ни звука.

Эта темнота давила мне на грудь, дышать было нечем. Кое-как разлепил губы, чтобы выдавить из себя хоть слово:

— Артем?..

И стал ждать. Ждал, наверное, целую вечность, когда же этот придурок наконец поржет своим мерзким голосом безумного профессора, врубит свет и скажет, что круто меня умыл.

Но никто не заржал.

Вместо этого из темноты донеслись отвратительные чавкающие звуки. Будто кто-то, кто не жрал целый год, наконец-то добрался до кастрюли с мясом: чавкал, рвал куски зубами, аж давился от жадности. А я просто лежал и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Не знаю, сколько это шло. Только вдруг до меня дошло, что в комнате снова стало тихо. Вообще ни звука.

Я все еще ждал, что Артемка заржет.

А потом вдруг обнаружил: я вовсе не лежу на своей кровати. Я стою посреди комнаты, прямо между нашими койками, возле этого дурацкого пивного ящика. И у меня дико болят ноги. Так болят, словно я всю ночь бегал без остановки. И руки ломит, и спину сводит — живого места нет. Все тело ломает, как после тяжелого гриппа.

И в голову полезла всякая дрянь. Про призраков, про этот сверток под котлом, про кузнеца, который может, сто лет сидел в своем подвале и все это время ждал, когда в дом заедет кто-нибудь такой же голодный и злой, как он сам.

Такие мысли полезли в голову, что я никак не мог их отогнать. Я провел рукой по лицу. Щеки и подбородок были влажными, даже волосы на висках слиплись. Будто я всю ночь ревел навзрыд. Только вот я не помнил, чтобы хоть раз заплакал.

Я все стоял в этой темноте и ждал, что брат сейчас скажет, что это просто игра такая. И знаете, что я вам скажу: мне стало реально страшно.

Господи, мне больше всего на свете не хотелось включать этот дурацкий ночник.

О финале этой истории я впервые узнал, когда Фромвиллер вернулся из своей поездки к горе Кеммель. Он привез с собой поистине странный рассказ, в который было исключительно трудно поверить.

Однако услышанное зацепило меня настолько, что я отправился к горе вместе с Фромом — проверить, не удастся ли разузнать что-то еще. Мы немного покопали в том месте, где началась история Фрома, и пробрались в старый заваленный блиндаж. Он был обрушен, во всяком случае, все входы засыпало землей, и именно там, на немецких бланках для переписки, мы обнаружили страшную рукопись.

Мы нашли ее в канун Рождества 1918 года, когда ехали на машине полковника из фламандского городка Вату, где стоял наш полк. Вы, конечно, слышали о горе Кеммель во Фландрии: она не раз мелькала в газетных сводках, переходя из рук в руки во время самых ожесточенных боев этой войны. Когда в октябре 1918 года немцев наконец выбили с этой господствующей высоты, началось их паническое отступление. Все превратилось в безумную гонку — кто быстрее добежит до германской границы.

Продвижение союзных войск было настолько стремительным, что у победоносных англо-французских частей просто не оставалось времени хоронить убитых. И как бы ужасно это ни звучало для тех, кто не видел войну своими глазами, еще в декабре того года на вершине Кеммеля повсюду лежали гниющие трупы. Место встретило нас кошмарными картинами и тошнотворным запахом. Именно там мы и наткнулись на эти записи.

С помощью полкового капеллана мы перевели историю, которую я привожу ниже:

«Две недели я похоронен заживо! Две недели я не видел солнечного света и не слышал человеческого голоса. Если я не найду себе дела, помимо этой бесконечной копки, я сойду с ума. Поэтому я буду писать. Пока хватает свечей, я стану каждый день тратить часть времени на то, чтобы переносить свои переживания на бумагу.

Не то чтобы я записывал все это, чтобы не забыть. Бог свидетель, когда я выберусь отсюда, первым делом постараюсь забыть обо всем пережитом! Но если мне не суждено выбраться...

Я обер-лейтенант имперской германской армии. Две недели назад мой полк удерживал гору Кеммель во Фландрии. Мы были окружены с трех сторон и находились под шквальным артиллерийским огнем, но из-за стратегической важности позиции нам приказали стоять до последнего человека. Впрочем, наши инженеры неплохо подготовили позиции. Они выстроили множество глубоких блиндажей, где мы были в относительной безопасности от снарядов.

Многие из них соединялись подземными переходами, образуя целый подземный город, так что большая часть гарнизона вообще не покидала укрытий. Но даже в таких условиях мы несли тяжелые потери. Наверху приходилось держать наблюдателей, к тому же редкие прямые попадания из огромных тяжелых орудий на железнодорожных платформах начисто уничтожали даже глубокие блиндажи.

Чуть больше двух недель назад — точнее не скажу, потерял счет дням — привычный обстрел усилился стократно. Вместе с еще двадцатью солдатами я спал в одном из неглубоких блиндажей. Грохот невиданной силы заставил меня подскочить. Первым порывом было немедленно уйти в более глубокое укрытие, которое соединялось с нашим подземным ходом.

Тот блиндаж был поменьше и располагался на несколько футов ниже. Его использовали как склад, спать там не полагалось. Но мне он показался надежнее, и я в одиночку перебрался туда. Тысячу раз после этого я жалел, что не взял с собой кого-нибудь еще. Но шанс был упущен.

Едва я переступил порог малого блиндажа, как позади грохнул чудовищный взрыв. Земля содрогнулась, словно под нами рванула мина. Что это было на самом деле — мина или прямое попадание тяжелого снаряда сверхкрупного калибра, — я так и не узнал.

Когда шок прошел, я двинулся обратно к переходу. Пройдя примерно до середины, я увидел, что верхние балки рухнули, земля просела и путь назад отрезан наглухо.

Я вернулся в блиндаж и несколько часов просидел в одиночестве под страшными обстрелами. Другим выходом из моего убежища была лишь главная лестница, ведущая в траншею наверху. Но все, кто находился на поверхности, укрылись в блиндажах задолго до этого. Ждать, что кто-то спустится ко мне во время канонады, не приходилось, а когда она стихнет, обязательно начнется атака.

Мне совсем не улыбалось поймать гранату, которую швырнут в проход, поэтому я не смыкал глаз, собираясь при первых признаках затишья выскочить наружу и примкнуть к тем товарищам, кто еще остался в живых на холме.

Примерно после шести часов непрерывной бомбежки наверху все стихло. Прошло пять минут, затем десять. Сомнений нет — враг идет в атаку. Я бросился к лестнице, ведущей на поверхность. Сделал пару шагов вверх. Ослепительная вспышка, оглушительный взрыв.

Я почувствовал, что падаю. А потом тьма поглотила все».

«Сколько я пролежал без сознания, понятия не имею.

