Тогда роман о философствующих постояльцах психиатрической больницы казался живым слепком с российской действительности, сатирой на нее и одновременно постмодернистской деконструкцией. Писатель Слава Сергеев перечитал «Чапаева и Пустоту» в 2024 году и обнаружил, что пелевинский шедевр не только актуален в нынешней реальности, но и во многом ее сконструировал.

Не помню точно — в 1988 или 1989 году, — но не позже, в октябре, как обычно во вторник, в аудиторию на втором этаже главного здания Литинститута, где проходил очередной семинар прозы заочного отделения, пришли два новых человека: Алик Егазаров и Виктор Пелевин — новые студенты нашего «мастера», как говорят в творческих вузах... «Мастером» нашим был критик Михаил Лобанов, почвенник и ярый коммунист, автор биографий С. Т. Аксакова и А. Н. Островского, ненавистник французских экзистенциалистов, при этом в советские годы «удостоившийся» отдельного постановления ЦК КПСС за статью, в которой посмел сказать несколько правдивых слов о спровоцированном властями голоде 1932—1933 годов... Лобанов был человеком консервативным, но искренне любящим русскую литературу и, как я понимаю сейчас, сделавшим для своих студентов большое дело — по выражению Довлатова, он оставил нас в покое.

По интернету гуляют версии о некоей закрытости и высокомерии будущего классика — я говорю о Викторе Олеговиче Пелевине, — но я ничего такого не помню. Мы все что-то изображали и кого-то играли, это часто бывает в молодости, — Пелевин немного изображал то ли Чайльд-Гарольда, то ли кого то из героев Хемингуэя, но при этом, как мне кажется, был человеком довольно ранимым, скрывающим нежную душу за маской иронии... Впрочем, как и все мы.

Алик Егазаров обладал бизнес-жилкой и через несколько лет, сняв аудиторию в знаменитом флигеле Литинститута, где когда-то жил Андрей Платонов, организовал независимое издательство «Миф», первыми книгами которого стали сборник современной прозы «Отчет о реальности» — абсолютно неудачный проект, часть тиража потом демонстративно сожгли у памятника Пушкину, — сборник эссе Бродского и три первые книги Карлоса Кастанеды в переводе русского эзотерика, йога и дзен-философа Василия Максимова. Редактором Кастанеды стал Виктор Пелевин.

Все в жизни случайно и не случайно одновременно, и эта работа оказала большое влияние на Пелевина как на писателя и, беремся осторожно предположить, как на человека. Возможно, он знал книги Кастанеды раньше — их машинописные копии гуляли в самиздате. Но работа редактора почти всегда подразумевает личное общение с автором — в данном случае с переводчиком. А человеком, судя по воспоминаниям, Максимов был выдающимся...

Карлос Кастанеда, если попытаться как-то формализовать его взгляды, — это эзотерика и мистика, а говоря точнее, эзотерическая гностика. Не забудьте, шел 1992 или 1993 год... Почему эзотерика, причем тут эзотерика? Потому что ни один писатель, ни один художник не развивается свободно от времени, и надо учитывать, какое время было на дворе — конец Советского Союза, все развалилось или разваливалось прямо на глазах, привычная, устоявшаяся за десятилетия жизнь в очередной раз «слиняла за три дня», и, поскольку метафизика русской церкви в тот момент показалась неубедительной, да и сама церковь была очень растеряна, люди хватались за первое попавшееся. Сочинения Кастанеды, Рам Дасса, Джона Лилли оказались очень ко двору — смесь магического сознания и шаманских практик в современной оболочке. Хотелось думать, что реальность можно изменить, заколдовать, а беря выше — управлять ею, оседлать ее, причем не обладая никакими достоинствами, — просто найти волшебные слова, нужный гриб, золотой ключик от железной двери и оказаться от этой реальности не пострадавшим, как большинство, а быть в выигрыше. Ведь такие люди были, они не скрывались: носили малиновые пиджаки и ездили на черных «мерседесах» шестисотой модели, пока обычный гражданин довольствовался автобусом или метро — даже такси казалось уже роскошью.

