Fruktosss

Бездѣдъ – не имеющий (не помнящий?) деда. (а также его польский аналог Bezdziad и чешский Bezděd). Упомянут в Новгородской  грамота № 788, последняя четверть XII в., носитель имени упоминается как сборщик податей. От этого имени образовано название города Бездежь.

«...столько-то гривен, а гридю (дружиннику) — две с половиной гривны. Оклад же назначь хороший... Собери также прошлогоднюю гривну. А где у тебя недобирает Бездед — ты сам знаешь».

Безуи – не имеющий дяди по материнской линии (уя или вуя). Старая Русса, грамота № 22, первая половина XII века. «Безуевая» – жена Безуя – упоминается в списке должниц.

Так же встречается Граффити № 102 Софийского собора в Киеве:

«Ги҃ помози рабоу своемоу Безоуеви Иванѫ отроку Добрынича»
(В переводе: «Господи, помоги рабу твоему Безую Ивану, отроку [слуге/младшему дружиннику] Добрынича»).

Здесь мы видим редкое сочетание: у человека было официальное крестильное имя Иван, но в быту и на службе его продолжали звать исконным именем Безуй.

Любопытно, что некий Домко Безуевич (не сын ли?) живший чуть позже, в первой трети XII, оставил памятку в самой царьградской Софии.

Бобръ – собственно, бобр. Грамота № 45, новгородец, живший в первой трети XIV века в Неревском конце.

«Се сочетеся Бобръ съ Семёномъ на полотерея рубля на 3 годы полоцветертынатуя гриви, а рубл...»

«Вот сосчитался (свёл счёты) Бобр с Семёном: на два с половиной рубля на три года [набежало процентов] тринадцать с половиной гривен, а на рубль...»

Богуславъ (он же Богша или Богош) – Бога славящий. Распространённое общеславянское имя. Грамота № 261, конец XIV века, знатный новгородец из числа дарителей. Имя бытовало и ранее – Богуслав упоминается в надписи на каменном кресте у реки Мсты, датируемой XII веком. Отмечу что часто встречается в западных метриках Литвы и в Чехии

Бързъ, по-нашему Борз. В чешском (Bezděz, Bezdědice) и польском языках личные имена с корнем «быстрый» (Borz, Borzy). И не потому, что наглый, а потому что быстрый (как «борзая»).

Первое упомянутое имя Бързъ зафиксировано в Новгородской берестяной грамоте № 850 12в, в списке княжьх людей

Бълда — оказывается, сказка о попе и о работнике его Балде отражает реальное имя. И вряд ли оно было оскорбительным: это тюркизм, и означает топор. Так что, скорее всего, когда так называли ребенка, подразумевали, что он будет крутым и сильным как оружие, а вот уже потом значение сместилось. Как в случае с «дубиной».  Имя Балда идеально подходило человеку военной, «кузнечной» профессии, работавшему с тяжёлыми орудиями.

Упоминается в переписной книги Великих Лук 15в.

«Принято в казну от пушкаря от Балды Григорьева...»

Блуд - В праславянском языке корень *blǫdъ означал «заблуждение», «ошибка», «хождение по кругу» . Как имя-оберег его давали, чтобы «запутать» нечистую силу.

Самое знаменитое историческое упоминание принадлежит ближнему воеводе киевского князя Ярополка Святославича по имени Блуд, который предал своего правителя в пользу его брата — Владимира.

«И рече ему воевода его Блуд: "Не может противу тебе стати брат твой менший Володимер, якоже синица на орла брань сотвориша: не смущайся убо боятися его..." Сия же Блуд лукавством глаголаша ко господину своему Яраполку, уласкан и ульщен Володимер

Воибуда – от «воин» и «быть» или «будить». Имя, скорее всего, женское, на что указывает и грамматическая форма окончания на «-а», и содержание надписи, его упоминающей: Воибуде принадлежало лукошко. Грамота № 957, первая четверть XII века.

Воигость – от «воин» и «гость». Грамота № 974, конец XII–начало XIII веков.

Волотъко – от «волот», великан, богатырь. Грамота № 293, середина XIII века.

Възора — Имя образовано от праславянских корней, связанных со зрением, и означало «видная», «красивая», «взрачная». Оно зафиксировано в Старорусской берестяной грамоте № 20. Промышляла красавица непростым делом – соль варила.