Когда я наконец пришел в себя после долгого беспамятства, то ощутил тупую боль в левой руке. Я не мог ею пошевелить. Открыл глаза — вокруг сплошная темнота. Боль и скованность ощущались во всем теле.

Кое-как я поднялся, чиркнул спичкой, отыскал свечу, зажег ее и посмотрел на часы. Они стояли. Сколько времени я провел в отключке, оставалось только гадать. Грохот канонады стих. Я долго стоял и прислушивался, но вокруг царила мертвая тишина.

Взгляд упал на выход к лестнице. Сердце екнуло. Край блиндажа, где начинался подъем, был наполовину завален землей.

Я подошел ближе. Сам выход оказался наглухо перекрыт грунтом, сверху не пробивалось ни лучика света. Я бросился к переходу в большой блиндаж, хоть и помнил, что его обрушило. Внимательно осмотрел упавшие балки. Между двумя бревнами уловил слабое движение воздуха. Оттуда едва заметно тянуло.

Я попытался раздвинуть балки — насколько позволяла одна рабочая рука, — но лишь спровоцировал небольшой обвал, который напрочь забил щель. Я принялся лихорадочно раскапывать землю, пока снова не почувствовал сквозняк. Возможно, это единственный источник свежего воздуха.

Стало ясно, что на расчистку любого из проходов уйдет немало сил, и тут я захотел есть. К счастью, здесь скопился приличный запас консервов и сухарей — офицеры использовали этот блиндаж как склад для своих пайков. Еще я нашел бочонок воды и около дюжины бутылок вина, которое оказалось превосходным. Утолив голод и осушив бутылку, я почувствовал, что меня клонит в сон. И хотя левая рука сильно ныла, вскоре я отключился.

Время, которое я отвел себе на ведение записей, вышло, так что на сегодня все. Завтра, когда закончу обязательную дневную норму раскопок, напишу еще. На душе уже стало легче. Помощь наверняка придет со дня на день, я уверен. В крайнем случае недели через две я выберусь сам. Я уже добрался до середины лестницы. А пайков на это время точно хватит. Я их строго распределил».

«Вчера после раскопок у меня совсем не осталось сил писать. Рука сильно болела — похоже, я перенапряг ее.

Но сегодня я действовал осторожнее, и стало полегче. Зато появился новый повод для паники. Дважды за день случались крупные обвалы там, где просели верхние балки, и каждый раз в проход высыпалось столько земли, сколько я могу убрать за целый день работы. Значит, прибавилось еще два дня к моим расчетам на самостоятельный выход.

Придется еще сильнее урезать паек. Дневная порция и так крошечная. Но я продолжу свой отчет.

С того момента, как я очнулся, я завел часы и с тех пор веду счет дням. На вторые сутки я провел ревизию еды, воды, дров, спичек и свечей. Вышло, что запасов хватит минимум на две недели. Тогда я и подумать не мог, что задержусь в этой тюрьме дольше чем на пару дней.

Я говорил себе, что высоту обязательно займут либо враги, либо наши, потому что это слишком важная позиция. А кто бы ее ни занял, им придется глубоко зарываться в землю, чтобы закрепиться.

Поэтому я считал, что пройдет всего несколько дней, и либо вход, либо проход будет расчищен. Я лишь гадал, свои меня откопают или враги. Руке стало лучше, хотя нагружать ее я толком не мог, поэтому весь день читал старую газету, найденную среди припасов, и ждал помощи. Каким же я был дураком! Начни я работать с первого дня, был бы сейчас гораздо ближе к свободе.

На третий день началась новая напасть: с потолка стала капать вода, сочась по стенам блиндажа. Тогда я проклинал эту грязную воду, как не раз проклинал прежде подобные тяготы блиндажной жизни, но, возможно, именно она еще спасет мне жизнь.

Жить в сырости стало невыносимо, так что я потратил день на то, чтобы перетащить свое спальное место, запасы еды, воды и свечи повыше, в переход. На протяжении примерно десяти футов он оставался свободным от завалов, а поскольку находился чуть выше блиндажа, там было суше и уютнее. К тому же воздух здесь был куда чище: я заметил, что почти весь кислород идет через ту щель между балками. Да и крысы, как мне казалось, будут меньше донимать по ночам. Остаток дня я снова провел в пустом ожидании помощи.

Лишь к исходу четвертого дня мне стало по-настоящему не по себе. До моего сознания вдруг дошло: с тех пор как роковой снаряд завалил вход, я не слышал ни единого выстрела и не ощутил ни единого содрогания земли от взрыва. Что означает эта тишина? Почему не слышно отголосков боя? Стояла тишина, как в могиле

Какая ужасная смерть! Заживо погребенный! Меня захлестнула паническая волна страха. Но воля и разум взяли верх. Со временем я смогу откопаться своими силами. Это потребует времени, но задача выполнима.

Поэтому, хотя левая рука все еще не слушалась, остаток того дня и два последующих я провел за работой: выгребал землю из прохода и таскал ее в дальний угол блиндажа.

На седьмой день после пробуждения я чувствовал себя измотанным и разбитым от непривычных нагрузок. Теперь я ясно видел, что до освобождения пройдут недели — минимум две или три. Меня могут спасти и раньше, но без помощи извне копать придется еще недели три, не меньше.

Сверху уже начала сыпаться земля там, где разошлись балки, а починить потолок над лестницей одной рукой я мог лишь кое-как. Но руке стало гораздо лучше. Если дать ей день отдыха, смогу работать в полную силу. К тому же надо экономить энергию. Так что седьмой день я провел в покое и молитвах о скорейшем спасении из этой могилы.

Еще я пересчитал запасы еды с расчетом на три недели. Порции получились мизерными, особенно с учетом того, что копка отнимала кучу сил. Свечей было навалом, так что недостатка в свете я не испытывал. А вот с водой возникла проблема. За первую неделю ушла почти половина бочонка. Я решил пить только раз в сутки.

Следующие шесть дней превратились в череду лихорадочного труда, жесткого голодания и еще более жесткой жажды. Но, несмотря на все усилия, к концу второй недели от бочонка осталась лишь четверть. Ужас положения накатывал с новой силой. Воображение не давало мне покоя. Я в красках представлял грядущие мучения, когда еда и вода кончатся совсем. Мысли уносились все дальше — к голодной смерти, к тому, как мое иссохшее тело найдут те, кто когда-нибудь откопает этот блиндаж, и даже к тому, как они попытаются восстановить историю моей гибели.

К физическим страданиям добавились тучи паразитов, которые облепили и блиндаж, и меня самого. Прошел месяц с тех пор, как я мылся, а сейчас я не мог позволить себе потратить ни капли воды, чтобы просто ополоснуть лицо. Крысы обнаглели настолько, что мне приходилось оставлять свечу зажженной на всю ночь, чтобы они не погрызли меня во сне.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я и начал писать эту историю. Поначалу помогало, но сейчас, перечитывая строки, я чувствую, как растущий ужас этого проклятого места сжимает мне горло. Я бы бросил это занятие, но какой-то внутренний порыв заставляет меня делать записи день за днем».

