Серия « удивительный фольклор»

Продолжаем окунаться в удивительный фольклор народов России. Ранее мы рассматривали смертные колыбельные, покойницкие игры. А теперь обозрим немного русских хоррор-персонажей которыми пугали детей и взрослых.

1. Бу́ка

Бу́ка, персонаж славянского фольклора и демонологии (и не только). Чаще всего не имеет определённого облика и соотносится с лешими, домовыми и другими духами. Не издает никаких звуков; обитает в сарае, бане, лесу (местах, где не живут люди). Может выполнять как вредоносные, так и полезные для человека функции. В 19–20 вв. его образ использовался для запугивания маленьких детей в целях получения от них желаемого поведения. Изображался в виде страшилища с огромным открытым ртом и длинным языком, которым он хватает непослушных детей; иногда в шубе.

Ранее в смертных колыбельных мы его описывали:

Баю-бай, баю-бай,
Поди, бука, на сарай,
Поди, бука, на сарай,
Коням сена надавай
Кони сена не едят,
Все на буконьку глядят.

В сюжетах колыбельных песен могут происходить метаморфозы связанные с замещением Буки на ребенка и ребенка на Буку. И это не спроста. По поверьям до определенного возраста ребенок неотрывно связан с мистической стороной жизни и сущность может подселяться в тело ребенка.

Но чаще всего Буку ассоциируют с домовым/дворовым которые, по общераспространенным представлениям, не только покровительствуют хозяйству, но и персонифицируют судьбу обитателей дома, предвещают и даже приносят несчастья, болезни, смерть.

Еще одна грань образа, объединяющего черты буки-морока и буки-домового (покойника, смерти, судьбы) бука -пожиратель, персонаж страшный, гибельный именно для детей. В.Даль видел в нем сходство с римской ламией.
Однако существа, похожие на буку русских поверий, есть у многих народов (у англичан, немцев, норвежцев, латышей).

Некоторые исследователи полагают, что наименование бука — индоевропейского происхождения. Бука — нечто толстое, расплывчатое, уродливое по форме, «букатое». Отметим также, что названия типа Бука (возводимые к обширному индоевропейскому гнезду с корнем — *b(e)u-, bh(e)u — «надувать, отекать, пухнуть, вздуваться, наполняться») в верованиях многих народов имеют преимущественно домовые духи а также черти: ирландское phuka, английское puck, нижненемецкое pook, древнешведское puke, древненорвежское puki—домовой, черт, и тому подобные.

Наименование Бука считают и производным от общеславянского bukati — «реветь, плакать и вообще издавать различные звуки — мычать, реветь, жужжать, бурчать, урчать»; предполагается, что Бука — образование в детской речи от междометия «бу». Пока трудно с абсолютной уверенностью сказать, какая из этих этимологии верна, тем более что облик буки многопланов.

2. Жердяй.

Наверняка вы слышали про такого любопытного персонажа, как Слендермен. Буквально — «тонкий человек». Его придумали участники интернет форума Something Awful в 2009 году, и с тех пор он появился во множестве мемов, крипипаст, игр и фильмов ужасов.

Но у Слендермена есть славянский родственник, который куда древнее и длиннее его, — некто Жердяй. Его описал ещё Владимир Даль в своей книге «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа», 1845г.

Жердяй, от жерди — предлинный и претоненький, шатается иногда ночью по улицам, заглядывает в окна, греет руки в трубе и пугает людей. Это какой то жалкий шатун, который осуждён слоняться по свету без толку и должности. Владимир Даль

Даль предполагал, что Жердяй — это вольная переработка русскими крестьянами другого мифического персонажа, Кощея Бессмертного. Обычно он беспокоил жителей домов, у которых ворота выходят на полночь — то есть на север. Чтобы избавиться от непрошеного визитёра, крестьяне молились, постились и использовали свечки, взятые с богослужения в Страстную пятницу, — ими коптили висящий на притолоке над дверью крест.

Впрочем, существуют сказки страшилки, в которых Жердяй, терроризировавший жителей неназванной деревни, в конце концов был побеждён простым солдатом, остановившимся у сестры на побывку. Вояка ударил призрака оглоблей по колену, тот упал, подвергся непродолжительным побоям, после чего убрался из села.

В общем мораль- физическим воздействием можно добиться большего, чем свечками и молитвами.

3. Игоша

Игоша, или ичетик, или потерча, — демоническое существо, получающееся из детей, умерших до крещения, или из новорождённых, убитых своими матерями. Сами понимаете, в старину, когда противозачаточных средств ещё не изобрели, в крестьянских семьях случалось всякое.

Вплоть до начала XX века таких детей не предавали земле на кладбищах — вместо этого их могли похоронить под полом или порогом дома, под деревьями или, как заложных покойников, на перекрёстках дорог. А то и просто в болото выбросить. Естественно, ничего хорошего из этого получиться не могло, и из мёртвого младенца материализовывался Игоша.

