Мистический рассказ в лучших традициях раннего Weird Tales (1923), повествующий о посмертной мести солдата, застрявшего между мирами из-за жгучей ненависти к своему сопернику. Автор мастерски исследует темную сторону оккультизма и автоматического письма, описывая попытки бесплотного духа захватить контроль над чужим телом ради обладания любимой женщиной.
P.S. Текст произведения довольно объемный, его авторский стиль и пунктуация максимально сохранены для передачи аутентичной атмосферы хоррора столетней давности.
Странное повествование, приведенное ниже, было найдено среди бумаг покойного доктора Джона Педрика, исследователя психических явлений и автора трудов по оккультизму. Текст носит явные признаки того, что он был получен путем автоматического письма, как и некоторые другие его публикации. К сожалению, не сохранилось никаких записей, подтверждающих это предположение, и ни один из медиумов или помощников, нанятых доктором для исследовательской работы, не признает знакомства с этим текстом. Возможно — так как доктор, по слухам, сам обладал некоторыми экстрасенсорными способностями — послание было получено им лично. Что касается упомянутых имен, следует добавить, что они не подтверждаются архивами военного министерства. Однако можно предположить, что вымышленные имена были подставлены намеренно — либо самим доктором, либо вышедшей на связь сущностью.
Когда я ходил по земле в оболочке из плотной материи, меня звали Ричард Девани. Хотя моя история почти не связана с войной, я был убит во второй битве на Марне 24 июля 1918 года.
Много раз — как это часто делали люди, ощущавшие в окопах ежедневную, ежечасную близость смерти, — я представлял себе это мгновение и гадал, каким оно будет. В основном я склонялся к вере в полное исчезновение. То, что, когда мое энергичное, полное жизни тело лишится своих функций и я, как некое отдельное от него существо, продолжу путь, казалось невероятным.
Проявление жизни в человеческом теле я сравнивал с подачей бензина в двигатель автомобиля. Перекройте этот поток — и мотор станет инертным, мертвым, а жидкость, дававшая ему силу, сама по себе превратится в ничто.
И потому, признаюсь, для меня стало сюрпризом открытие, что я мертв — и все же не мертв.
Я осознал это не сразу. Был ослепляющий удар, миг темноты и ощущение падения в глубокую бездну. Спустя неопределенное время я обнаружил, что стою в оцепенении на склоне холма, к вершине которого мы пробивались сквозь вражеский огонь. Промелькнула мысль, что я, должно быть, на мгновение потерял сознание. Однако теперь я чувствовал странную свободу от физического дискомфорта.
Что я делал в тот миг, когда чернота поглотила всё вокруг? Мною владела цель, яростное желание...
Как вспышка, на меня нахлынуло воспоминание, а вместе с ним — пожар ненависти. Не к немецким стрелкам, засевшим в лесу над нами, а к моему личному врагу, которого я собирался убить.
Это была возможность, которой я ждал бесконечные дни и ночи. В рассыпном строю он держался на несколько шагов впереди меня. Пока мы поочередно то бежали вперед, то падали на живот и открывали огонь, я выжидал момент. Никто и не заподозрил бы, что пуля, оборвавшая жизнь Луиса Уинстона, вылетела из винтовки его товарища.
Дважды я брал его на мушку, но медлил с выстрелом — не из-за нерешительности, а из страха, что в пылу жажды мести могу промахнуться. Когда я вскинул винтовку в третий раз, он представлял собой отличную мишень.
Боже, как я его ненавидел! Пальцы зудели, желая поскорее отправить пулю в его сердце, но я заставлял себя сохранять спокойствие — выждать ту долю секунды, которая обеспечит точность прицела. И вот, когда мой палец уже сжимал спусковой крючок, последовала ослепительная вспышка — и миг тьмы.
Очевидно, я оставался в беспамятстве дольше, чем мне казалось.
За исключением нескольких фигур, неподвижно лежащих или корчащихся в агонии на поле, полк ушел вперед и скрылся в лесу на гребне холма. С острым уколом разочарования я понял, что Луис должен быть среди них.
Повинуясь импульсу жгучей ненависти, я невольно двинулся вперед, но тут услышал, как меня окликают по имени.
Обернувшись, я увидел фигуру в каске, скорчившуюся подле чего-то, лежащего в высокой траве. Не нужно было смотреть дважды, чтобы понять: это «что-то» — тело солдата. Но мои глаза были прикованы лишь к человеку, склонившемуся над ним. Судьба была милостива ко мне. Это был Луис.
Поглощенный своим занятием, он, видимо, не заметил меня. Хладнокровно я вскинул винтовку и выстрелил.
Результат был поразительным. Луис не упал замертво и даже не поднял головы на звук выстрела. Я смутно задался вопросом: а был ли вообще звук?
Раздосадованный, я почувствовал, как жажда убийства закипает во мне с удвоенной яростью. С поднятой винтовкой я бросился к нему. Замахнулся со всей силы — и обрушил приклад на его голову.
Приклад прошел сквозь него, как сквозь воздух! Луис остался недвижим.
Ничего не понимая, рыча от злости, я отбросил бесполезное оружие и накинулся на него голыми руками — пальцами, которые жаждали рвать, терзать и душить.
Вместо того чтобы встретить сопротивление плоти, руки тоже прошли сквозь него.