Гамазила – от «гомозиться», возиться, кипеть – беспокойный человек. зафиксировано археологами как подлинное древнерусское дохристианское мужское имя. Грамота № 454, (конец XII века).

Говѣнъ — Оно происходит от праславянского глагола *gověti, который означал «поститься», «очищаться», «благоговеть» или «хранить благоговейное молчание». Кроме того, существовал женский вариант Говена.

Гоймеръ – в берестяных грамотах также встречается в формах Гоимеръ, Голимеръ

- от «гоить», «гой еси» и «мер», «мир» (ср. «Володимер», «Ратьмер»). Оно зафиксировано в Новгородской берестяной грамоте № 788 в конце 11в. Это частное письмо-распоряжение от землевладельца или приказчика по имени Судила, адресованное двум адресатам, одним из которых и был Гоймер.

Голуза (или Голузь ) – повеса. Упоминается в грамоте из Старой Руссы № 14, XII век. Долговой документ, что то должен был.

Гориславъ – «гореть» (а не «горе»: сравни «горицвет», «горихвостка») и «слава». Его сын или потомок Гориславлич упомянут в грамоте № 262, конец XIV века.

Гостилъ, Гостила – от «гость». В Древней Руси слово «гость» означало не просто посетителя, а в первую очередь «крупного купца, ведущего заграничную или междугороднюю торговлю». Соответственно, имя Гостил давалось ребёнку как имя-пожелание вырасти успешным, богатым торговцем и путешественником. Упоминается в грамоте № 688 (вторая половина XII века), № 550 (то же время), написал грамоту № 726 (чуть позже), в грамоте № 2 (XIV век) упоминается среди должников. Другие вариации имени – Гостьмеръ и Гостята

Дешевъко – от старославянского «десити» – находить, встречать; буквально – «находка». В древности его часто давали долгожданному или случайно найденному ребенку. К современному слову «дешевый» в значении низкой стоимости это имя изначально отношения не имело. ее. Крестьянское имя из грамоты № 348, вторая половина XIII века.

Доброжиръ, Жировитъ, Жирославъ — в те времена «жир» был синонимом благополучия и процветания. В конце концов, это слово родственно таким понятиям как «жить» и «жизнь».

Знаменитая надпись, оставленная новгородским писцом или дружинником: «Господи, помози рабоу своемоу Жирославоу...». Это доказывает, что даже в стенах христианского храма люди благородного происхождения гордо использовали свои исконные славянские имена.

Доброгнева - в славянской именословной традиции это классическое двусоставное имя, где корень добро- означал «хороший», «настоящий», «высококачественный», а корень -гнев (также популярный в мужских именах вроде Ярогнев, Изягнев) символизировал священную ярость. Буквально имя означало «та, чей гнев справедлив» или «сильная духом / грозная для врагов».

Упоминание в «Повести временных лет» (Лаврентьевская летопись, 11в.

В лето 6551... В сие же лето вдасть Ярослав сестру свою Доброгневу за Казимира, князя лядского, и вдасть за нею Казимир мужи 800, яже бе полонил Изяслав, и удержа ю Ярослав союза ради».

Домажиръ – от «дом» и «жир» (богатство, обилие, удача). Понятно, что имя такое у новгородцев и их соседей пользовалось любовью – оно упомянуто во множестве грамот: в № 233, в № 726, в № 705, в № 510, в № 20 из Старой Руссы, в тверской грамоте Б 136. Имя Доможир на русском севере жило до XVII столетия, а в более поздние времена ходило в говорах тех мест как нарицательное название домоседа, запасливого хозяина, скряги и даже домового.

Доманъ , Доманѣгъ – от «дом». Имя встречается с XI века по XIV. В основном носили люди невысокого статуса: Доман из грамоты (последняя четверть XI века) № 789 был «изгоем» – вольноотпущенником некоего Тудора. Доман из грамоты № 409 (XIII век) назван смердом. Доманец из грамоты № 391 (XIII век) расчищает поля от леса под рожь, причём по чужому приказу, а Доман из следующего столетия (грамота № 568) варит соль в селе Микуличи.

Дорогонъгъ(?) – от «дорогой» и «нежный». Имя которые подчеркивало высокую ценность ребенка для родителей и его благородное происхождение Встерчается в Грамоте из Старой Руссы № 16, первая половина XII века

Дражьнъ – от «дразнить», а возможно и «раздражать». Грамота № 240, вторая половина XII века.

