ТАЙНА ЧЕРНОГО ЖАНА⁠⁠

Джулиан Килман

Этот рассказ в жанре психологического триллера повествует о франкоканадце по прозвищу Черный Жан, живущем в лесной глуши бок о бок с парой огромных медведей. Приезд хрупкой учительницы с необычными глазами связывает их судьбы в единый узел, ведущий к таинственному исчезновению.

Короткий рассказ

Да, сэр, раз уж вы спросили — слухов о том, куда в итоге делся Черный Жан, ходило немало.

Он был франкоканадцем, мужиком длинным и тощим — под два метра ростом, если мерить без сапог. Глазки у него были крохотные, посаженные совсем близко друг к другу и черные как смоль. Он носил длинные жидкие усы, которые уныло свисали книзу, и сам был таким же заросшим, как два его медведя.

Принесло его к нам на Север, полагаю, случайно. Перебивался он чем бог пошлет: боролся с медведями или стравливал их между собой на потеху публике. В отеле «Король Вильгельм» я не раз видел, как Черный Жан хлещет виски кружками и поит им своих зверей. Да, персонаж он был занятный, особенно для нас, мальчишек.

Когда франкоканадец со своим зверьем всем примелькался, объявился у нас — уж простите за слово — один янки. Он заявил, что поставит ветряную мельницу в бухте Моргана, если найдет негашеную известь для раствора.

Жан сказал, что знает, как обжигать известь, и если ему дадут время, он соорудит печь. И вот канадец принялся за дело и выстроил ту самую известковую печь.

Я тогда был совсем юнцом и помню, как чуть позже Черный Жан начал строить свою хижину. Я частенько прятался и подглядывал за ним и его медведями. Они работали вместе, как заправская бригада, а помогала им какая-то дурнушка, что прибилась к нему. Они возвели хижину, причем медведи выполняли почти всю тяжелую работу по подъему бревен.

Место для жилья он выбрал вон там, где роща... Нет, не в ту сторону — берите правее, с полмили отсюда. То место называют «Расколотым холмом», потому что в скале есть глубокая расщелина, оставшаяся после какого-то землетрясения. Франкоканадец поставил хижину прямо над этой трещиной. А так как женщина вечно ссорилась с ним из-за того, что медведи спят в доме, он прорубил в полу люк и вставил туда небольшое бревно, чтобы звери могли спускаться и подниматься из своего логова внизу.

Сама печь — вы и сами видите — устроена просто, как глубокая яма. Она врыта прямо в склон холма: камни засыпают сверху, а дрова подкидывают снизу. Работает она как огромная дымовая труба. Когда Черный Жан разводил огонь и пламя разгоралось как следует, оно с ревом проносилось сквозь камни и обжигало их. Зарево было видно за целую милю.

Как-то раз Черный Жан пришел в «Король Вильгельм» в поисках того янки. Похоже, парень не заплатил за известь. Не найдя его в таверне, Жан отправился в бухту.

Уж не знаю, кто ударил первым, но поговаривали, будто янки обозвал Жана «чертовым лягушатником», и завязалась драка. Тем же вечером канадец заявился в таверну со своими медведями, и все трое напились в стельку. На более крупного медведя Жан обычно надевал намордник, но если задрать зверюге голову, виски отлично заливалось ему прямо в глотку. Они изрядно набрались, и тут кто-то подначил Жана побороться с тем самым медведем в наморднике.

Перед таверной росло большое дерево, а рядом стоял старый насос с тяжелой чугунной ручкой. Жан с медведем сцепились под тем деревом; они кружили, обнимались и рычали, пока оба не начали задыхаться. В тот день зверь был злее обычного, и Черный Жан вышел из себя. У него была привычка: если медведь прижимал слишком крепко, он бил его ногой в живот. Вот и в этот раз он пустил в ход ноги.

Вдруг мы услышали треск ткани. Медведь выпустил когти — острые как бритвы, они вмиг превратили одежду Жана в лохмотья и располосовали кожу до крови. Жан вырвался, глаза его сверкали, зубы были оскалены. Молниеносно он выхватил свой нож, прыгнул на зверя и вонзил лезвие ему прямо в глаз, резко провернув его. Глазное яблоко выскочило и повисло на жилах у самой челюсти медведя.