Мираж? Сон? Или я сошел с ума? Протрезвев на миг и забыв о своей ярости, я отступил назад, пытаясь найти этому разумное объяснение. Был ли Луис лишь плодом моего воображения — призраком?
Мой взгляд упал на фигуру, над которой он рыдал, выкрикивая бессвязные мольбы.
Я вздрогнул, вгляделся пристальнее.
Мертвецом — а в его состоянии не было сомнений, учитывая кровавую рану от шрапнели в виске — был я сам!
Постепенно смысл увиденного проник в мое сознание. Тогда я понял, что Луис выкрикивал мое имя — и что он повторяет его снова и снова прямо сейчас. Ирония ситуации поразила меня в момент осознания. Я был мертв — я был призраком, — а ведь это я собирался убить Луиса!
Я посмотрел на свои руки, на форму, коснулся своего тела. С виду я был таким же осязаемым, как и до того, как шрапнель прошила мою голову. Однако когда я пытался схватить Луиса, моя рука сжимала лишь пустоту.
Луис был жив, а я — мертв!
Это открытие на время притупило мои чувства к нему. С бесстрастным любопытством я наблюдал, как он закрывает глаза покойнику — человеку, который каким-то образом был мной. Видел, как он обыскивает карманы и вынимает письмо, написанное мною только этим утром, письмо, адресованное...
Внезапный порыв тревоги заставил меня броситься вперед, чтобы вырвать бумагу из его рук. Он не должен читать это письмо!
Но я снова убедился в собственной бесплотности.
Луис не вскрыл конверт, хотя тот и не был запечатан. Он прочел адрес, поцеловал конверт, содрогаясь от рыданий, и сунул его за пазуху своей гимнастерки.
— Дик! Дружище! — выкрикнул он надрывно. — Лучший друг на свете... как же я сообщу ей об этом!
Мои губы искривились. Для Луиса я был «дружище», «лучшим другом». Ни капли подозрения о той ненависти, которую я питал к нему — питал с тех самых пор, как увидел в нем соперника в борьбе за Вельму Рот.
О, я был хитер! Именно наша «бескорыстная дружба» сделала нас обоих дорогими ее сердцу. Малейший признак ревности или недоброжелательства — и я бы лишился ее расположения, которое, по всей видимости, делилось и с Луисом.
Я никогда не чувствовал себя уверенно. Да, я всегда мог вызвать в ней отклик, но для этого мне приходилось прилагать усилия. Он же владел ее интересом, казалось, вовсе не стараясь. Им было хорошо друг с другом.
Наши отношения можно было сравнить с тихим прудом: Вельма — вода, Луис — чаша, которая ее удерживает, а я — ветер, проносящийся над гладью. Напрягая силы, я мог взволновать поверхность ее натуры рябью приятного возбуждения или даже раздуть бурю эмоций. Она реагировала на мое настроение, но когда меня не было вновь обретала покой в безмятежном уюте непоколебимой любви Луиса.
Уже тогда я смутно чувствовал — а теперь, глядя на реальность шире, уверен в этом, — что Вельма интуитивно узнавала в Луисе свою половину, но боялась довериться ему из-за той власти, которую я имел над ее эмоциональной природой.
Я убежден: когда началась большая война, мы все чувствовали, что она освободит Вельму от необходимости выбирать между нами.
Была ли та мука, что светилась в глубине ее фиалковых глаз при прощании, предназначена Луису или мне, я сказать не мог. Сомневаюсь, что она и сама знала это. Но в моей голове зрела решимость: вернуться должен только один, и этим одним Луису не быть.
Чувствовал ли я отвращение при мысли об убийстве человека, стоящего у меня на пути? Почти нет. В глубине души я был дикарем, для которого желание перевешивало все, что мешало достижению цели. С моей точки зрения, я был бы дураком, если бы упустил такую возможность.
Почему я так ненавидел его — всего лишь препятствие на моем пути? Не знаю. Возможно, это было предчувствие того невидимого барьера, который его кровь навсегда воздвигла бы между Вельмой и мной, — или же тлеющее чувство раскаяния.
Но долой рассуждения: я оказался в состоянии, которое мир называет смертью, в то время как Луис остался жив — свободен вернуться домой, заявить права на Вельму, обладать всем, что было мне дорого.
Это было невыносимо! Неужели я должен стоять в стороне, бессильный помешать этому?
Позже я задавался вопросом: как мне удавалось так долго сохранять связь с объективным миром? Почему я не оказался отрезанным от земных зрелищ и звуков сразу или почти сразу, подобно тому как люди в физической форме отрезаны от того, что лежит за их пределами?
Похоже, всё решила моя воля. Зависть к Луису и страстное желание обладать Вельмой, словно свинцовые гири, удерживали мои стопы в сфере плотной материи.
Мстительный и отчаявшийся, я нес вахту подле Луиса. Когда он наконец отвернулся от моего тела и, обливаясь слезами, потащил поврежденную ногу в сторону оставленных нами окопов, я понял, почему он не ушел с остальными. Он тоже стал жертвой немецкого огня.
Я шел рядом с санитарами, когда они подобрали его и понесли в тыловой госпиталь. В течение всех последующих недель я находился у его койки, наблюдая за врачами, сшивающими разорванные сухожилия на его бедре, и не упуская ни одной детали его борьбы с лихорадкой.