Дрочила — ещё сто лет назад всем было понятно, что так называли любимого ребёнка, которого холили и лелеяли. Имя образовано от древнерусского глагола дрочити, который вплоть до XIX века (что зафиксировано в словаре В. И. Даля) означал: «нежить», «баловать», «ласкать», «выхаживать», «растить в холе и довольстве»

Первое упоминание в Новгородской берестяная грамоте № 600 (XII век) в переписи должников

Жмур - Имя восходит к древнерусскому глаголу жмуриться (закрывать или прикрывать глаза, сильно щуриться) Имя зафиксировано в поземельных описях Шелонской пятины Новгородских земель 15в., где перечислялись обычные крестьяне-домохозяева

Жидило и Жидимер, Жидислав и Жидята эти имена восходят к общеславянскому глаголу жидати (в современном языке — ждать). Исходное значение этих имен — «жданный», «долгожданный ребенок»

Упоминание в Повести временных лет (Лаврентьевская летопись под 1036 годом):

«Иде Ярослав к Новугороду, и посади сына своего Володимера в Новегороде, епископа постави Жидяту».

Козьлъ - Имя принадлежит к огромному пласту древнерусских «животных» защитных имен. Козел у славян символизировал живучесть, невероятное упрямство, плодовитость и сильную энергетику.

зафиксировано в берестяной грамоте из Старой Руссы № 19 (первая половина — середина XII века) в долговой расписке

Лудислав, Лудьслав — мужское имя, От праславянского корня *ludъ, люди, дословно- «славящийся среди людей»

Упомянут в Новгородской грамоте № 113, 12в. Как обычно долговая расписка.

Малёк – тут все понятно, имя от корня мал и значение соответствующее. Зафиксировано в Писцовые книги Новгородской земли (XV век)

Маслак, Мосол - Оба имени восходят к общеславянским корням, обозначающим крупную кость (особенно бедренную или суставную кость) либо выпирающий сустав. Так нарекали высоких, ширококостных, жилистых или очень худых и угловатых людей, у которых сильно выдавались суставы. Зафиксировано в Писцовые книги Новгородской земли (XV век)

Нѣмка - родители могли наречь девочку Немкой как охранным именем, чтобы она росла спокойной, кроткой и «тише воды, ниже травы». Имя зафиксировано в поземельных описях Шелонской пятины, где перечислялись крестьяне-домохозяева и вдовы, платившие налог со двора:

«Деревня Захонье... во дворе вдова Немка, сеет три коробьи ржи»

Неделька - Имя восходит к древнерусскому слову неделя, которым изначально называли не весь семидневный цикл, а конкретный день — воскресенье (буквально день, когда «не делают», то есть отдыхают от работы). Зафиксировано в Старорусская берестяная грамота № 21 (XII век). Опять перечень должников

Упырь (в древней орфографии — Оупырь) Имя принадлежит к классической группе древнерусских «страшных» имен-оберегов. Родители намеренно нарекали ребенка именем опасного мифического существа, чтобы обмануть нечистую силу. По славянским поверьям, злые духи, услышав, что младенца зовут «Упырем», принимали его за своего, не трогали его и не насылали болезни.

Это имя вошло в историю русской культуры благодаря уникальной и точной приписке на полях древней рукописи. В 1047 году по поручению новгородского князя Владимира Ярославича (сына Ярослава Мудрого) поп Упырь Лихой переписал с глаголического оригинала на кириллицу Книги пророков

В общем, если кто-то сейчас выбирает имя будущему ребёнку — смело пользуйтесь списком.

Доклад закончил

За первыми отрядами покорителями Сибири для Русского государства (поход Ермака против Сибирскрго ханства в середине XVI в.) за Урал потянулась сначала нестройными рядами, а с XVIII уже лавиной, разномастная волна переселенцев. В основном это были лица мужского пола: Первоначально казачество, славившееся своим свободолюбием и дикостью нравов, затем охотники, старатели и искатели приключений, за ними служилые люди и наконец крестьянство. Все понимали, что едут в дикий край, полый лишений и опасностей, поэтому самоваров (то есть жен и детей) не брали. А физиологические потребности оставались и переселенцы решали эту проблему доступным способом.

Сколько стоила сибирячка в гарем?