Описывают его как уродца без рук и без ног, родственного кикиморам. В некоторых характеристиках упоминается, что он ещё и мохнатый. По поверьям, это создание продолжает жить — и даже расти — в доме родителей, ведя себя не добро. Игоша переворачивает все вещи вверх дном, забирает понравившиеся предметы одежды из избы и вытворяет прочие непотребства.

Также он время от времени творчески добавляет звуков в ночное окружение, скрежеща зубами, плача и громко топая. Хотя, возможно, это он бьётся головой об пол — ног то у него нет.

Но не все Игоши ограничиваются мелкими проделками. Некоторые из них умудряются убивать живых людей, в особенности матерей с детьми, и отсутствие рук и ног им не мешает. По поверью, если женщина выйдет на улицу на младенческие крики, которые издаёт это создание, то она заболеет и умрёт.

Чтобы утихомирить Игошу следовало класть ему столовые приборы и порцию еды за обедом, а также периодически бросать в окно шапку, рукавицы или что нибудь в этом духе. В общем, демонстрировать, что вы считаете его не мелким пакостником, а настоящим домовым. Тогда он прекратит паранормальную активность в доме. Но более эффективный вариант — покрестить Игошу и дать ему имя, чтобы тот мог упокоиться с миром.

4. Колокольный ман

Колокольный ман или колькольный мертвец — это нечистый дух, вселившийся в тело мертвого колдуна, из тех, кого не принимает земля после смерти. Если в полночь забраться на колокольню, можно увидеть его сидящим в углу, в красном колпаке. Сорвешь с него колпак — будешь маяться всю жизнь: каждую ночь колокольный мертвец будет ходить под окнами, прося надеть колпак, а станешь надевать — тут и придушит злой колдун.

Колокольным мужиком называется также привидение, боящееся колокольного звона и падающее вниз во время первых трех ударов набата, — поэтому многие осеняют себя крестным знамением только при четвертом ударе.

Зачем он залезал на колокольню- о том уж неизвестно.

Вообще колокольни считали местами страшноватыми, особенно ночью, а сами удары колокола наделялись волшебной силой. Не зря же колокольным звоном разгоняли градовые тучи, а больного или испорченного человека ставили под колокольный звон в надежде, что обуявший его нечистый дух не выдержит и убежит. Ночью церкви, часовни, колокольни служили прибежищем упырей, живых мертвецов и чертей, исчезающих с первым криком петуха. В некоторых местах, к примеру, было принято креститься только при третьем ударе колокола, потому что на звоннице якобы находится черт, который сидит и крепится, но при третьем ударе падает на землю.

Обычно ман просто сидит на верхотуре и пугает всех своим отталкивающим внешним видом. Но если спровоцировать его необдуманными действиями на агрессию — может и убить.

В рассказе, записанном на Вологодчине, одна девица якобы на спор пошла ночью на колокольню рядом с кладбищем (плохая затея, очень плохая затея). Она поднялась по лестнице и обнаружила там мертвеца в красном колпаке. Девушка сорвала с него головной убор и убежала, а дома стала хвалиться перед подругами новообретённым аксессуаром.

Естественно, ман проследовал за девушкой до её апартаментов и начал ломиться в двери, требуя колпак назад. Напуганные подружки уговорили девицу выйти к визитёру и вернуть украденное. Ну а наутро, как можно догадаться, её обнаружили мёртвой во дворе.

В общем в сказке есть мораль- не твое- не бери.

5. Огненный змей

Допустим в мифологии средневековой Европы существовали демоны, называемые инкубами. Они приходили по ночам к женщинам, чтобы воспользоваться их доверчивостью и вступить с ними в интимную связь. Наличие супруга им при этом не мешало.

Но и аналогичный персонаж есть так же в русском фольклоре — его называют огненный змей, змей любак, прелестник или маньяк.

Этот персонаж немного выбивается из ряда бабаек, но, сцука, интересный. Добавим.

Когда это существо летает в воздухе, оно похоже на змея. Но, приземлившись, оно приобретает человеческий облик. Возможно, на формирование внешнего вида персонажа повлияли метеоры.

Когда русские крестьяне видели падающую комету, то говорили: «Маньяк пролетел».

Огненный змей залетал в печные трубы к женщинам, недавно потерявшим супруга, или незамужним девицам, чрезмерно тоскующим от одиночества, и превращался в «сердечного друга». А затем соблазнял жертву — так происходило ночь за ночью. Со временем женщина сходила с ума, начинала разговаривать сама с собой, чахла и умирала.

По этой причине за одинокими женщинами присматривали соседи, и когда замечали, что молодая вдова говорит сама с собой, считали, что к ней прилетает огненный змей. Тогда соседи начинали спасать женщину, поскольку если этого не сделать, то она вскоре умрёт.

Периодически, как и всякий нормальный ухажёр, змей дарил дамам подарки: драгоценности и украшения, а также угощал их изысканными яствами. Правда, после восхода солнца ювелирные изделия становились черепками и булыжниками, а пряники — навозом.