Заглядывая ему через плечо, я прочел первое письмо, которое он написал Вельме домой. В нем он с опозданием сообщил о моей смерти, расписывая величие моей жертвы.
«Я часто думал, что вы двое созданы друг для друга, — писал он, — и что если бы не страх обидеть меня, ты бы давно стала его женой. Он был лучшим другом, какой только может быть у человека. О, если бы вместо него умер я!»
Знай я это тогда, я мог бы последовать за письмом через океан — мог бы, по сути, обогнать его и усилием воли в мгновение ока оказаться рядом с Вельмой. Но я был совершенно невежествен в законах нового плана бытия. Все мои мысли сосредоточились на проблеме совсем иного рода.
Никогда еще человек не расставался с земным сокровищем столь неохотно, как я — со своей надеждой на обладание Вельмой. Конечно же, смерть не могла воздвигнуть абсолютно непреодолимую преграду. Должен быть путь — какая-то лазейка для связи — какой-то шанс для бестелесного человека поспорить за любовь женщины со своим земным соперником.
Медленно, очень медленно забрезжил свет плана. Этот проблеск был столь слаб, что вряд ли утешил бы кого-то в менее отчаянном положении, но мне он казался возможной надеждой. Я принялся методично, с бесконечным терпением превращать его в нечто осязаемое, хотя и имел лишь самое смутное представление о том, каков будет исход.
Первая подсказка появилась, когда Луис настолько поправился, что от лихорадки почти не осталось и следа. Однажды днем, когда он спал, почтальон передал письмо медсестре, стоявшей у его койки. Она взглянула на него и сунула под подушку.
Письмо было от Вельмы, и я жаждал узнать его содержание. Я тогда еще не знал, что мог бы легко прочесть его, несмотря на запечатанный конверт. В приступе нетерпения я воскликнул:
— Проснись же, черт возьми, и прочти свое письмо!
Он вздрогнул и открыл глаза. Огляделся с недоуменным выражением лица.
— Под подушкой! — кипятился я. — Посмотри под подушкой!
В каком-то оцепенении он сунул руку под подушку и вытащил письмо.
Несколько часов спустя я слышал, как он рассказывал об этом случае медсестре.
— Что-то словно разбудило меня, — говорил он, — и у меня возник странный импульс залезть под подушку. Как будто я точно знал, что найду там письмо.
Для меня это обстоятельство было столь же примечательным, как и для него. Это могло быть совпадением, но я решил провести дальнейшую проверку.
Серия экспериментов убедила меня, что я могу — в очень незначительной степени — навязывать свои мысли и волю Луису, особенно когда он был утомлен или находился в состоянии полусна. Иногда мне удавалось направлять ход его мыслей, когда он писал домой Вельме.
Однажды он описывал ей забавную маленькую француженку, которая приходила в госпиталь с корзиной, всегда полной сигарет и конфет.
«В последний раз, — писал он, — она привела с собой мальчика, которого звала...»
Он замер с поднятым карандашом, пытаясь вспомнить имя.
Мгновение спустя он посмотрел на страницу и застыл в изумлении. Слова: «Она звала его Морис» — были добавлены ниже неоконченной строки.
— Я, должно быть, схожу с ума, — пробормотал он. — Клянусь, я этого не писал.
Позади него стоял я, потирая руки от триумфа. Это была моя первая успешная попытка направить карандаш, пока его мысли блуждали где-то далеко.
В другой раз он писал Вельме:
«В последнее время у меня странное чувство, что старина Дик где-то рядом. Иногда, просыпаясь, я смутно припоминаю, что видел его во сне. Словно его черты только-только растаяли в воздухе».
Он сделал здесь такую долгую паузу, что я предпринял новую попытку воспользоваться его отстраненностью.
Усилием воли, которое трудно объяснить, я направил его руку, выводя слова:
«С целым кувшином поцелуев для Винки, как всегда, ее...»
Тут Луис опустил взгляд на бумагу.
— Господи боже! — воскликнул он так, будто увидел привидение.
«Винки» — так я ласково называл Вельму, когда мы были детьми.
Луис всегда утверждал, что в этом нет никакого смысла и отказывался называть ее так, хотя я в последующие годы часто пользовался этим именем. И уж по собственной воле Луис никогда не упомянул бы ничего столь легкомысленного, как «кувшин поцелуев».
Так я работал в течение долгих месяцев, прежде чем его комиссовали домой. Когда он покидал Францию в пункте отправки, он всё еще ходил на костылях, но с надеждой вскоре начать ходить самостоятельно. Весь путь через океан я парил рядом, разделяя его нетерпение, его тоску по той, что была нам обоим дороже всех.
На мучительной боли их воссоединения — при котором я присутствовал, и всё же не присутствовал — я остановлюсь лишь вкратце. Вельма во плоти, еще более прекрасная, чем прежде, еще более притягательная своей яркой, глубокой красотой, была видением, которое раздуло мою тоску в яростное пламя.
Луис, припадая на ногу, спустился по трапу. Когда они встретились, она на мгновение молча прижалась головой к его плечу, а затем — с глазами, полными слез — помогла ему, с нежной заботой матери, сесть в ожидавший их автомобиль.
Два месяца спустя они поженились. Я ощутил боль от этого не так глубоко, как мог бы, потому что это было необходимо для моих замыслов.