Через несколько лет образ шестисотого «мерседеса» займет важное место в новой русской прозе и романе «Чапаев и Пустота», книге очень важной для понимания сегодняшнего момента и всей послесоветской реальности, потому что сначала реальность отражается в важной книге, а потом важная книга отражается в этой самой реальности — иногда отчасти, а иногда даже в очень большой части формируя ее.

В начале своего человеческого и творческого пути Виктор Олегович Пелевин — как и миллионы наших сограждан, хотя это странно сейчас прозвучит, — пострадал от Русской революции 1991 года и поэтому не очень принял и понял ее. Судите сами. Будущая звезда постсоветской литературы еще в 1988 году училась в аспирантуре МЭИ и то ли собиралась, то ли защитила там диссертацию по каким-то деталям энергетических установок троллейбусов. Будущее представлялось ясным и расчерченным на квадратики, как школьная тетрадь. Однако в России никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, любой вишневый сад тут могут вырубить в одночасье — после 1991 года диплом кандидата наук лет на десять вместо «сертификата качества» стал чем-то вроде «свидетельства о бедности». И нашего героя это, по-видимому, расстроило — не могло не расстроить... Почему? Представьте себе: вы ходите на службу, получаете зарплату в рублях с бюстиком Ленина, ее вроде бы хватает на месяц, а потом эти деньги за несколько недель обесцениваются так, что на них можно два-три раза сходить в магазин... Я примеряю это на себя — мне становится просто страшно... Примерно те же чувства испытывали в 1991 году миллионы советских людей, которые собирались провести в отеле под названием «СССР», под светом кремлевских звезд и ласковое телебормотание генсеков, не месяц или два, а годы... Что они должны были почувствовать, когда вдруг обнаружилось, что их планы рухнули и им стало буквально не на что жить? Ведь убежденных сторонников реформ, понимающих, что произошло и происходит, готовых терпеть ради идеи, среди советских людей было не так уж много, и это нормально, жизнь — вещь эволюционная... А когда человек расстроен, он иногда сердится. Мы не беремся утверждать, что Виктор Пелевин был «идейным ретроградом», это было бы глупо, но к так называемым переменам, насколько мы помним, он относился иронически и говорил о них с нескрываемым раздражением.

Впрочем, память — вещь ненадежная, и, чтобы доказать наш тезис, мы обратимся к известной статье Пелевина «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма» (1993), наделавшей много шума в то далекое время. Должен вам сказать, что автор этих строк, прочитав статью о Джоне Фаулзе, сначала очень загрустил (что же это он пишет?), но потом приободрился, решив, что Пелевин просто иронизирует по своей привычке, «стебется». А зря, статью можно назвать программной, но поняли мы это довольно поздно, когда некоторые ее тезисы стали если не воплощаться в жизнь, то использоваться российским телевидением.

Здесь мы должны сказать несколько важных слов. Самое главное, читатель, — имей в виду: мы не собираемся никого судить и тем более осуждать. Ибо согласны с утверждением знаменитого Йешуа бен Иосифа из Назарета: не суди и судим не будешь... Мы всего лишь считаем раннее творчество Пелевина, и особенно роман «Чапаев и Пустота», важным для понимания происходившего в 2000-е, 2010-е и сегодня в России. Потому что мы склонны предполагать, что именно читатели и почитатели этого романа сервировали стол, за которым мы сидели тогда и продолжаем сидеть сегодня, когда стол уже немного разгромлен, а из заседавших за ним когда-то иных уж нет, а те далече... Так о чем же статья «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма»?

Пелевин пишет об ушедшей советской эпохе как о потерянном рае, где не нужно было тяжело работать, думать о завтрашнем дне и отвечать за себя. И конечно, называет СССР помойкой, но «помойкой, находящейся ближе всего к раю», из которого узнавшие о существовании добра и зла обитатели были изгнаны в 1991 году добывать хлеб в поте своего лица. Метафора, как видите, прозрачная и простая, однако можно задать уточняющий вопрос: что писатель понимает под «раем»? Про «в поте лица» все правильно, но раем советскую жизнь назвать было трудно, срывать плоды в ней приходилось с не меньшими усилиями, чем в новой России, — особенно если вы делали так называемый шаг в сторону.