Если женщину угораздило зачать от змея, беременность длилась ненормально долго — до трёх лет. В итоге рождалось чудовище с холодным студнем вместо тела, копытами и глазами без век. Либо наружу и вовсе выходил песок и угли.
Распознать соблазнителя можно было, потрогав его за спину. Если там нет позвоночника — значит, вы встречаетесь со змеем. Если позвоночник есть, а гостинцы всё равно превращаются в навоз, значит, ваш ухажёр — человек, но с очень странным чувством юмора.

Избавиться от змея можно было, надев на него крест или же введя в состояние когнитивного диссонанса. Так, в одной быличке женщина, решившая спровадить демонического ухажёра, превратившегося в её мёртвого мужа, одела своих детей, мальчика и девочку, в свадебные наряды и повела в церковь.
Змей удивлённо спросил, что это всё значит, и крестьянка ответила, что брат берёт сестру в жёны. Демон заявил: «Да разве же такое бывает?» На что его жертва невозмутимо парировала: «А разве бывает, что мёртвый муж к живой жене ходит?» Змей не нашёлся, что ответить, и исчез.

Мифы об огненном змее встречаются в сербских эпических песнях, в русских былинах, сказках и заговорах, а также в житийной «Повести о Петре и Февронии Муромских», которая основана на фольклорном материале.

К огненному змею относится сюжет о его преступной связи с женщиной, от которой рождается сын, впоследствии побеждающий своего демонического отца.
В заговорах упоминается как помощник, имеющий возможности внушить страсть женщине.

6. Шуликуны

Шуликуны — это малоприятные создания, которые упоминаются в поверьях населения севера Европейской части России, Прикамья, Урала, Сибири и Дальнего Востока. Скорее всего, они как то связаны с якутскими мифологическими персонажами сюллюкюнами.

Шуликуны относятся к так называемой «святочной нечисти». Эти духи якобы выходили из воды на землю перед Рождеством, а после Крещения ныряли обратно в свои проруби.

По легендам, эти ужасные создания были некогда детьми, отвергнутыми или погубленными своими матерями. Времена тогда были тяжёлые, и лишний рот в семье приветствовался не всегда.

Утопленный некрещёный младенец превращался в поистине адского монстра. Во время Святок озверевшие шуликуны бегали по улице, отрастив козлиные ноги, и изрыгали пламя изо рта. Ростом мёртвые дети были «с кулачок», но нехватку габаритов компенсировали тяжёлым вооружением: раскалёнными сковородами с углями и железными крюками. Этими приспособлениями они пытались «закрючить и сжечь» всех несчастных пьяниц и прохожих, которым не посчастливилось попасться им на пути.

Шуликуны не только перемещались пешком, но и разъезжали на лошадях верхом, на санях, в ступах и даже на горячих печах. Чтобы не допустить этих существ в избу, хозяйки выпекали кресты из хлеба.

Поскольку шуликуны обитали в воде, а бродить по земле могли лишь зимой, им приходилось носить остроконечные железные шапки. Зачем? Чтобы пробивать лёд перед всплытием.

Мифологические рассказы повествуют, как правило, не об одном, а о многих шуликинах. Действительно, по поверьям, они всегда живут и ходят по деревням артелями. Поселяются они обычно в заброшенных строениях, но могут проникнуть и в избу, если хозяйка не испечет креста из хлеба. В таком случае их бывает очень трудно выжить из избы. В Пермской губернии рассказывали, что шуликуны на Святки толкутся ватагами на перекрестках дорог или около прорубей. Иногда их можно увидеть и в лесу.

По отношению к человеку шуликуны выступают как мелкие пакостники. Они дразнят подгулявших пьяных мужиков, кружат их и толкают в грязь или сугроб, иногда не причиняя никакого серьезного вреда. В Тобольской губернии ленивой пряхе, которая до Святок не успела сделать свою работу, говорили: «Шуликин утащит кудельку!», а подчас, что утянет и ее саму, а в Новгородской говорили: «Шуликин в кудель насрёт». Во многих местах верили, что шуликины похищают вообще все оставленное в избе или амбаре без благословения: и вещи, и съестные припасы. Несмотря на общую специфику деятельности шуликинов как мелкого вредительства, людям все же известны рассказы и о том, что они могут заманить человека к проруби и утопить в реке. В некоторых местах рассказывали, что они своими острыми шапками долбят лед и пихают человека в воду.

По поверьям, ночами шуликины бегают по деревне и заглядывают в окна, пугая детей. Поэтому ими взрослые часто стращали детей, если те плакали ближе к ночи или хотели куда-нибудь уйти далеко от дома. Обычно в таких случаях говорили:«Спи, а то шуликины придут». В сибирских деревнях детворе наказывали: «Не ходи в лес — шуликин (шуликун) пымает». Вот способ святочного гадания на коже: девушки бежали ночью на перекресток дорог или лед замерзшей реки, расстилали коровью кожу, садились на нее, и, произнеся магическую формулу, зажмурившись, ждали знаков своей будущей судьбы. Нужно было обязательно очертить вокруг кожи магический круг, непроходимый для нечистой силы. Этот способ гадания считался очень страшным, рассказывали, как "шуликины кого-то на коже в пролубь потянули..