Цена взрослой привлекательной женщины, которая могла и в постели развлечь, и еды приготовить, и одежду постирать, была недешева по меркам того времени и варьировалась от 10 до 20 рублей. Чаще за туземных рабынь рассчитывались ходовыми товарами: золотыми самородками, драгоценными камнями или пушниной. Известно, что красавицу Лаврук, наложницу некоего зажиточного казака Алексея в Охотске, после его смерти продали за баснословную по тем временам сумму: десять соболей и столько же красных лисиц.

Девушки подростки 12-14 лет стоили на порядок дешевле. Их можно было купить всего за пару рублей или обменять на пушнину среднего качества. Дети вообще шли по бросовой цене.

В документах того времени («Меновых выписях» и «Купчих») зафиксированы следующие расценки подростков и детей, по сравнению со взрослыми:

1630-е годы, Якутск: В документах упоминается продажа «калмыцких и татарских робят» по цене от 15 до 50 копеек. Для сравнения: рабочая лошадь стоила в это же время от 2 до 5 рублей.

1690-е годы, Иркутск: Зафиксированы случаи обмена детей на предметы быта. Например, ребенка могли отдать за «котел медный весом в пять гривенок» или за несколько связок вяленой рыбы.

Картомные девки

Одним из обычаев первопроходцев и особенно казаков первой второй волны была сдача в аренду туземной супруги на время похода своему другу, товарищу или соседу. По возвращению арендатор должен был возвратить женщину ее хозяину даже в том случае, если она успевала обзавестись детьми от нового господина. Зачастую это случалось повсеместно, ведь военные марши того времени могли проходить значительное время, затягиваясь на месяцы и годы. Поэтому не удивительно, что от совместной жизни у туземок появлялись дети, к которым однако у покорителей Сибири не было трепетного отношения.

"В отношении к детям, прижитым с инородками, русские не обнаруживали никакой нежности. Их за ненужностью хозяин мог продать или умертвить: никому до этого не было дела. Бывали случаи, что русские закладывали своих любовниц-инородок в кабаки, проигрывали в зернь [карты/кости], меняли на лошадей и собак".

(Источник: Шашков С. С. «Рабство в Сибири» // Собрание сочинений. Т. 2. — СПб., 1898. С. 456).

На берегу Северного ледовитого океана в окрестностях Охотска и других аналогичных первых поселений русских складывалась иная картина. Сюда так же попадал по долгу службы русский мужик. Половозрелые аборигенки стоили дорого (10-20 рублей серебром были внушительной суммой по тем временам), а отвоевывать их у воинстивенных тунгуссов порой не было желания. Поэтому на побережье Охотского моря широко бытовала традиция брать у коренного населения девушек и женщин в аренду с условием их надлежащего содержания и возвращения в племя по истечении договорного срока. Цена аренды часто была смехотворной: железный нож, пушнина, продовольствие.

На языке русских первопроходцев Сибири захваченных для личного пользования в бою туземных женщин называли ясырками или погромными бабами. Если же девушку арендовали у ее племени, то таких именовали кортомными, от древнерусского слова кортомный, то есть арендованный.

Особым спросом пользовались ханские или княжеские жены или их дочери. Истории известны имена казаков, заполучивших правдами и неправдами женщин из знатных туземных родов. Как правило, это были лихие атаманы, добывавшие себе невольниц в кровопролитных сражениях, впрочем, всегда заканчивавшихся победой русских. Так достоверно известно, что атаман Галкин сделал своей женой супругу кетского князя Теленеха, а другой казачий глава смог забрать у киргизского князя Иженея его жену и подросших дочерей.

Дружина воеводы Дубенского прославилась на всю округу тем, что уводила в свои остроги бурятских женщин и девушек целыми пачками. Привычным делом был захват туземных женщин во время взымания налога, который проходил в Сибири в те времена в натуральной форме. Особо состоятельные заводили себе целые гаремы из туземных девушек, выбирая пркрасивее и постатнее. На что переодически местные князьки жаловались в Мск.

Из «Челобитная татарского князя Татуша и других инородцев» (1628–1629 гг.), направленная в Тобольск и Москву

«...Андрей Дубенской со многими служилыми людьми пришел на их земли, и их, татар и братских людей [бурят], воевал, и жен их и детей в полон имал, и животы их грабил. И те-де татары и братские люди от того насильства розбрелись розно»

«А как пошли с Качи-реки... и Андрей Дубенской-де велел имать в Качинской и в Аринской волостях жен и детей, и тех-де поймали... и в острог привели».