Никогда не забуду тот почти человеческий крик, что издал зверь. Отец подхватил меня и бросился за дерево, потому что медведь кинулся на Жана. Но животное почти ничего не видело, и Жан успел выдернуть чугунную ручку из насоса. Сжимая ее так, будто она весила не больше паутинки, он обрушил удар на голову медведя. Тот рухнул как подкошенный, без чувств.

Тогда отец сказал:

— Этот медведь когда-нибудь тебя убьет, Жан.

Черный Жан воткнул насосную ручку на место.

— Черт побери! Вы и правда так думаете? — усмехнулся он. — Может, это я ее прикончу, а?

Наш участок соседствовал с землей Жана, и на следующее же утро мы услышали громкие крики со стороны Расколотого холма. Я был мал, да удал, и прибежал к хижине Жана раньше отца. Увидел я канадца — он стоял, прислонившись к пню, совсем один, а с лица его ручьями текла кровь.

— Боже мой! — выпалил он, когда подошел мой отец. — Она выцарапала мне глаз.

Отец подумал, что он говорит о женщине.

— Кто? — спросил он.

— Эта проклятая медведица, — ответил Черный Жан. — Она просто подошла и вонзила когти мне в глаз.

Отец подхватил Жана под руку и помог ему дойти до хижины.

— Которая из них? — спросил он.

Жан повалился вперед, не ответив. Он потерял сознание.

Я помогал отцу занести его в дом — в одиночку с такой махиной было не справиться. Едва мы вошли внутрь, раздалось ворчание и рык, и та самая большая медведица в наморднике проскользнула вниз по бревну в свое логово.

Мы огляделись, ища женщину и надеясь на ее помощь, но ее нигде не было. Так мы впервые узнали, что она бросила Черного Жана.

Рана на лице заживала месяца два-три. Потом Жан пришел к нам, чтобы раздобыть что-нибудь, чем можно прикрыть пустую глазницу. Отец выковал ему круглую медную пластинку, размером в два серебряных доллара, и проделал дырочки по краям для кожаного шнурка. С тех пор Черный Жан всегда носил ее. Он, кажется, даже гордился этой медяшкой, потому что постоянно чистил и полировал ее, пока в погожий день она не начинала сиять на его лице, точно уголек.

Той осенью переселенцы открыли первую школу в округе и пригласили учительницу из Штатов.

Я должен рассказать вам об этой учительнице. Это была крохотная, щуплая девица, казалось, дунь на нее — и улетит. Кто-то находил ее миленькой, кто-то нет. Я бы тоже назвал ее красавицей, если бы не ее глаза — они были черными-пречерными. В наших краях такие редко встретишь: глаза бывают карие, голубые, серые, но только не черные. По правде говоря, здесь было всего два человека с такими глазами: Черный Жан и эта малявка-учительница.

Ну, приехала она. И не пробыла здесь и месяца, как люди заметили, что Черный Жан стал заходить в поселок все чаще. И, что важнее, он постоянно ошивался возле школы со своими медведями.

Так продолжалось какое-то время. Говорили, что поначалу она не обращала на него никакого внимания, но я за это не ручаюсь — мал был. Но скоро об этом заговорили, и я стал приглядываться. Помню, как-то раз после уроков мы все высыпали на улицу к медведям. Учительница вышла следом.

Черный Жан ухмылялся, сверкая белыми зубами.

— Прекрасная леди, — говорит он. — Какие глаза! Черные, как спинка водяного жука.

Учительница улыбнулась и ответила что-то, чего я не понял. Должно быть, по-французски. Я никогда раньше не видел французов рядом с женщинами, и манеры Жана были мне в диковинку. Здоровенный детина кланялся, шаркал ножкой и стоял, прижимая кепку к груди. Мы, мальчишки, так и прыснули со смеху — надо же, кепку в руках держит!