О них потихоньку рассказывали на посиделках в святочные вечера. И вот после таких рассказов "бабы говорят:
"Пойдите, девки, на коже погадайте!" Дак они пошли на лед, очертили (кожу), а хвост не очертили. Их и поташшило за хвост к проруби. Одна догадливая была девушка, быстро очертила хвост, да на шее крестик был - его к хвосту привязала. Ну и отпустило" ([АМАЭ. Д. 1621. Л. 52] Архангельская обл., Вельский р-н, с. Благовещенск, 1988 г.).

7. Баечник

Баечник (перебаечник) — злой домашний дух. Появляется баечник после рассказанных на ночь страшных историй о всякой нечисти. Ходит босым, чтобы не слышно было, как он стоит над человеком с протянутыми над головой руками (хочет узнать, страшно или нет). Будет водить руками до тех пор, пока рассказанное не приснится, и человек не проснется в холодном поту. Если в это время зажечь лучину, то можно увидеть убегающие тени, это — он, баечник.

В отличие от домового, с баечником лучше не заговаривать, иначе можно опасно заболеть. В доме обычно их четыре-пять.

Самый страшный — усатый перебаечник, у него усы заменяют руки. Защититься от перебаечника можно старинным заклятием, но оно, к сожалению, давно забыто.

Страшилка от баечника:
" На берегу черной-пречерной реки стоит черная-пречерная гора. На черной-пречерной горе стоит черный-пречерный дом. В черном-пречерном доме стоит черный-пречерный гроб. В черном-пречерном гробу лежит черный-пречерный мертвец. Отдай мое сердце! …Весь вечер братья рассказывали друг другу страшные сказки. Потом младший долго-долго не мог уснуть, а как только забылся сном, сразу привиделось: и черная гора, и черный дом, и черный гроб. Вот-вот откроется крышка и раздастся крик мертвеца! Открыл мальчик глаза и чуть сам не закричал от ужаса: в темноте стоит над ним какой-то усатый человечек и водит усами и руками в темноте. Читать также Банник — Кто ты такой? — сам себя не слыша спросил мальчик. Усатый громко захохотал и исчез. На крик прибежали взрослые и долго не могли успокоить перепуганного малыша. Пришлось матушке просидеть рядом всю ночь. А утром он заболел. И знаете почему? Потому что заговорил с тем страшным, усатым. Ведь это был не кто-нибудь, а баечник!"

Как защититься от баечника? Как в прочем от остальной домашней нечести- дать поесть. Это может быть подношение в виде хлеба и молока, оставленных в укромных местах дома. Также рекомендуется время от времени чистить дом и поддерживать порядок, ведь баечники проявляются там, где царит беспорядок и пренебрежение. Считается, что доброе отношение к дому и уважение к традициям могут предотвратить появления этих зловредных духов.

Вот такэ малята. На сегодня все. Всем добра.

Продолжаем окунаться в удивительный фольклор народов России. Ранее мы рассматривали
смертные колыбельные, а ныне почитаем про игры и обряды связанные со смертью.

«От солдатства-то откупаются,
Из неволи выручаются,
А из матушки-то сырой земли
Нет ни выходу-то, ни выезда,
Ни какого то проголосьица...»

В христианском обществе народов Российской империи, в отличии от нашего времени, отношение к смерти было совсем иным – её не пытались избегать в разговоре, не табуировали любое упоминание о ней – она была частью естественного жизненного цикла.

Так что совсем не странным казалось взрослым, когда их дети играли в «покойника» или другие подобные подвижные игры. Правила там были не мудрёные – участники водят хоровод и поют песенку, а посреди хоровода на лавке лежит «покойник», который каждый раз после определённых слов шевелит рукой или ногой, садится или встаёт, а после слов: «он за нами гонится» вскакивает и пытается догнать жертву, которая в следующем кону будет лежать внутри хоровода и изображать мертвеца:

«Умер покойник
В среду, во вторник,
Пришли хоронить –
Он руками шевелит!
Умер покойник
В среду, во вторник,
Пришли хоронить –
Покойник сидит!
Умер покойник
В среду, во вторник,
Пришли хоронить –
Он за нами бежит!»