«Прошло три недели с тех пор, как я оказался заперт в этом склепе.

Сегодня я выпил последнюю каплю воды из бочонка. На полу блиндажа скопилась лужа стоячей воды — грязной, склизкой, кишащей гадами. Она никогда не высыхала: ее постоянно пополняли капли, сочившиеся с потолка. Пока что я не могу заставить себя прикоснуться к ней.

Сегодня я разделил остатки еды еще на неделю. Боже, эти порции и так были крошечными! Но в последнее время обвалы случаются так часто, что за неделю мне ни за что не закончить расчистку.

Иногда мне кажется, что я никогда его не расчищу. Но я должен! Я не могу умереть здесь. Я должен заставить себя выбраться отсюда. И я выберусь!

Разве командир не говорил, что воля к победе — это половина успеха? Никакого больше отдыха. Каждую секунду бодрствования нужно тратить на уборку этой проклятой земли.

Даже записи придется прекратить».

«О БОЖЕ! Как же мне страшно!

Я должен писать, чтобы не сойти с ума. Прошлой ночью я лег спать в девять — по крайней мере, так показывали мои часы. В двенадцать проснулся в полной темноте оттого, что судорожно ковырял голыми руками твердые стены блиндажа. Кое-как нащупал и зажег свечу.

В блиндаже царил полный разгром. Еда валялась в грязи. Коробка со свечами перевернулась. Ногти были обломаны и в крови от того, как я остервенело рыл землю

До меня дошло, что я был в беспамятстве. И следом накатил страх — черный, удушающий страх перед безумием. Я уже несколько дней пью ту стоячую воду с пола.

У меня осталась всего одна порция еды, но надо ее поберечь».

«Сегодня я поел. Три дня сидел без крошки во рту.

Я поймал одну из крыс, которыми кишит это место. Здоровенная тварь. Сильно цапнула меня за руку, но я ее забил. Сегодня мне гораздо лучше. В последнее время снились кошмары, но теперь они меня не волнуют.

Правда, крыса оказалась жесткой. Думаю, дня за два закончу копать и вернусь в свой полк».

«Господи, помилуй! Похоже, половину времени я теперь провожу в беспамятстве.

Я абсолютно не помню, как писал предыдущую строчку. У меня сильный жар, и я слабею.

Будь у меня прежние силы, я бы расчистил выход за день-два. Но я могу работать лишь короткими набегами.

Я начинаю терять надежду».

«Приступы безумия накатывают все чаще. Я прихожу в себя смертельно уставшим от работы, которой не помню.

Повсюду валяются начисто обглоданные крысиные кости, хотя я не помню, как ел их. В моменты просветления мне не удается их поймать — они слишком шустрые, а я слишком слаб.

Немного помогает жевание свечей, но не могу позволить себе съесть их все. Я боюсь темноты, боюсь крыс, но хуже всего — этот жуткий страх перед самим собой.

Мой разум сдается. Нужно выбираться скорее, иначе я превращусь в дикого зверя. О Боже, пошли помощь! Я схожу с ума!

Ужас, безумие, отчаяние — неужели это конец?»

«Я очень долго отдыхал.

Мне пришла в голову блестящая мысль. Отдых возвращает силы. Чем дольше человек отдыхает, тем сильнее он становится. Я отдыхаю уже очень долго. Недели или месяцы, сам не знаю. Значит, сейчас я очень силен. Я чувствую это. Жар прошел. Так что слушайте! У выхода осталось совсем немного земли. Я собираюсь пробраться через этот последний слой и выбраться на поверхность. Прямо как крот. Навстречу солнечному свету. Я чувствую себя гораздо сильнее крота. Вот и конец моей маленькой истории. Грустная история, но с хорошим концом. Солнечный свет! Очень счастливый финал».

На этом рукопись обрывалась. Оставалось лишь выслушать рассказ Фромвиллера.

Поначалу я не поверил. Но теперь верю. Впрочем, я запишу все точно так, как передал мне Фром, а вы уж сами решайте, верить этому или нет.

— Вскоре после того, как нас расквартировали в Вату, — рассказывал Фромвиллер, — я решил съездить посмотреть на гору Кеммель. До меня доходили слухи, что зрелище там не из приятных, но к увиденному я готов не был. Мне доводилось видеть непогребенных мертвецов под Рулером и в Аргоннах, но после боев на Кеммеле прошло почти два месяца, а склоны все еще были усеяны телами. Однако там я увидел то, чего никогда прежде не встречал, — живого человека, погребенного заживо!

Когда я поднялся на самую вершину горы, мое внимание привлекла осыпающаяся земля на краю огромной воронки от снаряда. Грунт уходил куда-то вниз, по центру, словно его подкапывали снизу. Я завороженно наблюдал за этим, как вдруг — к моему полнейшему ужасу — из земли показалась длинная, истощенная человеческая рука.

Она скрылась, утянув за собой часть земли. На более широком участке почва зашевелилась, и рука показалась снова, а вслед за ней — голова и плечи мужчины. Он буквально выкарабкался из самой толщи земли, отряхнулся, точно огромный тощий пес, и выпрямился. Не дай бог мне еще раз увидеть подобное существо!

Одежда на нем висела лохмотьями, да и те были настолько изорваны и измазаны грязью, что невозможно было определить, чья это форма. Кожа туго обтягивала кости, а в выпученных глазах застыл отсутствующий взгляд. Он выглядел как труп, который уже очень долго пролежал в могиле.

Это привидение уставилось прямо на меня, но, казалось, не видело. Было похоже, что свет причиняет ему боль. Я окликнул его, и на его лице отразился дикий испуг. Казалось, его переполнял ужас.

Я сделал шаг к нему, освобождая ногу от зацепившейся колючей проволоки. Молниеносно, в один миг он развернулся и бросился от меня наутек.

Секунду я стоял как вкопанный от изумления. Потом бросился следом. Он бежал по прямой, не глядя ни вправо, ни влево. Прямо у него на пути зияла глубокая траншея. Он несся прямо к ней. И тут до меня дошло: он ее не видит!

Я крикнул, но это, похоже, напугало его еще сильнее, и с последним отчаянным рывком он шагнул в пустоту и полетел вниз. Я услышал, как его тело ударилось о противоположную стенку траншеи и с тяжелым всплеском рухнуло в воду на дне.

Я подбежал и заглянул вниз. Он лежал там, неестественно запрокинув голову — шея явно была сломана. Он наполовину погрузился в воду, и, глядя на него, я едва мог поверить своим глазам. На вид он казался точно таким же мертвецом, как и те тела, что неделями разлагались на склонах горы. Я развернулся и оставил его там.

