Серия «Журнал Пробуждение 1906 год»

Более сотни лет добивается Россия замены приказного строя народным представительством; более сотни лет назад апостол русской свободы Радищев мечтал о возврате народу утраченного последним естественного права — власти. Либеральная крепостница на смелые мечты дерзновенного «подданного» ответила пламенем костра для его книги, холодом Сибири для самого автора.

В дыму костров, среди цепей и мук рабства рождалась идея русской свободы. Рабы пресмыкающиеся ковали для нее цепи; в застенках канцелярии «дьяки в приказах поседелые», подводили несуществующие статьи мирно почивающих в пыли на полках законов против «продерзостных вольнодумцев». Свободе мысли и слова объявлялась беспощадная война.

В стране, бедной независимыми умами, мыслящими не по указке свыше, скудной просвещением и частной инициативой, бюрократия запечатывает одну за другой типографии, рассеивает просветительные общества, кладет печать запрета на просветительную деятельность наиболее энергичных русских людей. Так было с Новиковым и его «Дружеским Обществом», так было с его учениками-последователями, — то же самое позднее повторилось и с Радищевым.

Приказный строй почуял своих врагов во всех не умеющих гнуть спину и раболепствовать, во всех истинно любящих родину, не способных продавать эту любовь за чечевичную похлебку земных благ. Все иначе мыслящие, чем бюрократия, признаются мятежниками, преступниками, смутьянами. Перемена царствований влечет забвение прошлому, но на всем историческом пути неизменно остается один закон: прежде чем помыслить, русский гражданин должен спросить разрешения и убедиться, что его мысли находятся в полной гармонии с бюрократическими органами и не содержат ничего «крамольного и преступного»; все иное, на чем не почиет благодать официального благословения, все не принявшие печати оскопления мысли — суть крамольники и подлежат каре законов.

Приказные и подьячие всегда сумеют найти подходящую статью для примерного наказания. И они, действительно, находили. В помощь им, подобно многоголовой гидре, подвизалась армия шпионов, доносителей и сыщиков, бдело начальственное око и стерегла мысль и слово цензура. А продажные перья царапали по терпеливой бумаге хвалы бюрократическому режиму, беззаботные поэты рассеянно перебирали струны лир, настраивая их, когда требовалось, на «высокий лад», не брезгуя титулами «закарманных стихотворцев», улыбаясь золотому дождю земной манны в виде крестов, звезд, чинов, деревушек и обладанья рабами.

Екатерине, раздарившей в день своего воцарения более миллиона душ, ей, прославленной и вознесенной, привыкшей к атмосфере лести, искательства и погоне за земными благами превыше всего, конечно, было дико и смешно, что какой-то титулярный советник Александр Радищев осмеливается говорить против рабовладения, против произвола власти. Ведь, в сущности, рабами были все ее подданные. Каждый из них, если принадлежал к белой кости, мог иметь по закону у себя в подчинении таких же бессловесных рабов. Последние должны были уметь только покоряться, целуя ручки господ.

Павел I не ослабил ни на йоту гнет власти, но несомненно, расшатал престиж сановной бюрократии. Сегодняшний фаворит и всесильный вельможа завтра, по капризу Павла, летел кувырком вниз и отправлялся в опалу. Вчера невежественный брадобрей и круглая бездарность, сегодня вознесен превыше облака ходячего. Все — случайность, личные чувства и ни в чем закономерности. Одно лишь постоянное, вечное чувство: опаска мыслящих умов, надзор за неспокойными, полицейские скорпионы и цензурные тарантулы, борьба кулаком с мыслью, с идеями. Свобода произвола во всех областях, причем даже самые слова «свобода» и «гражданин» вычеркнуты из обихода, объявлены крамольными и изъяты из-под печатного станка.

Отголоски французской революции до такой степени испугали екатерининское и павловское правительства, что Россию спешат оградить китайской стеной от Европы; тщательно замазываются все скважинки, откуда мог бы повеять свежий воздух европейских затеек. Но духу идей ничто пространство и годы, сопротивление кулака и цензуры.