Со взрослением, в переход возраста, когда девки начинали невеститься, а парни женихаться, появлялся присущий молодёжи цинизм и глум. Своеобразные шуточки и отсылки к теме загробного мира присутствовали даже в любовной лирике:

«Не серди меня, добрый молодец!
Ведь я девушка не безродная:
У меня, девушки, есть отец и мать,
Отец и мать, два братца милые.
Я велю братцам подстрелить тебя,
Подстрелить тебя, потребить душу.
Я из косточек терем выстрою,
Я из рёбрышек полы выстелю,
Я из рук, из ног скамью сделаю,
Из головушки яндову солью,
Из суставчиков налью стаканчиков.
Из ясных очей – чары винные.
Из твоей крови наварю пива,
Созову в гости подруженек,
Посажу их всех по лавочкам,
Сама сяду на окамеечку.
Вы, подружки мои голубушки!
Загану же я вам загадочку,
Вам хитру, мудру, неотгадливу:
Во милом живу, по милом хожу.
На милом сижу, из милого пью,
Из милого пью, кровь милого пью»
"Баллады" ("Библиотека русского фольклора"

А уж шутовские ритуалы, в которых над смертью и страхом над ней насмехаются, были обычными для наших предков. Достаточно привести пример такой забавы как «умрун»:

«состоит она в том, что ребята уговаривают самого простоватого парня или мужика быть покойником, потом наряжают его во все белое, натирают овсяной мукой лицо, вставляют в рот длинные зубы из брюквы, чтобы страшнее казался, и кладут на скамейку или в гроб, предварительно привязав накрепко веревками, чтобы в случае чего не упал или не убежал.

Покойника вносят в избу на посиделки четыре человека, сзади идет поп в рогожной ризе, в камилавке из синей сахарной бумаги, с кадилом в виде глиняного горшка или рукомойника, в котором дымятся горячие уголья, мох и сухой куриный помет. Рядом с попом выступает дьячок в кафтане, с косицей назади, потом плакальщица в темном сарафане и платочке и, наконец, толпа провожающих покойника родственников, между которыми обязательно имеется мужчина в женском платье, с корзиной шанег или опекишей для поминовения усопшего.

Гроб с покойником ставят среди избы, и начинается кощунственное отпевание, состоящее из самой отборной, что называется, «острожной» брани, которая прерывается только всхлипыванием плакальщицы да каждением «попа».

По окончании отпевания девок заставляют прощаться с покойником и насильно принуждают их целовать его открытый рот, набитый брюквенными зубами. Кончается игра тем, что часть парней уносит покойника «хоронить», а другая часть остается в избе и устраивает «поминки», состоящие в том, что наряженный девкой оделяет девиц из своей корзины «шаньгами» – кусками мерзлого конского помета». (И. А. Морозов, И. О. Слепцова. Святка и масленица).

Но случались и казусы. Так в «Самарской газете для всех» от 15 февраля 1912 года писали:

«Крестьяне села Пупово Смоленской губернии устроили в 1912 году на одном из праздников игру в покойника. Парень, изображавший мертвеца, был обмыт и уложен в сколоченный тут же гроб. Затем были зажжены свечи и последовало отпевание «покойника» остальными участниками игры, облаченными в длинные женские рубахи. Игравший роль покойника, пролежав в гробу весь вечер, на другой день сошел с ума и был отправлен в психиатрическую больницу. Полицейскими духовными властями производится расследование. Участникам игры, которых было около 100 человек, грозит привлечение к судебной ответственности»

В разных деревнях игрище это святочное выглядело по разному – где то «покойника» носили на руках, где то возили на дровнях, а где то он мог и своим ходом переходить от избы к избе.

В Череповецком уезде ребята заранее прятались в голбце и в самый разгар праздника под девичий визг появлялись оттуда с «трупом». Наряд покойника тяготел к классическому – его оборачивали в «саван» или просто накидывал полотно сверху. По словам информаторов часто накрытый тканью «умрун» был голым, но вероятно имелось в виду, что он был в исподнем, а то и лишь в одной рубахе.

Но чаще хохмача одевали как настоящего мертвеца – белое бельё и портки. И конечно глум – ширинка была демонстративно растёгнутой или была сделана прореха на самом причинном месте.

Обязательно весь наряд был белого цвета «во воем белом набашон» ибо у русских именно белый олицетворялся со смертным одеянием, именно поэтому белые свадебные платья так медленно проникали в крестьянскую среду и стали общепринятыми, пожалуй, только в советское время.

У куйско-пондальных вепсов существовала такая деталь наряда покойника как островерхий колпак, что имело какие то параллели с колпаками шуликунов (ряженых и «нечистых духов» распространённых в Олонецкой и Архангельской губерниях).

Кульминацией обряда было «отпевание» покойника, которое проводили «поп» и «дьячок», – размахивали «кадильником» (горшком с тлеющим угольками), куда бросали всякую дрянь типа шерсти и соломы, а порой табак и перец, чтоб девки чихали. А могли кадить и подожжёным лаптем.

В деревнях со старообрядческим населением оплакивание устраивали порой как на настоящих похоронах:

«Покойника положат на постильно и охают:
«0-ох! И те мене да посмотрю да я погляжу-у! 0-охх! И те мене за сутоцьки да под око-о-шецько-о!
/ Да по брусовой-то лавоцьки,
/ Да на родново племенницька (или иная степень родства).
/ Да ты куда жо средивси, Да ты куда наредивси?
/ В платьице да не нарядное,
/ Да (в) платьице умиральноё!»