Короче говоря, он приударил за школьной учительницей. Все об этом судачили, само собой. Говорили, что это позор; мол, если у нее самой ума не хватает понять, что он за человек, кто-нибудь должен ей открыть глаза.

Позже я часто гадал, что бы случилось, если бы кто-то и впрямь пришел к этой женщине с рассказами о прошлом Жана. Я бы ни за что не осмелился — сам не знаю почему, но я ее побаивался. Думаю, по той же причине молчали и остальные.

Было ясно, что она благоволит Черному Жану. Она ничуть не противилась его ухаживаниям, и я до сих пор вижу их перед собой: она — маленькая, нарядная, в белом платье, и Черный Жан — грязный, возвышающийся над ней на голову, а рядом его медведи.

Жан продолжал приходить, люди продолжали болтать, и наконец кто-то ляпнул, что видел ее на Расколотом холме.

А однажды и я начал кое-что понимать. Это случилось, когда она наказывала учеников. Троих выстроили перед ней, и она принялась хлестать их по вытянутым рукам тяжелой линейкой. Прямо передо мной стоял Бен Ангер. Он был самым младшим и дрожал как осиновый лист.

От первого же удара на его ладонях, должно быть, вздулся рубец, потому что он захныкал. Она ударила снова, и он сжал кулаки. Тогда она схватила складной ножик, которым он строгал за партой, и принялась разжимать ему пальцы лезвием, пока не пошла кровь.

Я сидел совсем рядом и видел ее лицо в ту минуту. У нее был вид сущего дьявола в юбке. Я ничего не сказал об этом домашним, но ничуть не удивился, когда через неделю прошел слух, что у нас будет новый учитель: та малявка перебралась жить к Черному Жану.

Ну, разговоров стало еще больше — предлагали даже вышвырнуть эту парочку из округи. Но ничего сделано не было, и вот как-то вечером, месяц спустя, в нашу дверь постучали. В дом ввалился канадец, шатаясь под тяжестью ноши. На руках он нес учительницу.

— Что случилось? — потребовал ответа отец.

— Эта проклятая медведица! — прорычал Черный Жан. — Она пыталась убить ее.

Он уложил женщину на кровать. Вид у нее был плачевный — вся изрезана, и мы послали за доктором. Мать разрешила ей остаться только на одну ночь, так как была возмущена тем, что та живет с канадцем без венчания.

Оказалось, раны были не опасные. Отец все пытался выяснить, что же произошло на самом деле, но безуспешно. Зато я знал. Почти все свободное время, когда я не был в школе и не бегал по поручениям, я проводил, наблюдая за этой парочкой. И как раз тем днем я видел, как она тыкала раскаленной кочергой в бок медведя поменьше и накручивала его шерсть на железо, пока тот не закричал. Видно, зверь дождался своего часа и бросился на нее — эти звери мстительны совсем как люди.

На следующее утро Жан забрал свою женщину, и я, как обычно, увязался следом. Я прямо чувствовал, что добром это не кончится. Они зашли в хижину, и оттуда донесся холодный, резкий голос учительницы — она что-то требовала от Жана. Тот поначалу ворчал, но быстро затих.

Вскоре Жан вышел и повел медведя поменьше в сторону того самого разлома в скалах. Учительница шла следом, и Жан смотрел на нее со страхом — никогда прежде я не видел его таким напуганным. Они скрылись в лесу, и наступила гнетущая тишина.

Я не знаю, что именно там произошло, и, честно говоря, знать не хочу. Но на следующее утро медведя в живых уже не было. Его тушу нашли на дне расщелины — сказали, мол, сам сорвался. Но я видел, как учительница стояла на краю обрыва и смотрела вниз с какой-то жуткой, едва заметной улыбкой.

После этого случая я понял: эта маленькая женщина была куда страшнее самого Жана и всех его зверей, вместе взятых.

Она заставляла его работать на износ у печи. Почти каждую ночь можно было видеть отблески огня, когда он подбрасывал дрова: свет плясал на его медной пластинке, и казалось, будто в темноте вспыхивает огромный красный глаз.