Однако любая смутная надежда на то, что я смогу через него наслаждаться радостями любви, рухнула. Я не мог объяснить почему — знал лишь, что нечто мешает мне вторгаться в священную интимность их жизни, словно воздвигнутая защитная стена. Это сбивало с толку, но против этого факта я был бессилен. Позже я узнал... но неважно.
Это не имело отношения к моей главной цели, которая строилась на способности влиять на мысли и действия Луиса — брать частичный контроль над его чувствами.
Занятие, которое он выбрал — а выбор его из-за больной ноги был ограничен, — существенно мне помогало. Часто после бесконечной смены в банке он плелся вечером домой с мозгом настолько утомленным, что навязать ему свою волю было делом нехитрым. Каждая удачная попытка делала следующую проще.
Неизбежным следствием стало то, что со временем Вельма заметила его странности и проявила беспокойство.
— Почему вчера вечером, когда ты вошел, ты сказал мне: «На лестнице синий козел, пусть его выгонят»? — спросила она как-то утром.
Он пристыженно опустил глаза в тарелку.
— Не знаю, что на меня нашло. Мне просто захотелось это сказать, и это был единственный способ выбросить мысль из головы. Я думал, ты воспримешь это как шутку. — Он повел плечами, словно пытаясь сбросить неприятную ношу.
— И по этой же причине ты лег спать в галстуке? — иронично спросила она.
— Я понимал, что это идиотизм, но мысль не давала покоя. Казалось, я смогу уснуть, только если уступлю. Со мной не случается таких причуд, если я не слишком устал.
В тот раз она больше ничего не сказала, но вечером завела разговор о поиске работы с менее сидячим образом жизни — к этой теме она возвращалась постоянно.
А затем произошло событие, которое удивило и взбудоражило меня своими возможностями.
Луис, изнуренный и выжатый до последней капли , возвращался из банка поздно ночью после очередной сверхурочной работы в конце месяца. Пока он шел от трамвайной остановки, я парил над ним, подавляя его личность, беря ее под контроль тем усилием воли, которому я постепенно научился. Этот процесс можно объяснить так: это было, словно я боролся с ним — иногда успешно — за обладание рулем автомобиля, которым он управлял.
Вельма ждала. Когда шаги Луиса зазвучали на пороге квартиры, она открыла дверь, поймала его за руки и втянула внутрь.
В этот миг я ощутил необъяснимый трепет. Словно во мне произошла чудесная перемена. И когда я встретил ее взгляд, я понял, в чем она заключалась.
Я держал ее руки в настоящем контакте — плоть к плоти. Я смотрел на нее глазами Луиса!
Шок от случившегося стоил мне достигнутого. Потеряв равновесие, я почувствовал, как подавленная мною личность возвращает себе власть.
В следующее мгновение Луис в замешательстве уставился на Вельму. Ее глаза были полны тревоги.
— Ты... ты напугал меня! — выдохнула она, высвобождая руки, которые я чуть не раздавил. — Луис, дорогой... никогда больше так на меня не смотри!
Могу себе представить, какой пожирающей силы взгляд вспыхнул в его чертах в тот короткий миг, когда он принадлежал мне.
С этого момента мои планы быстро обрели форму. Представлялись два пути. От первого, наиболее заманчивого, мне, однако, пришлось отказаться. Это была безумная мечта о единоличном владении телом Луиса — о том, чтобы низвергнуть его, вытеснить на то второстепенное место, которое занимал я.
Несмотря на мои успехи, это оказалось невыразимо трудным. С одной стороны, существовала тесная связь между телом Луиса и его личностью, которое выталкивало меня наружу, стоило ему хоть немного отдохнуть. Эту связь я мог бы ослабить, но были и другие факторы.
Одним из них была растущая в нем уверенность, что с ним творится нечто в корне неправильное. Благодаря открывшейся у меня способности входить с ним в резонанс и читать его мысли, я знал: временами он боялся, что сходит с ума.
Однажды мне довелось сопровождать его к психиатру и там, подобно пресловутой мухе на стене, подслушать ученые научные термины, примененные к моим усилиям. Врач говорил о «раздвоении личности», «амнезии» и «подсознании», в то время как я посмеивался в свой (если можно так выразиться) призрачный кулак.
Но он посоветовал Луису полный покой и, по возможности, поездку в деревню для укрепления физических сил — а это было именно то, чему я больше всего хотел помешать.
Страхи Вельмы, я знал, тоже становились всё острее. Настойчиво, насколько могла, не выдавая слишком явно свою тревогу, она убеждала его бросить работу в банке и искать дело на свежем воздухе — работу, которая была бы менее изнурительной.
Одним из последствий упадка сил от переутомления, по-видимому, является то, что оно лишает жертву инициативы — заставляет бояться выпустить из рук те скудные средства к существованию, что есть, из страха не найти другие. Луис был в долгах, зарабатывал едва ли достаточно для жизни, был слишком горд, чтобы позволить Вельме помочь, а больная нога ставила его в невыгодное положение на рынке труда. По сути, он находился именно в том затруднительном положении, которого я желал, но я знал, что со временем ее желания возобладают.