Я нашел его похороненным при жизни, и непогребенным оставил после смерти.

Он зашелся в кашле и сплюнул в грязь густую мокроту.

— А сама корова как? — спросил Илья.

— Изнутри сварилась. Будто кипятком ошпарило, прости господи.

Илья плотнее запахнул куртку.

Дядя Боря стоял у распахнутых ворот коровника, теребя в руках снятый навесной замок. Илья ждал, что старый фермер пойдет первым, но тот просто застыл на месте.

— Чего стоишь, Борис? Показывай давай.

Покачав головой, старик не двинулся с места.

— Один раз глянул. Больше не потяну.

Илья заметил под мышкой у Бориса старую книгу в потертом кожаном переплете — на обложке блеклым золотом едва читалось: «Библия».

Нащупав в кармане фонарик, Илья переступил порог коровника. Запах здесь оказался еще невыносимее. Как сельский ветеринар, он давно привык к аромату разложения: гнилые копыта, некробактериоз, абсцессы — вся его работа проходила среди больной и умирающей скотины. Но тут было другое. Ощущение такое, будто тебя окунули в чан с отходами скотобойни.

Внутри температура росла с каждым шагом: сначала обдало приятным теплом, а чуть дальше — словно к открытой печи подошел. Глаза резало, к горлу подступила тошнота.

В памяти всплыл ночной вызов.

Звонок приняла Лариса. Набросала детали на вырванном из какого-то блокнота листке и позвала мужа. Илья спустился, обмотанный полотенцем, на ходу вытирая мокрые волосы. Щурясь, попытался разобрать ее каракули: имя Бориса Хромова и название его хутора, Отрожки, подчеркнутое трижды.

— А в чем проблема-то, не написала? — спросил он, останавливаясь в дверях гостиной.

Лариса убавила звук на телевизоре и повернулась к нему:

— Да Боря не сказал ничего. И не ори на меня, я спрашивала! Он только заладил: «Пусть Михалыч дует на хутор, да поживее».

Илья вздохнул, уже начиная замерзать, и поплелся наверх одеваться потеплее.

Воспоминание рассеялось так же быстро, как и нахлынуло.

Прижав к лицу старый носовой платок, Илья прошел вглубь коровника. Останки коровы валялись в углу, от них в холодный воздух поднимался пар, конечности были наполовину обглоданы.

Ни один институтский учебник к такому не готовил. Да и вообще, вся эта учеба мало помогала в суровой сельской реальности. Там учили распознавать стригущий лишай и принимать телят. Зубрили анатомию. Но профессора не рассказывали, как понимать местный деревенский говор или как заставить пальцы слушаться в три часа ночи на пронизывающем степном ветру. Нет, до всего этого доходишь сам, набивая шишки.

Илья вытер лоб и щелкнул фонариком. Луч слабо разрезал темноту, но начал тускнеть, пока не осталось лишь чахлое свечение — и тут он вспомнил, что забыл взять дома запасные батарейки.

Свет едва дотягивался до противоположной стены. На самом краю освещенного круга что-то сидело в углу, скрытое тенями. Вдруг он услышал дыхание. Тварь дышала тяжело, с хрипом и свистом выталкивая воздух из груди.

Илья зажмурил разъедаемые аммиаком глаза. Шкура чудовища была липкой от околоплодной слизи, куски плаценты застряли между желтыми клыками. Шерсть — черная как смоль, и только уши грязного, кроваво-красного цвета.

Илья затаил дыхание, сердце бешено заколотилось. Он понял, кто ждет его в углу. И узнал он это не из атласа анатомии Синельникова и не из пособий по физиологии, а из пьяных баек, которые мужики травили за кружкой кислого пива в местной прокуренной рюмочной.

Едва он приехал в эти края после распределения, как тут же наслушался историй о местной нечисти и красноухих адских псах, меняющих обличье, что рыщут среди заброшенных погостов и болот. Рассказывали, как они загоняли запоздалых путников в глухомань и утаскивали скотину в топь. Конечно, это была лишь малая часть местного фольклора, наряду с лешими, домовыми и проклятыми местами — обычные страшилки, чтобы загонять детей спать, а городских держать подальше от чужих полей. Он никогда не принимал эти сказки всерьез. Его деревенская реальность состояла из разбитых дорог и чумки, а не из чертовщины и призраков.

Сейчас Илья ничего не мог сделать — разве что превратиться в корм. Не сводя глаз с чудовища, он попятился к выходу, завел руку за спину и толкнул дверь. Толстые доски поддались, но тут же намертво во что-то уперлись .

— Боря, дверь заклинило, — крикнул он.

— Не заклинило, Михалыч. Я ее запер.

— Так отопри, твою мать!

— Не могу, Михалыч. Не обессудь.

— В каком смысле «не могу»? Боря, открывай сейчас же! — Илья старался, чтобы голос не дрожал.

— У меня семья, о них думать надо. А тварь эту кормить надо, — фермер замолчал.

Сквозь щели донесся отчетливый запах дешевого табака — старик затянулся самокруткой.

— Кончай дурить, Борис! У меня тоже семья есть! Открывай! — выкрикнул Илья.

У твари в углу начали открываться глаза.

— Не мои проблемы, — глухо донеслось снаружи.

Илья расстегнул куртку и полез в карман за мобильным, выгребая ворох старых чеков. Бумажные платки посыпались на земляной пол, словно дохлые блеклые бабочки. Придерживая левую руку правой, чтобы унять дрожь, он включил телефон. Экран тускло загорелся, но в верхнем углу полоски сети так и не появились. Пусто. Связи нет.

Он замер, уставившись в дисплей, лишь бы не смотреть вперед. Экран оставался девственно чистым — ни названия оператора, ни спасительной надписи «Только экстренные вызовы». Пальцы окончательно онемели. Телефон выскользнул из рук, грохнулся оземь, крышка отлетела, а батарея улетела куда-то в грязь.

Кое-как нащупав детали, он запихал разбитый пластик в карман и изо всей силы заколотил в дверь:

— Боря! Ты еще там?!

— Тут я, Михалыч. Куда ж я денусь, — отозвался старик.

Илья прямо наяву представил, как тот подпирает спиной ворота, натянув кепку на самые уши, спасаясь от ледяного ветра, который здесь гулял в любое время года.

— Раз уж не выпускаешь, сделай хоть одно одолжение. Принеси мою ветеринарную сумку из машины. Она незаперта, — попросил Илья, из последних сил удерживая ровный тон.

— Не, не принесу. Знаю я, что у тебя в этом саквояже. Скальпели, шприцы, усыпляющее всякое. Принесу — ты ж полезешь на рожон, душить ее начнешь. Мужик ты нормальный, Михалыч, не хочу, чтоб ты мучился понапрасну, думая, что выберешься. Просто иди туда. Пусть скотина сделает свое дело. Зато быстро отмучаешься, без греха.