Заметили люди и то, что Черный Жан больше не напивается. И больше не борется с одноглазой медведицей. На то была причина. Я начал верить, что Жан боится этой зверюги. Но он заставлял ее работать не жалея кнута. Странное это было животное: она ворчала и рычала почти все время, пока таскала и поднимала тяжелые бревна для костра.

Когда Жан не работал, он был в хижине и ходил за женщиной по пятам, как преданный пес. Она могла заставить его сделать что угодно. Она становилась все суше и злее, и я боялся ее больше, чем когда-либо боялся Жана.

Однажды она поймала меня, когда я подглядывал за ней, сидя на дереве. Она как раз ласкала одноглазую медведицу, потирая ей нос и подкармливая сахаром. Заметив меня, она бросилась в дом за ружьем и, друзья мои, я скатился с того дерева в одно мгновение. Когда я оказался на земле, она не произнесла ни слова — просто сверкнула глазами. После этого я стал осторожнее.

А потом кое-что произошло.

Как-то днем я окучивал кукурузу на поле у дороги и заметил женщину, идущую из деревни. Она была крупная, неопрятная, в наброшенной на плечи шали. Я понял, что она идет к Жану, потому что она перелезла через забор на его сторону.

Не выпуская ее из виду, я пошел параллельно по своей стороне и перебрался на ее сторону там, где она не могла меня заметить. Я следовал за ней, потому что узнал в ней ту женщину, Мари, что прибилась к Жану, едва он объявился в наших краях. Она подошла к хижине, и я гадал, кого она там застанет, как вдруг вышел сам Черный Жан.

— Черт! — воскликнул он, приложив руку к глазу. — Это ты, Мари?

— Да, — ответила женщина. — Я вернулась.

Жан испуганно огляделся.

— Чего тебе надо? — потребовал он.

— Хотела бы я знать, кто выбил тебе глаз, — рассмеялась она.

Жану было не до смеха.

— Ты украла у меня сотню долларов и сбежала, — прорычал он. — Богом клянусь! Ты вернешь мне эти деньги.

— Дурак! — сказала женщина. — Думаешь, я не знаю, откуда у тебя эти деньги? Ты убил...

Шум листвы в ближайшем лесу прервал ее.

— Тсс! — прошипел Жан, бледнея. — Ради бога, не ори так громко.

Он прислушался; глаза его хитро сузились. Он оскалился, подошел к женщине вплотную, шепнул что-то и увлек ее в хижину.

В следующий миг я понял, что кто-то еще видел их. Это была не кто иная, как бывшая учительница — и она со всех ног убегала прочь! Я лежал не шевелясь, перепуганный до смерти. А потом побежал домой.

— Ты видел жену Черного Жана? — спросила мать.

— Ты про учительницу? — уточнил я.

— Да, — сказала мать. — Про кого же еще?

— Видел, — ответил я. — Какое-то время назад.

— Я имею в виду прямо сейчас, — сказала мать, часто дыша. — Она влетела сюда, прямо в дом, и прежде чем я успела ее остановить, сорвала со стены ружье твоего отца и убежала.

Я не стал дожидаться продолжения.

Я пустился через поля к дому Жана. Не пробежал я и половины пути, как услышал выстрелы. Это было отцовское ружье — я ни с чем бы не спутал его звук.

Когда я добрался до своего тайного места, у Жана все было тихо. Никакого движения у хижины. Тут я вспомнил про мать и повернул назад. Отец тем утром уехал в бухту с грузом пшеницы для мельницы янки и должен был вернуться поздно. Мы с матерью ждали.

Было около часа ночи, когда мы услышали звук отцовской телеги, и я выскочил на улицу.

— Привет, сынок, — воскликнул он. — Что так поздно не спишь? И мать тут.

Отец выслушал наш рассказ, не проронив ни слова.

— Ну, — сказал он, когда мы закончили. — Не вижу причин для беспокойства. Жан сам о себе позаботится. Глядите-ка туда!

Он указал на известковую печь.