Однако обстоятельство, лишившее меня всякой надежды полностью узурпировать его место, было таково: я не мог долго выносить взгляд глаз Вельмы. Олицетворенная истина и чистота, жившие в них, казалось, растворяли мою силу, отбрасывая меня назад, на вторые роли.
Иногда у него возникало искушение сказать ей: «Только благодаря тебе я еще держусь за рассудок».
Я был свидетелем его паники при мысли о том, что однажды она может в отвращении бросить его из-за его странностей и оставить на растерзание бесформенному «нечто», преследующему его.
Странно — быть в мире и при этом не принадлежать ему; обладать перспективой, открывающей скрытую сторону явлений, которые кажутся столь таинственными с материальной стороны завесы. Но я бы с радостью отдал все преимущества своего бестелесного состояния за один час физического общения с Вельмой.
Мой альтернативный план был таков:
Если я не могу войти в ее мир, что мешает мне привести Вельму в мой?
Будучи несведущим в законах, управляющих тайной перехода из физического состояния в иное бытие, я мог лишь надеяться, что план сработает. Шанс был — и для меня этого было достаточно. Я шел на риск. Рискнув всем, я мог обрести всё. Мог обрести...
Вельма и я — в отдельном мире, в нашем собственном мире, свободном от приземленных оков, омрачающих совершенство самого прекрасного земного существования. Вельма и я — вместе на веки вечные!
У меня были причины для надежды! Я видел, что другие люди проходят через перемену, называемую смертью, и что некоторые вступают в состояние бытия, в котором я сознаю их, а они — меня. Это были неинтересные существа, почти полностью поглощенные своими бывшими земными интересами; но они были в этом мире так же, как я был в мире Вельмы и Луиса до того, как осколок шрапнели вывел меня из игры.
Правда, некоторые при уходе из своих физических обиталищ, казалось, попадали в сферу, куда я не мог последовать. Это беспокоило меня. Вельма могла поступить так же. Но я отказывался признавать такую вероятность, отказывался думать о возможном провале. Сама сила моего желания притянет ее ко мне.
Пропасть, разделявшая нас, перекрывалась могилой. Стоило Вельме переступить на мою сторону бездны, как пути назад к Луису уже не будет.
Но я был хитер. Она не должна прийти ко мне с непосильным грузом сожалений, который заставит ее парить над Луисом так, как я сейчас парю над ней. Если бы я смог внушить ей ужас и отвращение к нему... ах, если бы я только смог!
В качестве предварительного шага я должен был заставить Луиса купить инструмент, с помощью которого моя цель будет достигнута. Это было нелегко, так как в те вечера, когда он уходил из банка в часы работы магазинов, он был достаточно бодр, чтобы сопротивляться моей воле. Я мог действовать только через внушение.
В витрине ломбарда, мимо которой он проходил ежедневно, я заметил револьвер, выставленный на видном месте. Все мои усилия были сосредоточены на том, чтобы привлечь к нему его внимание.
На второй вечер он взглянул на револьвер, но не остановился. Три вечера спустя, влекомый очарованием, которому он не смог бы найти объяснения, он замер и смотрел на него несколько минут, борясь с побуждением, которое, казалось, приказывало: «Зайди и купи! Купи! Купи!»
Когда несколько вечеров спустя он пришел домой с револьвером и коробкой патронов, которые ростовщик включил в сделку, он поспешно спрятал их в ящик своего стола.
Он ничего не сказал о покупке, но на следующий день Вельма наткнулась на оружие и расспросила его.
Заметно смутившись, он ответил:
— О, я подумал, нам может понадобиться что-то в этом роде. Увидел в витрине, и мысль о том, чтобы иметь его под рукой, как-то зацепила меня. В последнее время участились кражи со взломом, так что лучше быть готовым.
И теперь я с нетерпением ждал возможности разыграть свою развязку.
Она наступила, как и следовало ожидать, в конце месяца, когда Луис после затянувшегося рабочего дня вернулся домой вскоре после полуночи, с мозгом, одуревшим от бесконечных столбцов цифр. Когда его ноги поднимались по лестнице к квартире, ими управляли не его чувства, а мои — хитрые, настороженные, пылающие смертоносным умыслом.
Никогда еще не было более жуткой подготовки к убийству: под видом дорогого, знакомого образа в дом входил воплощенный бес, намеревающийся уничтожить цветок этого очага.
Я говорю об «инкарнированном бесе», хотя этим бесом был я, ибо я не входил в тело Луиса с полным осознанием своих способностей. Возвращаясь к физической жизни, я всегда сохранял лишь туманные воспоминания о существовании в виде духа. Я нес в себе лишь господствующие импульсы, побудившие меня войти в тело, — и почти ничего сверх этого.
И импульсом, который я принес в ту ночь, был импульс убивать.
С предельной осторожностью я вошел в спальню.
Мой контроль над телом Луиса был полным. Я чувствовал себя — возможно, впервые — настолько уверенно физически, что смутный страх быть изгнанным не угнетал меня.
В комнате было темно, но мягкое, ровное дыхание спящей Вельмы долетало до моих ушей. Оно было подобно манящему аромату старого вина, к которому вот-вот прикоснутся губы, — оно распаляло мою жажду и поджигало мозг.
Я не думал о любви. Я вожделел — но моим вожделением было разрушить это прекрасное тело, убить!