Илья судорожно обыскал карманы в поисках ампул с кетамином — нащупал две штуки, но обе оказались пустыми блистерами.

Пригнувшись, он огляделся. Стены коровника выглядели ветхими, но бревна были толстенными и за сто лет стали твердыми как камень. Голыми руками тут ничего не проломишь. Щурясь, он принялся искать глазами хоть какой-нибудь инструмент: вилы, старый силосный нож — хоть что-то, чем можно поддеть засов.

— Живой там еще, Михалыч? — подал голос Борис.

На мгновение Илья подумал промолчать.

— Живой, — буркнул он, продолжая шарить глазами по стенам.

Оступившись на мокром полу, Илья подошел к боковой стене и попытался загнать пальцы за одну из досок. Дерево даже не дрогнуло, зато вогнало ему под ногти щепки размером со спичку. Хлынула кровь. Вытерев руку о куртку, он обессиленно сел, прижавшись спиной к стене.

Красноухий пес не спешил: он сидел неподвижно, не сводя с него пристального взгляда. Сырость от пола быстро пропитала штаны, пробирая до костей.

Как ни пытайся, такое в голове не укладывалось. Перед ним сидело существо. Да, рожденное из жутких сказок и пьяного бреда, но все же состоящее из плоти и крови. И все равно хищный, осмысленный огонь, горевший в глазах этого новорожденного, но тысячелетнего чудовища, выжигал душу первобытным ужасом.

Все было кончено. Он заперт один на один с хищником. Животные были его работой. Всей его жизнью. Последние десять лет он лечил их, вытаскивал с того света, даже зная, что большинству из них одна дорога — на бойню.

Он вытащил бумажник, дрожащими пальцами попытался расстегнуть застежку. Руку свело судорогой, и монеты вместе с карточками веером разлетелись по грязи. Наклонившись, он подобрал фотографию, заляпанную полусгнившей соломой. Попытался стереть грязь, чтобы разглядеть Ларису и дочку Танюшку, но лица лишь сильнее скрылись под бурыми пятнами.

Это был снимок с выпускного Тани. Самый счастливый день в его жизни — дочка пошла по его стопам. Он всматривался в эти лица. Время от времени закрывал глаза, пытаясь воскресить их в памяти, но они ускользали, оставаясь призрачными тенями прошлого, отрезанного этими проклятыми стенами. Наконец он просто закрыл глаза и разрыдался, раздирая горло сухими всхлипами.

Снаружи доносилось бормотание Бориса — старик вполголоса читал молитву. Похоже, ему было так же страшно, как и Илье.

Тварь вела себя так, будто в ее распоряжении была вечность. Она спокойно сидела на задних лапах. Зачем спешить? Илье все равно некуда деться.

Вдруг сквозь пелену паники в голове всплыло одно пьяное воспоминание, и Илья про себя поблагодарил старого Матвеича. Баюкая раненую руку на коленях, он кое-как поднялся с пола, хотя судорога несколько раз валила его обратно.

Присев на корточки, он принялся ощупывать пол. Солома местами намертво присохла к земле, образуя толстый многослойный ковер. Она отрывалась кусками, и каждый пласт поднимал в воздух волну смрада от старого навоза. Медленными, осторожными движениями Илья продвигался по коровнику, разгребая солому и навоз, скопившиеся тут за десятилетия, и сваливая кучи позади себя. Все это время чудовище наблюдало, и каждый его вдох гулко отдавался под сводами коровника.

Матвеича мало кто слушал в деревне. Этого старого пастуха вообще трудно было понять, особенно когда он успевал приложиться к доброй половине бутылки самогона. Но Илья всегда находил время послушать его и угощал за свой счет. Матвеич любил скотину больше, чем кто-либо другой из знакомых Ильи. Если продраться сквозь его пьяное мычание, старик мог выдать отличную историю — разумеется, под хорошую закуску.

Именно Матвеич первым рассказал Илье про адского пса, первым описал эти огненные красные уши и жуткий взгляд. Илья не знал, правда ли, что старик когда-то убегал от него через торфяники. Не знал, не приукрасил ли он историю о том, как спасся, удерживая тварь на другом берегу Чертовой речки. Но сейчас терять было нечего, да и других вариантов не оставалось.

Снаружи Борис заплетающимся языком бубнил «Отче наш». Если бы ситуация не была такой жуткой, это показалось бы смешным. В деревне все знали, что Боря церковь видел только тогда, когда заглядывал туда погреться или стащить пару копеек из ящика для пожертвований.

Продвигаясь ползком, Илья продолжал выгребать вековую грязь, пока под пальцами не показался желоб. Неглубокая сточная канава шла вдоль всего коровника к каменной поилке на другом конце. Теперь, скрытый от взгляда твари горой навоза, Илья принялся выгребать землю из забитого желоба, сдирая ногти в кровь.

Сначала потекла лишь слабая струйка — вода цвета крепкой заварки. Он вытер пот со лба, оставив грязный след, отполз назад и с грохотом врезался спиной в дверь. Тварь вскинула голову на шум, с ее клыков на пол закапала слюна.

— Не дергайся, Михалыч. Был бы я на твоем месте — сам бы к ней шагнул. Раз — и отмучался, — раздался совсем близко голос Бориса, будто он пытался заглянуть в щель между досками.

— Ты не на моем месте, Боря, — процедил Илья сквозь зубы, с трудом сдерживая дрожь во всем теле.

— Тут ты прав, Михалыч. Я-то снаружи, а ты там, внутри.

— Посмотрим еще, кто кого.

— Ага, скорее рак на горе свистнет, чем ты до утра доживешь, — отрезал Борис.

Илья услышал, как старик замолчал, делая очередную затяжку.

— Не тяни резину. Знаю, что нечестно вышло, но не хочу, чтоб ты мучился, Михалыч. Я ж не душегуб какой.

Илья проигнорировал его слова.

Он понимал, что время на исходе. Он старался двигаться как можно тише, чтобы не тревожить лишний раз этот спертый, зловонный воздух. Твари из угла могло быть от роду меньше полусуток, но то, что сидело внутри нее, было старше этих холмов. В его неподвижном взгляде таилась древняя, изощренная хитрость.

Холодная жижа покрыла руки Ильи до самых запястий, пальцы полностью потеряли чувствительность, но он продолжал копать, швыряя пригоршни грязи через плечо. Снаружи Борис перестал бормотать молитвы и прислушался к шороху земли, сыпавшейся у стен.

В дедовских сказках никогда не указывались точные пропорции. Никто не говорил, сколько именно воды должно течь — бурный поток или тонкий ручеек. Илья просто продолжал разгребать забитый сток.

Вода шла густая, скорее похожая на жидкую грязь или жижу, но она текла. Он смотрел, как она медленно ползет по полу, заполняя углубление в земле, пока весь проход не скрылся под этим новорожденным ручьем.