Зависяцця платком, да и охат тут над ним... А хозяевов не заставляли прошчацця. Людно, итъ их ходит наряжонками, дак они и зацьнут прошчацця:
«Простишь ли, старой-де, меня, грешную? «
– «Тебя бог Простит!»

Вот и все... Вот поприцитают, попрошчаюцця и опять понесли из избы-то»
(д. Тырлынинская).

Затем пели разные непотребные прибаутки:

– Покойничек, да умиройничок,
Умирав во вторничок.
Стали доски тесать,
Он и выскочив плясать.
Плясав, плясав,
Да и за ними побежав.
(д. Ереминская)

– Дивное чудо,
В монастыре жить худо,
Игумны – безумны,
Строители – грабители,
Архимандриты – сердиты,
Послушники – косушники,
Монахи – долгие рубахи,
Скотницы – до картошки охотницы.
(д. Малино)

У «умершего» просили прощения и конечно приходилось целовать его в медовые уста, что опять же давало возможность посмеяться над ритуалом – где то покойник плевался в прощающихся, где то «фукал» набранной в рот мукой, колол взятой в рот иголкой, а то и просто могли положить на рот щётку и как бы ты его не целовал- всё уколешься.

Девиц строптивых подталкивали силой и мазали сажей.
«А нешо лапцем-то бякнут по спине-то девку-ту, которая наклоницци с покойником-то прошчацци-ту... В лапоть камешок положат. Один целовек-от стоит всё времецько. Дак ты не досадила никому, дак несильно хлопнут, а как досадила, дак и посильняе».

В случаях когда парень лежал голым то девок могли стращать и смущать его видом («как отпоют, открывали крышку гроба, а там мертвый без штанов, лицо закрыто тряпицей. Девки кто смеется, кто плюется»). Как вариант использовали полупрозрачное покрывало, которое лишь чуть скрывало непристойность содержимого.

В деревнях Новинская и Фоминская Вологодской губернии девушек с завязанными глазами подводили к мруну и «заставляли целовать, что подставят».

Несколько другим вариантом «мруна» была Белая Баба (Смерть, Окуля), принципиальным отличием которой было наличие белой маски и достаточная подвижность: «Наряжают парня в белую женскую рубашку, в руки подают щеть, какой бабы чешут лен, кладут его на скамью, вносят в избу и ставят на пол.

«Баба» лежит будто мертвая; потом вдруг соскочит, бегает по избе и тычет в лицо щетъю». Так же эта «баба» обходила дома в одиночку, одетая в белое одеяние (балахон, саван, полотно), на лице маска, а в руках сковорода, которой она могла реально огреть по спине

«Одна смерть-то была, в белой рубахе, со сковородником – идёт да стукает. Зубы были у её, на голове у её тожо от лошади циво-то было привязано. Волосы роспушчены. К девкам подходила и целоватъ ее заставляли.

Все убегают из избы-то» Окуля отличалась видом- для увеличения роста фигляр поднимал руки вверх, где его кулаки обвязывали верёвкой и одевали на них шапку или платок, иногда к рукам прикрепляли маску смерти, всю Окулю покрывали опять же белой тканью.

«У вепсов в с. Шимозеро по улицам ходили покойники (kol'i'ad). Ходили обычно поодиночке, «чтобы ребят (детей) попугать. Покойник клал себе на голову мотовило самопрялки, веревку или ремешок, прикрепленный к нему, привязывал к поясу, а сверху набрасывал длинное белое полотно. Покойник отучал в окна домов и заглядывал в них.» (И. А. Морозов, И. О. Слепцова. «Святка и масленица»).

В некоторых местах России роль мертвеца исполнял не человек, а чучело – набивали сеном ветхую одежду. Ритуал похорон «деда» опять же повторял и высмеивал реальное прощание с умершим, и здесь тоже шутники находили место для розыгрышей – в штанах чучела прятали морковь и когда кто то подходил «прощаться» дёргали за верёвочку, а вздымающийся корнеплод вызывал сначала оторопь, а потом смех у присутствующих.

Иной раз эти молодёжные розыгрыши переходили всякие разумные грани, так например загримированного покойника поочерёдно носили по избам, а у выглянувших хозяев спрашивали: «На вашей могиле покойника нашли – не ваш ли прадедка?».

К мертвецам в те славные годы относились без лишнего беспокойства и чина. Так, один вологодский священник начала XX века сообщал, что для исполнения комедии народного театра «Маврух» («Мальбрук»), равно как для некоторых других увеселений, «иногда, вынув из гроба случившегося тут покойника, ущемляли в его зубах лучину и ставили его в угол светить». До такого, впрочем, доходило редко. Куда чаще в похороны (в умруна) играли — наряжали парня или мужчину постарше в чистые одежды, с искренней народной издёвкой наряжали попа, снаряжали хор плакальщиц и причётчиц, играли семью покойного. Впрочем, у этой игры был еще один важный элемент, который упоминают почти все его свидетели:

В избу мнимые родственники покойника зовут девок или просто волокут прикладываться к покойнику — в рыло целовать или даже в «шишку»
Даже когда покойника изображала кукла, про «шишку» не забывали — её могла изображать, например, почтенных размеров морковь. Такие игры также иногда совершались в Масленицу, а кое-где (в Беларуси) сохранились по сей день.