Однако я был хитер. Осторожно я нащупал дорогу к столу, достал револьвер и наполнил барабан свинцовыми гонцами смерти.
Когда всё было готово, я включил свет.
Она проснулась почти мгновенно. Когда свет залил комнату, с ее губ сорвался испуганный крик. Он застыл, не успев прозвучать, когда она — приподнявшись — встретилась со мной взглядом.
Ее красота — угольная чернота волос, рассыпавшихся по обнаженным плечам, вздымающаяся грудь — раздула пламя моей кровавой страсти до неистовства. В экстазе триумфа я стоял, впитывая эту картину.
Пока я медлил, упиваясь жаждой убийства и продлевая это изысканное ощущение, она пыталась взять себя в руки.
— Луис! — Имя было выдохнуто сквозь побелевшие губы.
Невольно я отпрянул, слегка пошатнувшись под ее взглядом. Что-то дремавшее внутри, казалось, поднялось со слабым протестом против того, что я замышлял. Направленный на нее револьвер дрогнул в моей руке.
Но нотка паники в ее голосе возродила мою решимость. Я рассмеялся — издевательски.
— Луис! — Ее тон был резким, пронзенным ужасом. — Луис, положи пистолет! Ты не понимаешь, что делаешь.
Она вскочила на ноги и теперь стояла передо мной. Боже, как прекрасна, как соблазнительна была эта белая грудь!
— Положи пистолет! — истерически приказала она.
Она была вне себя от страха. И ее страх был подобен струе воздуха из мехов, направленной на раскаленный добела металл моей страсти.
Я издевался над ней. Резкий, маниакальный смех вырвался из моего горла. Она сказала, что я не понимаю, что делаю! О, еще как понимаю.
— Я убью тебя! Убью! — закричал я и снова рассмеялся.
Она качнулась вперед, словно видение, когда я выстрелил. Или, возможно, это была лишь иллюзия, игра моего зрения в тот миг, когда тьма поглотила меня.
Несколько обрывочных картин запечатлелись в моей памяти, словно четкие снимки в старом альбоме.
Вот Луис: он стоит в оцепенении, слегка покачиваясь, словно от головокружения и смотрит на дымящийся револьвер в руке. На полу перед ним — смятая фигура в черном, белом и ярко-алом.
Затем суматоха: напуганные мужчины и женщины в странных, наспех накинутых одеждах; офицеры в форме врываются в комнату и забирают револьвер из безвольной руки Луиса; неуклюжие попытки перенести тело в белом на кровать; алое пятно, расползающееся по простыне; врач в рубашке без воротничка и домашних туфлях, склонившийся над ней...
Наконец, спустя часы — гнетущая атмосфера, расторопные медсестры, начало бреда.
И еще одна картина: Луис, съежившийся за тюремной решеткой, лишенный права навестить жену; раздавленный, ежечасно ожидающий известия о ее смерти, преисполненный невыразимого ужаса перед самим собой.
Вельма осталась жива. Пуля пробила левое легкое, и жизнь держалась на тончайшей нити. Паря рядом, я с бесстрастным интересом наблюдал за битвой за жизнь. На время я словно эмоционально выгорел. Я совершил высшее усилие — теперь события должны были идти своим чередом и показать, достиг ли я своей цели. Я не чувствовал ни тревоги, ни радости, ни сожаления, ни триумфа — лишь отстраненное любопытство.
Началась лихорадка, уменьшая и без того слабые шансы Вельмы на выздоровление. В бреду ее мысли, казалось, всегда были о Луисе. Иногда она шептала его имя умоляюще, нежно, затем вскрикивала от ужаса, вновь переживая сцену, где он стоял перед ней с блеском безумия в глазах и направленным револьвером в руке. Снова она умоляла его бросить работу в банке; в другие моменты ей казалось, что он всё еще там, на полях сражений в Европе.
Лишь однажды она, по-видимому, подумала обо мне — когда прошептала имя, которым я ее называл: «Винки!» — и добавила: «Дик!» Но за этим исключением всё было: «Луис! Луис!»
Ее постоянное повторение его имени наконец развеяло апатию моего духа.
Луис! Вся та мстительная ярость по отношению к нему, которую я испытал, когда моя душа была выброшена в обитель бестелесных, вернулась с удвоенной силой.
Когда жар у Вельмы спал, когда началась долгая борьба за выздоровление и она затрепетала на границе, возвращаясь в мир физический, тогда я понял, что потерпел крах, лишившись добычи и у меня оставалось хотя бы это удовлетворение:
Никогда больше эти двое — человек, которого я ненавидел, и женщина, которой я жаждал обладать, — никогда больше они не будут друг для друга такими, как прежде. Совершенство их любви было безвозвратно испорчено. Никогда она не встретит его взгляд без внутреннего содрогания. Всегда с его стороны — и со стороны их обоих — будет течь подспудный ток страха, что это может повториться. Призрак угрозы будет отравлять каждый миг их совместной жизни.
Я строил козни и хитрил не напрасно.
Эту мысль я лелеял, когда Луиса выпустили из тюрьмы после ее отказа возбуждать дело. Она вызывала у меня усмешку, когда при их первом объятии слезы отчаяния градом катились по их щекам. Она всплывала вновь, когда они начали свою жалкую попытку строить всё заново на руинах любви.