Грязный бизнес

Но однако таким недешевым имуществом как женщина просто так в Сибири, как правило, не разбрасывались: гораздо полезнее было надоевшую супругу подарить в качестве взятки или сдавать внаем тем, кто не мог себе позволить роскоши купить и содержать туземную рабыню. Хотя стоит отметить, что владение туземкой было достаточно доступно даже простым переселенцам, которые могли запросто иметь 1-2 аборигенок в женах.

Так в марте 1651 года казачий десятник Пантелей Мокрошубов в письме якутскому воеводе при описании имущества и состояния русского острога на реке Алазее упоминает «толмача юкагирского жонку именем Малья». Толмач в этом соучае был переводчик с местного диалекта, а девушка Малья это не что иное, как искаженное с юкагирского марьиль, что дословно обозначает девушку или девочку. Для пленницы русских казаков это имя превратилось в имя собственное.

Из дальнейшего донесения становится ясно, что девушку используют как товар и не раз:

«Владеют ею многие люди, хто купит, тот и держит...»

Подчеркивая полностью бесправное положение туземных женщин, предлагая тепло их тел в период острой нехватки женской ласки как ходовой товар.

Особо ушлые и состоятельные первопроходцы организовывали на этом весьма прибыльный бизнес. Обладателями самых больших гаремов из туземок были местные воеводы, строившие для своих наложниц целые терема и снаряжая экспедиции за их пополнением. Некоторые этим не ограничивались. Так енисейский воевода Василий Голохвастов, известный своими зверствами и развратом, собрал гарем и организовал доходный бизнес по сдаче девушек в аренду помесячно, с чего имел приличный доход.

«...И воевода-де Василий Голохвастов, забыв страх Божий, держит у себя в воеводском дворе иноземских девок и женок числом до пятидесяти и больше, разных земель... и тех девок он, Василий, дает на блудное дело всяким людям на время и за деньги, и тем себе чинит прибыток, а которые девки беременеют, и он тех детей велит изводить [умерщвлять]».

Из Следственного дела о злоупотреблениях енисейского воеводы В. Голохвастова» (хранится в архивах Сибирского приказа, РГАДА)

Помимо прочего наложницы воеводы шпионили за своими сожителями и докладывали за подарки о прегрешениях подчиненных. Так же мерзавец заставлял туземок лжесвидетельствовать в суде против неугодных казаков с тем, чтобы отобрать имущество или потребовать взятку для закрытия дела.

Подобные беззакония происходили в Сибири вплоть до середины позапрошлого века, оставляя бизнес как продажа и сдача в аренду туземных женщин и со всеми вытекающими безнаказанным. Об этом повествует иркутский историк Шишков, описывая быт и нравы сибиряков. Его слова подтверждает житие епископа иркутского и нерчинского Софрония, приехавшего из Петербурга в Иркутск в конце XVIII века и всеми силами боровшегося против подобных дикостей. Преподобного правда хватило всего на 15 лет, а затем все вернулось на круги своя.

Доклад закончил. Всем добра.

Антикварная открытка «брат с сестрой»

Древние славяне методом тыка и наблюдений уже знали о том, что кровосмешение может привести к появлению нездорового потомства, у детей может внезапно вырасти лишний палец или исчезнуть заветная искорка интеллекта. Поэтому они запрещали брачные союзы между прямыми родственниками – например, родителями и детьми, братьями и сестрами, дедами и внуками. Наши предки в таком случае говорили: «Не женятся на тех, с кем вместе едят». Логика железная — если вы делите одну миску каши под одной крышей, то лезть друг другу под одеяло уже как-то перебор.

Церковные византийские нормы брачного права, пришедшие на Русь с принятием христианства, подтвердили и устрожили этот запрет, но фольклор, который, как мы знаем, имеет древнейшие корни, говорит, что инцестуальные отношения имели место в период язычества  и раннего средневековья на территории Руси, предлагаю посмотреть, какая информация дошла до нас.

Адам и Ева- плоть от плоти, кровь от крови. Первые инцестеры. Может поэтому их выгнали из рая?

Что случилось на Купалу, то в воду кануло.

О том что данный праздник имеет древние языческие корни знают все. Как знают и о широком праздновании макушки лета с кострами, хороводами, гульбищами и последующим омовением.