Оскопленная большою печатью литература, подавленная вконец общественность вдруг выказывают признаки жизни и, казалось, уже давно атрофированную способность передавать жизнь и мысли новому поколению. Под сводами мрачного Гатчинского дворца, в блеске меркнущего Екатерининского светила, юный Александр I питает совсем другие мысли. Воспитанник системы деспотизма и тиранства, юный наследник в письме к своему другу и воспитателю Лагарпу, рисуя безнадежно подавленное положение России, говорит о своей мечте: «дать нации своих представителей». Наследник престола хочет посвятить себя задаче даровать стране свободу. Он говорит «о лучшей из революций», произведенной законной властью и обеспечивающей стране свободу.

Семена, брошенные в землю Радищевым, после долгого прозябания, казалось, начинали всходить. Мечты о конституционном устройстве России озолотили первые дни Александровской эпохи. Семилетний режим произвола, начатый еще Екатериной и доведенный до последних пределов Павлом, казался уже страшным кошмаром прошлого. Реакция дошла до апогея и уперлась в стену. Продолжать идти далее в том же направлении было невозможно. Она грозила гибелью стране.

Страшная ночь 10 марта 1800 года явилась кровавым эпилогом прошлого. Молодой Император, мечтающий о реформах, о том, чтобы нация имела своих представителей; кругом него кучка испытанных друзей — сторонников свободы. Новосильцев работает над английской конституцией, переписывая ее на русский лад; в заседаниях неофициального комитета по преобразованию Империи идут горячие беседы о реформах, Сперанский засаживается за работу, но гора рождает мышь...

Реформы остановились на полпути. Повторяется та же история, как и с созыванием в Екатерининское царствование депутатских комиссий. Общество — дезорганизованное, слабое, не сумело предъявить требований к правительству и надолго само затормозило дело реформ. Единичные голоса потонули в массе крепостников, сторонников произвола, и слабое духом общество не смогло воспользоваться слабостью правительства. Наоборот, оно укрепило эту слабость. Как и тогда, светлые мечты быстро догорели, померкли, а наглая действительность уже выдвигала вперед черную фигуру Аракчеева. Под гром пушек, под клики побед, под льстивые речи Европы, спасителем которой явился Александр со своей сермяжной армией, гаснут прежние мечты.

Победоносная армия возвращается в Россию из Европы. Ее наиболее просвещенному офицерству близки идеалы Запада, а дома их встречает прежняя Азия: произвол сильных, попрание всяких законов, мрак крепостничества, прежние цепи над личностью. Александр устал. Он ищет прежде всего покоя в старине. Общество устало также жить прежней жизнью, настойчиво желает простора для мысли, горит жаждой освобождения.

Замолчанные, обойденные политические и общественные вопросы требуют властно разрешения. Организуются разные кружки, замыкаются отдельные группы, слагаются союзы. На почве объединения их возникает «Союз Спасения», последний реформируется в многочисленное общество; вскоре мы имеем уже дело с двумя обществами: Северным и Южным, в сущности преследующими одну цель — замену старого строя новым — правовым, конституционным.

Время идет, правительство глухо к реформам, крайние элементы в обществах расширяют цель своих стремлений, то, что вчера казалось венцом мечтаний — союзы — уже не удовлетворяют умы. Время идет и меняются идеалы. Существование тайных обществ не тайна для самого императора. Он сам заявляет, что не ему карать свои же прежние мечты.

Александр умирает, не совершив и сотой доли своих былых мечтаний. Наступают дни междуцарствия. Константин негласно давно уже отрекся от престола, но об его отречении не знает даже будущий император, и он первый присягает старшему брату. В течение трех недель идет переписка между братьями, и престол остается вакантным. Новое отречение Константина и новая присяга Николаю I. Этим, действительно смутным временем, воспользовались как почвой для протеста против старых форм правления декабристы.

14 декабря 1825 года закончилось виселицами, ссылками, каторгой и сдачей в солдатчину побежденных борцов за свободу России. Но наличность недовольства среди передового общества против рутины ветхозаветного строя осталась несомненным фактом. Его необходимо рано или поздно учесть, и чем раньше, тем было бы лучше для России. Николаевское правительство, однако, положилось более на крепость своих штыков и силу пушек, чем на предостережение передовой части России. Цвет русской интеллигенции был принесен в жертву бюрократическому молоху, но сила пушек и штыков, как всегда, оказалась бессильна перед силой идей.

Н. Д. Носков.