— Раз печь горит, значит, Жан наконец за нее взялся, — сказал отец. — Он набил ее камнем еще неделю назад — ждал погоды.

Позже, уже в доме, отец добавил:

— В конце концов, это не наше дело.

И чуть погодя, словно все же тревожась, бросил:

— Но за ружьем я все-таки схожу.

В следующее воскресенье — три дня спустя — мы с отцом отправились к Жану за ружьем.

Дверь хижины открылась, и вышла та маленькая женщина. В руках она несла ружье. Она как-то сразу постарела, осунулась, а руки ее стали похожи на когти. Но глаза ее сверкали.

— Полагаю, — сказала она спокойно, как ни в чем не бывало, — вы пришли за ружьем.

— Именно так, — сурово ответил отец.

Она протянула ему оружие.

— Пожалуйста, извинитесь перед вашей женой за меня, — проговорила она, — за то, что я так внезапно его забрала. Я очень спешила. Увидела оленя внизу у болота.

— И что, подстрелили? — встрял я.

— Нет, — ответила она. — Промахнулась.

Мы с отцом уже начали уходить, но он остановился и крикнул:

— А где Черный Жан?

— Черный Жан! — рассмеялась она. — О, у него новая зазноба. Он уехал с ней.

— Доброго дня, — сказал отец.

— Всего хорошего, — отозвалась она.

На этом все и кончилось.

Ни Черного Жана, ни ту неопрятную женщину больше никто никогда не видел — ни слуху о них, ни духу. Пересудов было море. Видите ли, оленей в наших краях не видели уже много лет; к тому же, такой приметный человек, как Жан, просто не мог исчезнуть бесследно, не оставив ни единой зацепки.

В конце концов, кто-то подал жалобу в окружной центр и оттуда приехал бойкий молодой человек. Он расспросил отца, мать, заставил меня рассказать все, что я знаю, и все записал. Затем он взял констебля, и они арестовали ту черноволосую женщину.

Никаких сцен не было. Говорят, она просто улыбнулась и спросила, за что ее забирают. Ей ответили: за убийство Черного Жана. На это она ничего не сказала, только попросила, чтобы кто-нибудь кормил большую одноглазую медведицу, пока она будет под замком.

И тут повалил народ. Ехали верхом, шли пешком, плыли на каноэ, добирались на лесовозах — неважно, как далеко они жили. Люди везли с собой еду. Думаю, почти каждая душа в округе явилась сюда; это превратилось в какое-то общее гулянье, ведь, честно сказать, до самого Жана никому не было дела. Всем просто хотелось поглазеть на место преступления и увидеть ту самую одноглазую медведицу.

Каждый дюйм земли здесь был обыскан. Проверили всю ту трещину в скале, обшарили вырубки и заросли кустарника в поисках свежевырытой земли. Но не нашли ничего. Совершенно ничего!

Вы же знаете, господа, что нельзя осудить человека за убийство, если нет прямых доказательств преступления — самого тела. Так случилось и здесь. Бойкому юноше из центра пришлось отпустить женщину. Она вернулась в свою хижину и жила там тихо-смирно, занимаясь своими делами.

Вот, взгляните на эту медяшку, она у меня давно. Сами видите — медь.

Это та самая штука, которую мой отец сделал для Черного Жана, чтобы прикрыть глаз. Я нашел ее через два года после смерти той женщины — спустя добрых двенадцать лет после исчезновения Жана. Нашел я ее в золе на дне той самой известковой печи, что стоит там, полуразрушенная.

Многие у нас говорят, что из находки вовсе не следует, будто тело Жана сожгли в печи. Превратили в пепел, как выразились бы вы, городские. Они не могут взять в толк, как это маленькая женщина весом в сорок килограммов могла дотащить два тела после того, как застрелила их из отцовского ружья, от хижины до печи — а там добрых полмили, если не больше.

Они твердят, что тело Жана весило никак не меньше центнера, не говоря уже о той второй женщине, которая была весьма грузной. Но все эти разговоры нагоняют на меня скуку.

Все же ясно как божий день: большая одноглазая медведица сделала за нее всю работу!