У древних славян Иван Купала был праздником Солнца, зрелости лета и зеленого покоса. Поэтому его связывали с днем летнего солнцестояния, который по старому стилю выпадал на 20-22 июня и придавали ему исключительное значение.

Если копнуть в истории праздника поглубже, то из летописных источников, дошедших до наших дней, можно установить, что  границы дозволенного стирались и апофеозом празднества после игрищ, обильных возлияний и прыгания через костры был свальный грех.

Наказаний за внебрачные половые контакты не было вплоть до XV века, чем наши предки и пользовались. Вот что писал в 1571 году в послании о празднике Ивана-Купала  игумен Панфил:

"Егда бо придёт самый тот праздник, мало не весь град возьмётся в бубны и в сопели... и всякими неподобными играми сотонинскими, плесканием и плесанием. Жёнам же и девкам — главам накивание и устам их неприязнен клич, всескверным песни, хрептом их вихляние, ногам их скакание и топтание. Тут же есть мужем и отроком великое падение на женское и девичье шатание. Тако же и жёнам мужатым беззаконное осквернение тут же..."

Причем в повальном грехе могли участвовать и состоящие в близком родстве,  что нашло отражение в купальской закличке про знаменитый цветок Иван-да Марья, символизирующий брата и сестру, полюбивших друг друга и наказанных за эту любовь они превратились в гербарий.

В целом купальский ритуал соотносится с стихиями огня и воды, выступающих в мифах в качестве брата и сестры (первоначально близнецов), совершивших кровосмесительные отношения, где жёлтый и синий цвета символизируют их магический союз. Мотив осуждения инцеста символически и выражается в легенде в превращении их в растение - двуцветный цветок - иван-да-марья.

Что про это говорят законодательные акты?

По мнению исследователей средневековый славянин полагал вполне допустимым, что у брата может возникнуть вожделение к собственной сестре и наоборот. Такого рода грех присутствовал почти в каждом из покаянных вопросников и уставов.

Кровосмесительство в средневековой Руси, предусматривал штраф за связь между родителями и детьми или супругами детей, между братьями и сестрами, а также между свояками и свояченицами. Раз существовало такое определенное наказание, значит к этому имелся повод.

Обратимся к Уголовному кодексу Древней Руси- Уставу князя Ярослава. Вот небольшая выборка из законодательного акта Ярослава Мудрого с видами инцеста и требуемым наказанием:

- Аще кто с сестрою блуд створить, митрополиту 40 гривен, а во опитемии (епитимии) указано по закону.

- Аще ближний род поимется (вступят в брак), то митрополиту 40 гривен, а их разлучити, и опитемию приимуть.

- Аще кто з двема сестрама в блуд владеть, митрополиту 12 гривен.

- Аще отец с дочерию впадеть в блуд, митрополиту 40 гривен, а опитемию приимуть по закону

Примечательно практически единая ставка штрафа по инцесту в 40 гривен. Ну почти одинаковая - как вы заметили, в третьем пункте денежное послабление. Но в любом случае деньги в то время не маленькие.

Тема инцеста в русских народных сказках

После краткого обзора состояния общества и уголовного кодекса Ярослава обратимся уже в фольклору.

Мотив инцеста в русских народных сказках реализован в трех моделях: отец - дочь, брат - сестра, дядя - племянница.

Классика жанра в нашем фольклоре притязание старшего по возрасту и семейному статусу (отца и брата) мужчины на брак с женщиной, младшей по возрасту и имеющей более низкий семейный статус. Этот обычай был присущ не только славянским племенам. Так, брачный обычай у веддов позволял мужчине брать замуж младшую (видимо, старшая была занята воспитанием этого романтика). В европейском фольклоре эта практика широко отразилась в целом ряде общеизвестных сказок типа «Ослиная шкура», «Девушка-безручка», «Черт с тремя золотыми волосками» и др.

Антикварная открытка по мотивам сказки «Девушка безручка» (и масса других) о греховной страсти отца к собственной дочери.

Среди прочих дошедшей до нас восточнославянских сказок инцестуального характера, таких как «Свиной чехол» (дочь-отец), «Терпеливая Елена», «Сестра просела» (брат-сестра) и других,  особняком стоит сказка «Князь Данила-Говорило».

Текст данной сказки испытал ту же мощную моральную цензуру, что и купальские песни про Ивана да Марью, однако в ряде случаев первоначальный сюжет более явно выступает из-под последующих напластований. В первую очередь обращает на себя внимание то, что кровнородственный брак совершается в княжеской семье, причем по предсмертной воле матери -чтоб жили дорохо-бохато и не делить нажитое непосильным трудом имущество с чужаками, сыночку нужно срочно жениться на собственной сестре.