На морде чудовища отразилось выражение, которого Илья никогда не видел ни у одного животного: замешательство. Не глупая растерянность, а искреннее, осознанное удивление от того, что оно не понимает происходящего. А следом пришла ярость.

Илья увидел, как пасть существа начала раскрываться все шире, натягивая кожу до предела, превратившись в сплошную рваную рану. Тело твари запульсировало. Кожа натянулась так сильно, что под ней отчетливо проступили ребра и жгуты мышц. Разум Ильи отказывался это принимать, ломаясь под натиском увиденного. В этот миг он четко осознал: если оно не сможет сожрать его, то заставит умереть от страха.

Где-то глубоко в подсознании, там, где еще теплились старые сказки, он понял: нужно отвернуться. Если он не сделает этого прямо сейчас, его сердце просто разорвется от ужаса.

С трудом преодолевая сопротивление собственного тела, он повернулся к стене. Снаружи Борис затянул псалмы — фальшивым, дребезжащим тенором, на мотив, который не узнал бы ни один церковный хор.

Закрыв глаза, Илья встал лицом к стене и принялся шепотом пересказывать себе детские сказки. За спиной слышалось тяжелое дыхание, казалось, оно раздается совсем рядом. Каждый нерв, каждая клетка тела умоляли его повернуться. Но он упорно стоял спиной, выбрав слепоту как единственное спасение.

А потом он услышал шепот. Самые потаенные страхи и воспоминания, вытащенные из глубин детства. Голоса покойников, которых Илья похоронил глубоко в своей памяти, зазвучали в его голове. Спина взмокла от пота.

Затем посыпались обещания богатства и бесконечных удовольствий. Тварь сулила золото, власть — нужно было лишь повернуться. Даже глаза открывать не надо, просто обернись. Сделай один шаг, переступи этот крошечный, жалкий ручеек, разделивший коровник надвое.

В горле пересохло, словно туда насыпали песок. Он не мог вымолвить ни слова, хотя все его существо требовало набрать в легкие этого раскаленного воздуха и закричать так, чтобы рухнули стены этого коровника. Ему хотелось орать до тех пор, пока не лопнут связки и не кончится воздух в легких. Хотелось открыть глаза и увидеть, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву старого дуба за окном его детской комнаты, отдать каждую минуту своей взрослой жизни, лишь бы проснуться от этого грязного, кошмарного сна в теплом уюте родительского дома.

Но Илья молчал. Глубоко внутри он понимал: даже когда ложь, звучащая нежным голосом Ларисы, казалась самой убедительной, чтобы выжить в эти минуты, оборачиваться нельзя.

Даже когда что-то коснулось его щеки или легло на руку. Даже когда он перестал чувствовать пол под ногами и потерял границу между сном и явью — он не повернулся.

Илья так и не узнал, сколько времени он простоял лицом к стене, прежде чем ноги окончательно подкосились. Он рухнул на солому, голова тяжело опустилась, и его поглотил глубокий сон без сновидений.

Когда он пришел в себя, уже наступило утро, и сквозь воспаленные веки пробивался тусклый, серый свет. Он подошел к едва сочившейся струйке воды. Задней стены коровника больше не было — обломки досок усыпали склон холма, а на ржавых гвоздях висели клочья густой черной шерсти. Немного помедлив, Илья переступил через эту тонкую полоску воды и вышел наружу.

Он подсознательно ожидал увидеть Бориса, валяющегося в траве или растерзанного до неузнаваемости. Но поле было абсолютно пустым. Лишь на земле валялась кучка недокуренных сигарет, разорванная в клочья Библия да стая полуслепых, облезлых галчат истошно каркала в густом утреннем тумане.

Он рассмеялся, а Марина все думала, как бы помягче сказать этому придурку, что у него между передними зубами застрял ошметок укропа из салата.

– Я раньше молилась каждую ночь, – Марина сделала еще глоток, окончательно перестав беспокоиться о пятнах на губах. – Отец рядом сидел, следил, чтобы я все по понятиям делала, перед Господом отчитывалась. Ну, знаешь: спасибо за пищу нашу, спаси и сохрани в путях наших… Вся эта канитель церковная, но когда он ушел, в доме наступила тишина. Пусто стало, хоть вой. И тогда я молилась снова. Просила, чтоб ко мне пришел дух или хоть какая-нибудь нечисть.

Он опять рассмеялся, и укроп наконец исчез. Слава богу, а то смотреть тошно.

Зубы у него были какие-то детские, круглые, совсем не такие, как ей нравилось — крупные и острые. Смотришь на него и понимаешь, что это не то лицо, которое хочется запомнить. Слюнтяй. Вряд ли она смогла бы влюбиться в такого хлюпика. Да и зачем ей его любить? В конце концов, она никого из них не любила. Даже собственного папашу.

Марина, конечно, не стала рассказывать ему про старый охотничий нож, который прятала под подушкой. Как она по ночам аккуратно надрезала себе кожу на руке или бедре и смотрела, как кровь капает на пол, надеясь, что этот запах призовет кого-то из темноты. Всякая вера начинается с жертвы. Вот и Марина думала, что если звать кого-то с той стороны, то надо платить.

Но никто так и не откликнулся. Обделил ее Бог своей милостью.

– И ты правда этого хотела? – спросил Вадим.

Она молча кивнула. Вадим поежился, но страх его был куда искреннее, чем он хотел показать. Внутри него все еще сидел тот напуганный пацаненок, каким он был в детстве — лопоухий, кудрявый, с круглыми от страха глазами. Марина прямо видела, как он прячется там, глубоко внутри своего взрослого тела. Хорошо, что они встретились сейчас, когда выросли. Попадись он ей в детстве — она бы его просто раздавила.

– А чего ты сам боялся? Когда мелким был? – спросила она.

Вадим скривил губы. Он думал, Марина не заметит, но от нее ничего не ускользало. Ему явно не нравился этот разговор, но сам ведь полез с вопросами про чертовщину и веру. Сам залез в свой же капкан.

– Да магазин один был, по дороге в школу, – неохотно заговорил Вадим, прихлебывая вино. – Я каждый день мимо него на автобусе ездил. Там была огромная витрина и каждую осень там вешали маску. Черный фон, а посредине болталась эта хреновина. Страшная, сука… Она выглядела так, будто кто-то заживо содрал с себя кожу. Ободрал лицо и повесил сушиться.

Он замолчал, и в его глазах на мгновение промелькнула какая-то глухая тьма. Марине безумно захотелось выковырять эти глаза пальцами и облизать их, просто чтобы почувствовать вкус этой тьмы на языке.

Вадим плеснул себе еще вина. Стал пить мелкими глотками, хотя Марина видела, что ему хочется опрокинуть стакан залпом.