И в Сибири любили черный юмор и покойницкие игры. Морозы в Сибири нешуточные, зимних покойников хоронили уже по весне, когда земля оттает – покойники всю зиму в холодных сенях лежали или покойницких ямах.
Парни брали такого покойничка, клали в прежний шутейный гроб и тащили на вечору.

Первая целовавшая девка издавала нечеловеческий крик - губы то холодные.

У меня все. Доклад закончил.

Колыбельные с пожеланием смерти ребенку или описанием его похорон пели в русских деревнях вплоть до конца ХХ века. Фольклористы называют их «смертными». Исполняли песни повсеместно: центральная Россия, Урал, Сибирь, Русский Север. Разве что на юге страны таких текстов зафиксировано не было.

Большая часть записей сделана исследователями в 1920-1950-е годы, немного ранее 1900-х и чуть позже 1970-х годов. По мнению кандидата филологических наук, преподавателя кафедры русского народного устного творчества филфака МГУ Сергея Алпатова, это говорит о традиционности материала и в то же время о более активном бытовании жанра во времена войн, голода, социальных катастроф.

Смертные колыбельные в деревнях можно было услышать и в 90-е. Так, одни из последних текстов, известных исследователям, записаны в 1997 году в селе Никола и селе Лядины Архангельской области (записи хранятся в Лаборатории фольклористики РГГУ):

Бай, бай да люли,
Хоть сегодня умри.
Сколочу тебе гробок
Из дубовых досок.
Завтра мороз,
Снесут на погост.
Бабушка-старушка,
Отрежь полотенце,
Накрыть младенца.
Мы поплачем, повоем,
В могилу зароем.

На протяжении веков содержанию смертных баек придавались различные значения и направленность действия в зависимости от уровня сознания общества. Современное общество и порой современные исследователи, пытаясь найти оправдания исторической жестокости по отношению к детям, не признается даже себе, что не так давно, вплоть до XVIII века, считалось нормой «собственноручно лишить ребенка жизни». Лишь с принятием закона Петром I «О неубиении дитя во младенчестве» в 1716 году был положен конец повсеместному убийству младенцев. Поэтому, на наш взгляд, прав К. Д. Кавелин, который предлагает рассматривать обряд или ритуал так, как он «читается».

«Смертные» колыбельные как средство «демографической политики» древних

В силу своей древности мотив смерти в колыбельных может быть прочитан как фактор естественного отбора, либо как максимально приближенный к нему. Этологи подметили, что инстинкт материнства подавляется иногда заботой о полноценности тех, кого предстоит воспитать к жизни, полной опасностей. «Бывают случаи, волчица вдруг пристально начинает смотреть на волченка-заморыша. И тут же без всякой команды на несчастного бросаются его братцы. Все кончается за минуту. Бывает, аисты выкидывают птенца из гнезда. Попытки вернуть упавшее чадо родителям ни к чему не приводят. Почему? Поведение малыша свидетельствует о плохом здоровье, либо мало в окрестности пищи, и аистам “выгоднее” вырастить двух полноценных детей, чем четырех слабых. В архаическом сообществе, весьма недалеко ушедшем в своем развитии от животной стаи, формы регуляции численности членов и отношение к больным и слабым было, по-видимому, сходным»

«Смертные» колыбельные были также эффективным средством «демографической политики» древних. С одной стороны, пожелания смерти ребенку оправдывались тяжелыми условиями жизни, при которых лишний рот воспринимался как обуза, и измученная мать желала ребенку быстрее умереть, чтоб ее не мучить. Ведь для крестьянина лошадь была дороже ребенка, т.к. если погибнет лошадь, то все дети, а не один, вынуждены будут голодать, болеть и умирать. Такая точка зрения была особенно характерна для советской фольклористики.

Баю, бай да люли,
Хоть теперь умри,
Завтра у матери кисель да блины, -
То поминки твои.
Сделаем гробок
Из семидесяти досок,
Выкопаем могилку
На плешивой горе,
На плешивой горе,
На господской стороне.
В лес по ягоды пойдём,
К тебе, дитятко, зайдём.

Заклинание у колыбели

Другие исследователи-фольклористы высказывают предположения о том, что песни эти относились только к детям определенного рода – незаконнорожденным и очень слабым, больным, то есть тем, кому жизнь сулила множество физических и нравственных мучений. Они были либо приговором больному, слабому, лишнему и т.д., либо, в более «мягком» варианте, средством испытания грудного ребенка на живучесть, на волю к жизни.