Примечательно, что наличие в сюжете сказки ведьмы, бабы-яги и внезапно взявшейся дочки бабы Яги для подмены точь-в-точь похожей на сестру князя, подсказывает, что сам миф об инцесте, рассматриваемом первоначально как положительное явление, возник в эпоху матриархата, когда такие явления допускались.

Позже, конечно, набежали моралисты с цензурой и попытались и превратили изначальную сказку в поучительную драму. Но Баба-яга из «иного мира» как бы намекает: корни у этой привычки уходят так глубоко, что никакими штрафами в 40 гривен их не выкорчевать.

Иллюстрация к сказке «Князь Данила-Говорило» А.И. Афанасьева

Инцестуальные отношения в древнерусских былинах

Распространенность  сюжета об инцесте в славянской традиции не ограничивается купальскими песнями, сказками и балладами (например мотив совершения насилия братьями над сестрой характерен для баллад на сюжеты «Охотник и сестра» и «Братья-разбойники и сестра»).

Михайло Казарин спасает полонянку от половцев, чуть не насилует её и в последний момент останавливается, узнав, что она его сестра.

Мотив кровосмешания, случившегося или предотвращенного, присутствует как в русской былине «Михайло Казарин спасает свою сестру» чуть не изнасиловав её при этом и остановившись в последний момент- «ой, кажется ты мой сестра...».

У Соловья-разбойника так же весьма показательным является описание в былине его семейства. На вопрос Ильи Муромца: «Што у тея дети во единой лик?» пленный Соловей отвечает:

«Я сына-та выросшу, за нёго дочь отдам,

Дочь-ту выросшу, отдам за́ сына,

Штобы Соловейкин род не перево́дился».

В эти строках описывается архаичный обычай, упоминающий перекрестный брак между родственниками или близкими семьями для сохранения чистоты и силы рода

Из совокупности приведенных примеров напрашивается вывод, что изначальной основой подобных сюжетов был мифологический прецедент, священный брак брата и сестры (Луны и Солнца, Огня и Воды и  т.д.), положивший начало человеческому роду и изобилию в природе. Инцестуальный первобрак между божественными началами весьма распространенный мотив всевозможных эпосов, указывающий на дозволенность такого действа в древнейшие времена.

В более позднюю историческую эпоху подобный брак начинает восприниматься как недопустимый инцест, становится табу, и люди предпринимают все зависящие от них меры, лишь бы не допустить превращения деревни в один большой семейный фотоальбом.

Однако память об этом кардинальном событии, несмотря на все последующие его искажения, глубоко укоренилась в народной памяти и, как мы видим, периодически прорывалась на поверхность народного творчества – в мифе, эпосе, сказке, балладе…. и периодически практиковалось, что отразилось в уголовных делах 19в. Российской империи. Но об этом следующий раз.

Всем добра.

Плод греховной любви: представитель семьи Габсбургов, Леопольд 1.

Одна из страшных сказок это… «Колобок». Начинается история, как мы помним, с бездетных старика и старухи, живущих чрезвычайно бедно. И если муку на хлеб старуха с трудом наскребает, то соли в их доме явно нет (но имеется корова, потому что есть сметана, на которой замесят Колобка). Почему же у этой пары нет детей?

Может быть кто-то из родителей имел грех и боги не дали им детей? В рассказе мало раскрыт образ деда и бабки и их мотивы. Но бесплодность обычно в народе приписывалось женщине. Поэтому скорее всего бесплодной была бабка и причина в ней.

Видимо Героиня в молодости избавилась от первого нежелательного ребенка, но аборт прошел неудачно, и она стала бесплодной.

Невозможность иметь собственных детей побуждает пару создать нечто вроде голема.

Нужно отметить, что колобок это пресная мука без соли.

Вспомним образ хованца (дворового, чье появление сопряжено с выкидышем, случившимся через семь лет после аборта) и подношения ему (он не выносит соли). Т.е. дед с бабкой создали что то вроде голема и вдохнули в него дух неупокоенного.

Как и положено духу нерожденного ребенка, он нуждается в несоленом хлебе и чем-то молочном. Голем сотворен успешно, он оживает и ведет себя как ребенок — убегает из дома.