– Мне эта маска годами снилась. Спать ложился и думал: открою глаза среди ночи, а эта рожа висит прямо над кроватью.

Марина мысленно смаковала этот страх, который он ей только что подарил. Его страх, его желания. Ведь бояться — это в какой-то степени хотеть. А хотеть — разве это не проявление любви?

– И сейчас снится? – спросила она.

– Нет, сейчас другое снится, – он ухмыльнулся и подмигнул. Попытался выглядеть опасным хищником, но вышло глупо и жалко. Никакой он не волк. Обычный домашний пес.

С едой они закончили. Заказывать десерт никто не собирался, да и новую бутылку просить не было смысла. Марина посмотрела на свой столовый нож с зазубренным лезвием, подумала, не стащить ли его и не спрятать в сумочку, но вовремя спохватилась и сложила руки на коленях. Хорошие, приличные девочки не думают о ножах. У них же все-таки свидание.

Вместо этого она подумала о том, насколько легко будет заманить его домой.

Ведь этот дурачок был уверен, что ночью они окажутся в одной постели. Пока они оплачивали счет и допивали теплое вино, он только об этом и думал — четвертое свидание, как-никак. Марина специально напялила обтягивающее платье, из которого грудь так и вываливалась. В таком наряде даже дураку ясно, чего от нее хотят.

Вадим вел себя как примерный мальчик. Угощал ужинами, покупал вино, а однажды на блошином рынке подарил ей крошечного глиняного осьминога. Такой заботливый, терпеливый идиот. Что ж, он заслужил свою награду.

– У меня дома есть еще вино. Если хочешь, поедем ко мне, – предложила она.

Он уставился на нее своими телячьими глазами, пытаясь изобразить благородство.

– Только если ты сама этого хочешь.

Марина вместо ответа медленно облизнула губы, и этого было достаточно. В своем нетерпении Вадим готов был увидеть намек в любом ее движении.

Пока они ехали в такси, он вел себя крайне осторожно, боялся лишний раз дотронуться. Придержал рукой за талию, когда открывал перед ней дверь машины. Сцепил свои пальцы с ее, когда таксист лениво поинтересовался, как проходит вечер. Боялся спугнуть девку. Ведь Марина могла передумать в любую минуту — пригласить в прихожую, а потом сослаться на мигрень или ранний подъем, наградить сухим поцелуем в щеку и оставить парня наедине с его несбывшимися надеждами .

– Можете остановить здесь, – сказала она таксисту, когда машина въехала на грунтовку.

Марина специально сняла этот дом на отшибе. Длинный проселочный путь вел к маленькому покосившемуся домику с гнилым крыльцом. До ближайших соседей километра три, не меньше. Живи — не хочу.

– Не думал, что ты любишь деревенскую глушь, – заметил Вадим, оглядываясь.

– Мне нравится тишина. И звезды отсюда лучше видно.

Он согласно угукнул, и она повела его по скрипучим ступенькам наверх.

Войдя в дом, Вадим принялся с любопытством разглядывать обстановку. На стенах висели старые фотографии, купленные Мариной на барахолке, — чужие семьи, которые она выдавала за своих родственников. Она даже не подумала помыть посуду, налив ему вино в стакан, который бог знает сколько времени валялся в раковине в грязной воде.

– Это твоя мама? – спросил он, указывая на снимок темноволосой женщины, обнимающей девочку. На фото они весело смеялись. Марина купила этот снимок на рынке, втайне надеясь, что чужое счастье прилипнет и к ней.

Она кивнула. Ну да, мама.

Вадим сделал большой глоток и с трудом сдержал гримасу отвращения. Конечно, это ни шло ни в какое сравнение с тем дорогим вином, что они пили в ресторане. Дешевое пойло из пакета отдавало кислятиной и железом — то ли из-за самого вина, то ли из-за грязного стакана. Впрочем, привкус был его наименьшей проблемой. Марина щедро всыпала в стакан клофелин. Ей нужно было, чтобы он потерял ориентацию, но оставался в сознании хотя бы на некоторое время. Этот тупой страх и непонимание происходящего — самые лакомые ингредиенты в ее игре.

– Вы похожи, – пробормотал он.

Конечно, похожи. Легко косить под кого угодно, когда ты сама никому в этой жизни не нужна. Марина была дочерью своего отца, вылитая копия. С детства приученная стоять на коленях и вымаливать прощение. Грешница, шлюха — какая разница. Раз уж Господь отвернулся от нее, она хотела своими глазами увидеть, что скрывается по ту сторону бездны.

Вадим сделал еще глоток, и стакан опустел. Послушный мальчик.

– Хочешь, я тебе кое-что покажу? – спросила она. Терпение подходило к концу, ей осточертела эта сопливая болтовня.

– С удовольствием, – улыбнулся он.

Его ладонь была липкой от пота, но Марина крепко сжала ее и повела Вадима во двор, за дом. Снаружи все было сырым от росы и жесткая трава неприятно колола лодыжки. Марина приоткрыла рот, впуская в себя ночную прохладу, позволяя темноте заползти ей в глотку, точно сизый дым.

– Давно ты здесь живешь? – спросил Вадим.

– Недавно. После смерти отца мне ничего не осталось. Решила начать все с чистого листа.

Он сочувственно сжал ее руку.

– Мне жаль.

– Не стоит. Так даже лучше. Он долго мучился перед смертью.

Раньше Марина думала, что в этом и кроется разгадка. В его страданиях. Ее отец лежал на полу в той самой комнате, где заставлял ее молиться часами, его скрюченные пальцы напоминали беззвучное проклятие. Впрочем, проклясть ее он все равно не смог бы — Марина зашила ему рот грубыми нитками еще перед тем, как в первый раз полоснула ножом по животу. Она думала, что эти кровавые жертвы помогут призвать нечто, спящее между мирами. Открыть дверь, которая оставалась запертой всю ее жизнь.

Когда они зашли за дом, у нее перехватило дыхание. Влажный ночной воздух обжигал легкие, словно крещение ледяной водой. Марина шумно дышала, и Вадим решил, что это от возбуждения. Но его самого уже заметно пошатывало — клофелин начал действовать, его тело отчаянно просилось на покой, клонилось к сырой земле, будто заявляя, что хочет поскорее слиться с ней в вечном сне. Только зря надеется.

– Сюда, – шепнула она, указывая на маленькую дверцу погреба.

Замок был открыт, ключ лежал в надежном месте. Она приготовила его заранее, все было готово еще после их второго свидания.

– Что это… – пробормотал Вадим, язык его заплетался, слова выходили невнятными комками. Он провел рукой по лицу, тупо уставился на свои пальцы, словно не понимая, почему они его не слушаются.

– Что-то ты совсем бледный, – ласково сказала она, подхватывая его под руку, чтобы не упал. – Давай я тебе помогу.