И тогда — ползуче, вкрадчиво, как зловещая птица, накрывающая ландшафт тенью безмолвных крыльев, — пришло возмездие.
Много раз в воспоминаниях я заново проживал тот короткий час своего возвращения к физическому воплощению — час моего торжества. Как призрак, возникало видение Вельмы: Вельма, какой она стояла передо мной в ту ночь, глядя на меня с ужасом. Я видел, как этот ужас углубляется — углубляется до беспросветного отчаяния.
Как прекрасно она выглядела! Но когда я пытался представить эту красоту, я видел только ее глаза. Неважно, хотел я этого или нет, — они заполняли всё мое зрение.
Они преследовали меня. Из смутного ощущения они превратились в нечто острое и невыносимое. Они смотрели на меня отовсюду — глаза, полные страха; глаза застывшие и пристальные, полные ужасного обвинения.
Красота, которую я когда-то жаждал, стала запретной вещью даже в памяти. Стоило мне попытаться заглянуть за завесу, как прежде, чтобы увидеть ее трогательные попытки вернуться к прежней жизни с Луисом, — и снова эти глаза!
Может, это и звучит странно — что дух, или, как вы бы сказали, призрак, жалуется на привидения. Но в нашем мире мысли и чувства преследуют нас куда сильнее, чем тех, кто живет в обычном мире
Боже! Эти глаза. Существует изощренная физическая пытка: капля за каплей вода падает в течение бесконечных часов на лоб жертвы. Представьте, что эта пытка усилена в тысячу раз, и вы получите слабое представление о тех мучениях, что выпали на мою долю, — видеть повсюду, постоянно, бесконечно два ока, всегда наполненных одним и тем же выражением ужаса и упрека.
Многому я научился с тех пор, как вошел в Страну Теней. Тогда я не знал — а теперь знаю, — что мое наказание не было карой извне, но простым результатом естественного закона. Камешек, брошенный в тихий пруд, создает круги, которые со временем возвращаются к месту своего возникновения. Я бросил больше чем камешек в гармонию человеческой жизни и из-за моей предельной сосредоточенности на одной цели реакция лишь запоздала. Я сам создал себе ад. Неизбежно я был в него втянут.
Исчезло всякое желание парить рядом с теми двумя, кто так долго занимал мое внимание. Преследуемый, затравленный, бичуемый этими ужасными обвинителями, я пытался бежать от них на край света. Спасения не было, но, доведенный до исступления, я всё еще боролся, стремясь вырваться, потому что таков слепой импульс страдающих существ.
Эмоции, которые так владели мной, когда я пытался погубить жизни двух дорогих мне людей, теперь казались ничтожными и мелкими по сравнению с моими страданиями. Никакую физическую муку нельзя сравнить с тем, что поглотило меня, пока всё мое существо не превратилось в сплошной комок агонии. Сквозь нее я выкрикивал проклятия миру, самому себе, Творцу. Я изрыгал ужасные богохульства.
И, наконец... я взмолился.
Это был лишь крик о милосердии — нечленораздельный призыв истерзанной души о прекращении боли, — но внезапно на вселенную словно снизошел покой.
Лишенный страданий, я почувствовал себя так, словно перестал существовать.
Из тишины пришел бессловесный ответ. Он обрушился на мое сознание, как удары волн.
Слова, знакомые человеческому слуху, не передадут смысла пришедшего ко мне послания — я не знаю, из внешнего ли источника оно возникло или забило ключом изнутри. Знаю только, что оно наполнило меня странной надеждой.
Тысячу лет или одно мгновение — ибо время вещь относительная — длилась передышка. Затем я опустился, как мне показалось, на прежний уровень сознания, и мучения возобновились.
Но теперь я знал, что должен их вынести — и почему. Странная новая цель наполнила мое существо. Свет понимания забрезжил в моей душе.
И так я вернулся к своей вахте в доме Вельмы и Луиса.
Храброе сердце было у Вельмы — бесстрашное и верное.
Хотя последствия трагедии всё еще сказывались в ее бледности и слабости, а также в надломленном поведении и скрытном, недоверчивом к самому себе отношении Луиса, ей удалось найти для него место управляющего небольшим загородным поместьем.
Я говорил, что перестал чувствовать муку страсти к Вельме в более великой муке ее упрека. Ах! Но я никогда не переставал любить ее. Как я теперь понимал, я осквернил эту любовь, превратил ее в ужасную карикатуру, в своем бездонном невежестве пытался получить желаемое через разрушение; но в основе всего этого лежала любовь.
Теперь я хорошо знаю: если бы мой замысел удался, Вельма вознеслась бы в сферу, совершенно недоступную моему пониманию. Милостивая судьба отвела мой удар — сделала возможным хоть какое-то искупление.
Я вернулся к Вельме, любя ее любовью, которая обрела истинный смысл, — любовью бескорыстной, не запятнанной мыслью об обладании.
Но чтобы помочь ей, я должен был снова причинить ей жестокую боль.
Из хаоса своей жизни она медленно восстановила подобие гармонии. Ей почти удалось убедить Луиса, что их старое мирное товарищество вернулось; но для того, кто мог читать ее мысли, кошмар, витавший между ними, жестоко давил на душу.
Она так и не смогла смотреть в глаза мужу без затаенного подозрения о том, что может крыться в их глубине; не могла спокойно отойти ко сну без дрожи от мысли, что может проснуться и увидеть перед собой беса в его обличье. Я выполнил свою работу слишком хорошо!