Колобок — сложный образ. Он одновременно несет в себе самые смертоносные силы, будучи духом неупокоенного мертвеца, и при этом он хлеб — то есть самое святое и чистое, что только может быть.

Нужно напомнить что у славян Хлеб — «дар Божий», и, вероятно, это представление восходит еще к языческим временам, поскольку в народном сознании он свят сам по себе, абсолютно любой его кусок.

Особый (несоленый) хлеб готовился для различных поминальных ритуалов. Помогал хлеб наладить контакты не только с людьми (живыми или мертвыми), но и с иными силами — его оставляли как жертву в святилище или в месте общения с духами (в поле, в лесу, на лугу), символически приносили в жертву и затем съедали, тем самым устанавливая связь с высшими силами.

И в этой симбиозе колобок выступает как это часто бывает в сказках проводником между миром живых и мертвых.

Колобок сразу покидает мир людей и катится в лес, в потусторонний мир, влекомый вернуться обратно откуда вышел? в мир нави.

Возможно, срабатывает инерция сказочного сюжета (увод детей в лес), хотя, в историях Снегурочки и Красной Шапочки, неупокоенные мертвецы вовсе не стремятся покидать мир живых.

Что касается выхода Колобка из дома — «из дверей через порог в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на двор...», то эта дробная последовательность и детализация начала пути имеет свою параллель ль в русских (преимущественно севернорусских) заговорах; например: «Стане ти раб Божий (имя рек) ...пойдет из дверей дверьми, из сеней сеньми, из ворот воротами, выйдет далече в чистое поле...» (Кемск. уезд Архангельск. губ.), или: «Встану я раб Божий (имя рек), благословясь, пойду перекрестясь, умоюсь утреннею росою, утрусь тонким, белелым полотном и пойду из избы в двери, из дверей в вороть боты...».

Магичность этих заговоров, направленных против разных болезней (икоты, порчи, уроков, осуда, прикоса, сглазу и др.) не вызывает сомнения. В «Колобке» же они имеют несколько иную функцию и задачу - охарактеризовать необычность, магичность самого Колобка. Колдовская сущность Колобка усиливается еще тем, что он - поскрёбыш: «по коробу скребён, по сусеку метен». А поскребыши, хлеб и человек, наделены именно таким свойством. Последний ребенок - «поскребыш» — обладает даром лекаря и знахаря, способного противостоять власти ведьм и колдунов; он может остановить град, вызвать дождь и многое другое.

Катившись по дороге, он встретил сначала зайца, затем волка, затем медведя, все они хотели съесть Колобка, но от всех он защитился и скрылся, благодаря одной и той же песне.

Затем в песенке добавляется последовательно: «Я у зайца ушел», «Я у волка ушел», «Я у медведя ушел». Лиса же взяла обманом: просила Колобка сесть на ее язык, а тот сдуру ее послушал и был съеден тотчас.

Почему же раньше его не съели? Что делало его неуязвимым и неотступным зайцу, волку, медведю, наконец, лисе, пока он не сел ей на язык? Что защищало Колобка от прожорливых зверей? Таким защитным средством, надо полагать, была именно песенка, в которой излагалась вся последовательность действий, вызнававших появление Колобка на свет Божий, описывалась поэтапно вся недолгая erо жизнь: наскребли муку по коробу, мели по сусеку, замешивали тесто на сметане, жарили на масле. Нехитрая песенка была по сути дела текстом творения», который, согласно народным представлениям, сам по себе имел магическую оборонительную силу следует отметить, что встречающиеся звери- это череда славянских архетипов. Но все они имеют демоническое начало:

Заяц здесь — архетип юркости, суеты, проводник между мирами, но мелкий. У славян являлся нечистым животным, олицетворял чертей.

Волк — это архетип воина, стража границы, проводника душ. Волк как пожиратель чертей.

Медведь — сам Велес, Хозяин Леса, владыка Нави в животном обличье.

Лиса. А вот Лиса это Мокошь-искусительница, богиня судьбы, что плетет нити жизни и смерти.

Так Лиса- Мокошь, завершила цикл: вернула дух в землю, откуда он был незаконно изъят колдовством Деда и Бабки. Колобок нашел свой покой, к которому подсознательно стремился. А дед с бабкой (а так же слушатель) поняли, что против законов мироздания идти нельзя.

Вот и сказочки конец. Всем добра