Марина распахнула дверцу погреба. Из сырой темноты пахнуло гнилью, в угол шмыгнула какая-то многоножка. Никакой маски, похожей на ту, из его детских кошмаров у нее не было, но внутри, на земляном полу, уже лежал старый матрас и чистая простыня. Ничего, она что-нибудь придумает. Импровизировать она умеет.

– Какого хрена… – выдавил Вадим, глотая согласные, его голос превратился в тихое шипение.

– Тсс… Ложись, – прошептала она, и он послушно повалился на матрас.

Где-то в закоулках своего затуманенного мозга он все еще надеялся на секс. Думал, наверное, что это у нее такие ролевые игры. Любит погорячее, в запертом пространстве, ждал, наверное, что она попросит его придушить ее. На его губах заиграла глупая улыбка, хотя голова уже бессильно мотылялась по матрасу. Когда Марина принялась связывать ему руки и ноги, он даже не пытался сопротивляться. Она использовала шелковые шарфы вместо грубой веревки, чтобы он расслабился. Обычная игра в кошки-мышки. Бояться нечего.

Движения были уверенными. Марина захлопнула дверцу погреба, и остатки света исчезли. Здесь, под землей, царил вечный мрак. Было слышно лишь его прерывистое дыхание, и ее охватило странное чувство, будто сама земля вывернулась наизнанку, выпуская на волю древнее чудовище, о котором все давно позабыли.

Марина лишь слегка приоткрыла завесу, разделяющую миры, и замерла в ожидании таинства, которое ей пока не открылось. В детстве она рассуждала и верила как ребенок. Но детство давно прошло, и она навсегда позабыла девичьи молитвы и веру в добро, требующую слепого подчинения.

– Ты где? – пролепетал в темноте Вадим.

– Тихо, полежи спокойно, – ответила она и опустилась перед ним на колени.

Марина взяла край простыни и набросила себе на голову. Натянула потуже, так, чтобы ткань плотно облегала контуры лица и приоткрытого рта. Маска. То, чего он боялся всю жизнь. Тот самый детский кошмар.

– Вадим, – прошептала она. – Посмотри.

Сквозь ткань Марина ничего не видела, но услышала его резкий вдох. Его разум уже плыл, теряя границу между воспоминаниями и реальностью. Задыхаясь от ужаса перед своим детским кошмаром, Вадим пытался сдерживать крик, жалобно скуля в темноте. Он ничего не понимал, все казалось чужим и страшным. Он помнил, что приехал сюда с красивой девушкой, но ее больше не было. Рядом находилось лишь это уродливое нечто, материализовавшееся из его старых снов.

Он жалобно всхлипнул, и Марина придвинулась ближе. Она слепо смотрела на него сквозь простыню, пока пальцы нащупывали охотничий нож — тот самый, который она хранила под подушкой. Тот самый, которым она пускала кровь себе и своим жертвам, надеясь достучаться до той стороны.

Вадим стал дергаться на матрасе, безуспешно пытаясь высвободить связанные руки. Но Марина научилась вязать узлы крепко. Так, чтобы было больно, чтобы никто не смог вырваться. Сначала отец, затем другие мужики… Имена которых она уже давно позабыла. Отец хорошо научил ее терпению, и этот урок она усвоила на отлично.

Когда лезвие впервые вошло в плоть Вадима, воздух в погребе словно стал гуще. Они застонали одновременно. Сквозь ткань простыни Марина слизывала его слезы — смесь соли, пота, страха и крови. Раньше она думала, что этого вполне достаточно, но все эти жертвы лишь указывали ей путь, не желая открывать заветную дверь. Кровь и крики несчастных не могли заставить тьму ответить. Требовалось нечто иное, более глубокое и первобытное.

Вадим и представить себе не мог, какой подарок он преподнес ей, рассказав о своем детском сне. Эта безликая маска, висящая в пустоте, лишила его покоя, превратив жизнь в ад. Его кошмар стал для нее заветным ключиком, пищей для нечисти. В этом Марина была уверена на все сто.

Когда она полоснула ножом во второй раз, Вадим закричал и стал звать мать. Это святое слово, которое Марина никогда не произносила — в ее доме существовал только Отец. И небесный, и земной. И оба они предали ее, один — насилием, другой — слепотой.

Вдруг в углу погреба что-то зашевелилось. Она побоялась повернуться. Не сейчас. После всех этих лет и пролитой крови Вадим наконец станет ее спасением.

Он орал не переставая, лезвие ножа медленно проворачивалось в его животе. Марина не знала, от чего он кричит сильнее — от боли или от страха, но эти звуки казались ей прекрасной грустной музыкой. Музыкой прощания с жизнью, ценность которой он понял слишком поздно. Она подумала, что любит его. Любит за этот подарок, за его слепую покорность. Такой послушный, готовый на все мальчик.

Она запустила ладони в его теплые липкие внутренности. Провела испачканными в крови пальцами по простыне, натянутой на лицо. Интересно, снилось ли ему когда-нибудь такое? Прошлое и настоящее слились в едином таинстве.

Услышав тихий вздох, Марина медленно повернулась. Простыня все еще закрывала ее лицо. Она не заметила, как из темноты протянулась холодная рука, ухватилась за край простыни и сорвала ее. Чтобы она наконец увидела.

Позади нее Вадим затих навеки. Его распотрошенный живот слабо поблескивал в темноте, обнажая сизые петли внутренностей.

– Вадим, – прошептала она, чувствуя, как дыхание перехватило. – Посмотри.

Марина моргала, не в силах поверить собственным глазам. Прямо перед ней, в полуметре от матраса, сидело на корточках нечто. Это не был бесплотный дух или бледное привидение из девчоночьих книжек. Из темноты на нее в упор пялилось существо с ободранным, красным лицом, словно кто-то заживо содрал с себя кожу, оставив только влажные волокна и белые проплешины хрящей. Лоскуты этой сырой кожи были грубо пришиты к черепу толстыми нитками. Черные узлы врезались в мясо, стягивая его в уродливую, вечную ухмылку. Рот существа был намертво зашит теми же нитками, из-под которых вытекала вязкая желтая дрянь.

Существо медленно подняло руку, в которой все еще был зажат сорванный кусок простыни, и прижало указательный палец к зашитому рту.

— Тсс, — раздался в ее голове тихий, царапающий шепот, похожий на шорох сухой листвы.

Кошмары, оставленные отцом, и кошмары ее жертв слились в одно уродливое целое, которое теперь сидело прямо перед ней и медленно тянуло к ее лицу свои черные, грязные пальцы. Один длинный коготь существа коснулся ее щеки, распарывая кожу с мягким, влажным треском.

Марина вдруг слабо, блаженно улыбнулась.

– Господи, Вадим, – прошептала она, чувствуя, как сердце едва не разрывается от восторга. – Посмотри, как оно прекрасно.