Теперь, медленно и неуклонно, я снова начал подрывать ментальный контроль Луиса. Старый путь нужно было пройти заново, потому что за время передышки, которую я ему дал, он окреп, а жизнь на свежем воздухе дала ему умственную бодрость, с которой мне не приходилось бороться раньше. С другой стороны, я был вооружен новым знанием о силе, которой намеревался владеть.
Я не буду снова описывать этапы, с помощью которых мне удалось сначала повлиять на его волю, затем частично подавить ее и, наконец, вытеснять его личность на задний план на неопределенные периоды. Можно представить себе терзавший его ужас, когда он понял, что становится жертвой прежних причуд.
Чтобы уберечь Вельму, я проводил свои опыты, по возможности, когда его не было рядом с ней. Но она не могла долго не замечать угрюмости, изнуренно опущенных плеч, которые сопутствовали его осознанию: болезнь вернулась. Углубляющийся ужас в ее взгляде был как плеть для моего духа — но я должен был ранить ее, чтобы исцелить.
Не раз я был вынужден применять свою власть над Луисом, чтобы удержать его от насильственных действий против самого себя. По мере того как я обретал превосходство, в нем крепла решимость покончить со всем этим. Он боялся, что если не исчезнет из жизни Вельмы, безумие вернется и снова заставит его совершить яростное нападение на ту, которую он любил больше всех. Он не мог не видеть опаски в ее манере поведения, которая говорила ему: она знает. Он видел это содрогание, которое она храбро пыталась скрыть.
Хотя моя власть над ним была сильнее, чем прежде, она была прерывистой. Я не всегда мог ее проявлять. Я не смог, например, помешать ему одолжить однажды револьвер у соседнего фермера под предлогом защиты от бродячей собаки, повадившейся в птичник.
Хотя я знал его истинное намерение, пределом моих возможностей — ибо в то время его личность была сильна — было лишь заставить его отложить задуманное.
Той ночью я овладел его телом, пока он спал. Вельма лежала в соседней комнате, тихо дыша, — ибо с тех пор, как это пугающее «нечто» вернулось к нему, они по молчаливому согласию стали занимать отдельные спальни.
Наполовину одевшись, я прокрался вниз и зашел в сарай для инструментов, где Луис — боясь держать оружие в доме — спрятал револьвер. Когда я возвращался, всё мое существо восставало против стоящей передо мной задачей, но она была неизбежна, если я хотел вернуть Вельме то, что у нее отнял.
Как бы тихо я ни старался войти в ее комнату, судорожный вздох — вернее, быстрый истерический вдох — предупредил меня, что она проснулась.
Она не издала ни звука. Ее лицо стало белым, как мрамор. Выражение ее глаз было тем самым, что мучило меня в глубинах ада, более страшного, чем любое воображение.
Мгновение я стоял, покачиваясь перед ней с направленным револьвером — как и тогда, много месяцев назад.
Медленно я опустил револьвер и улыбнулся — не так, как улыбнулся бы Луис, а так, как улыбнулся бы безумец, принявший его облик.
Ее губы беззвучно вывели имя: «Луис», но в тисках отчаяния она не могла вымолвить ни слова. Это было отчаяние не просто женщины, чувствующей близость смерти, но женщины, обрекающей любимого на участь хуже смерти.
Я продолжал улыбаться — с нарастающим трудом, ибо личность Луиса сопротивлялась, а мое время в узурпированном теле подходило к концу.
В тот миг я не хотел покидать его тело. Этот новый проблеск ее красоты, увиденный физическим зрением, разжег мою любовь к Вельме до небывалой силы. На мгновение цель моего возвращения была забыта. Позабылась мудрость веков, которую я пригубил с тех пор, как в последний раз занимал тело, в котором стоял перед ней. Всё было забыто, кроме... Вельмы.
Когда я сделал шаг вперед с распростертыми руками, и в моих глазах отразилась бог весть какая глубина тоски, она закричала.
Тьма нахлынула на меня. Я споткнулся. Меня выталкивало — прочь, прочь... Этот крик ужаса пронзил душу Луиса, и он отчаянно рвался ответить на него.
Инстинктивно я боролся с тьмой, цепляясь за свою с трудом завоеванную власть. Миг конфликта — и я снова одержал верх.
Еще раз я улыбнулся. Эффект, должно быть, был жутким, потому что я слабел, а Луис возвращался к атаке с неодолимым упорством. Мой язык с трудом подбирал слова:
— Прости... Винки... этого больше не случится... я не... вернусь...
Когда я очнулся от минутного забытья, которое сопровождает переход из физического мира в духовный, Луис в ужасе смотрел на Вельму, которая лежала без чувств, упав на пол. В следующее мгновение он уже подхватил ее на руки.
Хотя я был близок к провалу в попытке передать свое послание, у меня не было страха, что мой визит окажется напрасным. С ясным предвидением я знал: то, что я произнес это старое домашнее прозвище, «Винки», будет иметь для Вельмы несказанный смысл. Знал, что отныне она больше не будет бояться того, что может увидеть в глубине глаз своего мужа; что с возвращением ее прежнего доверия к нему призрак страха навсегда исчезнет из их жизни.