Функция заклинания близка функциям заговора и оберега. Согласно исследованиям Ю. Ю. Першина, А. Н. Северьянова, «смертная» колыбельная является заговором, причем в двух вариантах: нереальный вариант, по их мнению, – это заговор против «чужого» в ребенке, его изгнание; другой, более приемлемый, – действие перевертыш: «Данные этнологии свидетельствуют о том, что произнесение тех или иных слов, заклинаний и пр. необходимо понимать их в противоположном значении, если они сопровождаются соответствующими знаками, символами, действиями (такими, например, как скрещенные пальцы, дополнительная повязка, вывернутая одежда и т.д.)

Баюшки, баю!
Колотушек надаю.
Бай да люли!
Хоть ныне умри.
У нас гречиха на току,
Я блинов напеку,
Я тебя, дитятку,
На погост поволоку.
Завтра мороз,
А тебя на погост,
Я соломы насеку,
Я блинов напеку.
Пойду дитятку поминать,
Попу брюхо набивать.

Заговор против чужого

Что касается заговора против «чужого», то мы находим этому объяснения в обрядах перехода. После рождения еще долго малыш считался существом, живущим на границе между тем и этим мирами. Между Навью и Явью. Между Жизнью и Смертью. И существовало поверье, что некоторое время в ребенке живет некий страшный дух. Иные славянские культуры назвали его Плачь (именно он не дает спать малышу), иные – Букой. Это Второй, Двойник, которого необходимо изгнать, пока не натворил бед, не увел малыша обратно.

Баю-бай, баю-бай,
Поди, бука, на сарай,
Поди, бука, на сарай,
Коням сена надавай
Кони сена не едят,
Все на буконьку глядят.

В сюжетах колыбельных песен могут происходить метаморфозы связанные с замещением Буки на ребенка и ребенка на Буку. такая замена (ребенок-Бука, Бука- ребенок) не может быть случайной.

Тексты колыбельных песен “про Буку” интересны стандартностью сюжета и формульностью текста. Буку/ ребенка посылаю всегда на/под сарай одной и той же формулой (“Поди, бука, на сарай”, “Поди, бука, под сарай”). Сарай- это явно знаковое место (под сараем, как и “подполом, под порогом, в бане, в хлеву, около дома… под полом избы”, было место захоронения последа. Также, по Головину В.В., именно в подполье захоранивали в гробике маленькую куклу вместе с последом.). Буку просят не мешать спать ребенку. Буке задается всегда одно задание – накормить лошадей (“Коням сена надавай”). Причем, неясно не едят кони без помощи Буки или наоборот: кони отказываются есть потому, что кормит их Бука (“Иди, бука, под сарай, коням сена надавай. Кони сена не едят, все на буконьку глядят.”). Или же кони не едят сена, а глядят на Буку/ребенка потому, что хотят вместо сена съесть Буку/ребенка?

Любопытно также, что, по мере взросления ребенка, с переходом его в социальный статус подростка и взрослого, данное существо (Бука или Бабай) теряют для него демонический потенциал. То есть Бука «имеет силу» лишь в то время, когда переходный период ребенка еще не завершен. А после, когда ребенок становится «полноценным человеком» к двум годам- «другой» его уже не беспокоит.

Сон как смерть

Напоминанием о смерти также является сон младенца. На периодическое чередование сна и бодрствования накладывается процесс пробуждения младенческого сознания, и этот переход к разумной жизни как бы обратно симметричен моменту исчезновения разума, поэтому сон новорожденного по-особому значим и отличен от сна взрослого человека. «Моменты ухода в небытие (смерть), в инобытие (свадьба для женщин – пространственно-временной переход из дома “в чужие люди” и переход от девичества к замужеству), а также и в забытье (сон) близки между собой по оформлению».

В традиции мы находим сопровождение этих ритуалов («моментов ухода в небытие и инобытие») плачами и причитаниями, поэтому в некоторых очагах русской традиционной духовной культуры оплакивались не только умершие люди и невесты, но и младенцы. Как продолжение традиции «смертных» колыбельных интересен малоизвестный семейный обычай русских – причитание матери или бабушки над засыпающим младенцем, который существует и поныне в южной России (Белгородская и Воронежская области).

Баюшки, баю!
Не ложися на краю.
Заутро мороз,
А тебя на погост!
Дедушка придёт,
Гробок принесёт,
Бабушка придёт,
Холстинки принесёт,
Матушка придёт,
Голосочек проведёт,
Батюшка придёт,
На погост отнесёт.
Баюшки, баю,
Колотушек надаю!

…
Вряд ли возможно понять «загадочность» феномена «смертных» колыбельных, не обратившись к многовековой истории детства. Сознание Человека Разумного не позволяет представить сей этап (этап собственноручного родительского убиения младенцев – инфантицидный стиль воспитания на заре человечества) в истории цивилизации.
Многие исследователи истории детства, детского фольклора признают, но только «частично», что «смертные» колыбельные изначально действительно существовали и аккумулировали в себе реальные желания матери ребенка. И это подтверждает соотнесенность «смертных» баек с похоронными обрядами.

доклад закончил