Жизнь при советском строе мы хорошо помним, для нас она была не то чтобы тяжелой, но очень унылой. Мы вспоминаем бесконечную серую зиму и очереди за всем — от приличных ботинок до обычных апельсинов. Да, вы могли читать на работе «Игру в бисер» (если достанете) и Габриэля Гарсиа Маркеса (писателя, оказавшего очень большое влияние на Виктора Пелевина, — тоже, если достанете), спорить до хрипоты с друзьями о Шагале или «Письмах» Ван Гога (опять же, купленных за полстипендии на черном рынке), попасть на «Сталкера» Тарковского, дневной сеанс, показ три дня, кинотеатр на окраине. Но, как только речь заходила о вашей реализации, перед вами оказывалась стена. Стена была высокой и состояла из лжи, к которой вы должны были в той или иной степени присоединиться. И сам Пелевин на этой «помойке у рая» никогда не смог бы опубликовать свои замечательные ранние тексты, а о «Чапаеве» и говорить нечего. Впрочем, рай он и есть рай — это категория веры. А вера, по словам не очень жалуемого Пелевиным владыки Антония Сурожского, — это уверенность в вещах невидимых. Поэтому еще немного воспоминаний.

В начале 1990-х чрезвычайно популярными и практически повсеместными, и не только в творческой среде, стали разговоры и размышления о советском прошлом и революции 1917 года: какими они были, кем сделаны, почему произошли. Это смешно, но мнения разделились. Несмотря на публикацию огромного количества эмигрантской литературы, книг Солженицына и других лагерников, которые, казалось бы, давали исчерпывающий ответ на эту тему, вопрос оставался и остался до сих пор открытым. Почему? Потому что для обычного человека главными являются так называемые базовые ценности: еда, здоровье, безопасность. А с ними в начале 1990-х возникли большие проблемы... И людям было совершенно безразлично, почему и кто реально виноват. Они принялись обвинять тех, кто был ближе всего, кто взял на себя ответственность и кого обвинять было безопасно. Пелевин не был одинок, многие талантливые художники не понимали, что происходит, и обвинять его нельзя, но, повторимся, не согласиться можно.

Нарисованная в романе «Чапаев и Пустота» картина безумной черни, делающей революции и ставящей социальную иерархию с ног на голову, и ее циничных вожаков, пересевших из второго и третьего класса в личные вагоны-люкс, оказалась необычайно популярна. Если нет причин для революций, если осуществлять и участвовать в них из альтруистических и идейных соображений бесполезно и невозможно, то лучше следовать рекомендации Чехова и самозабвенно возделывать свой сад, по возможности два — один желательно не в России. А политика... Какой смысл ей заниматься — это бесполезное и грязное дело. Вы ведь помните такие разговоры? Еще недавно они были очень популярны! Лучше предоставить это другим — кто готов и не брезгует. К тому же они, в отличие от советских вождей и их подручных из ЦК, умны, образованы, знают толк в одежде, стиле, красивой жизни, книгах и театре, а иногда даже сами их пишут.

«Чапаев и Пустота» — абсолютно сконструированная проза, и жизни в ней не очень много, упреки критиков конца 1990-х и начала 2000-х годов, привыкших к литературе реализма, были в каком-то смысле справедливы. Но сконструированная и сделанная очень хорошо — имитирующая или отсылающая к различным литературным стилистикам и идеям, — это была литература нового направления, постмодернизма, одним из самых ярких представителей русской ветви которого является Пелевин. Но, хоть горшком назови, только в печку не ставь, мы взялись писать эту статью не для того, чтобы заново вернуться к спорам почти тридцатилетней давности. Какова же главная мысль романа — вот что нас интересует. Какое действие она оказала на широкие массы и узкие правительственные круги отечественных читателей? Реализм, модернизм, постмодернизм — какое это имеет значение, это все термины, слова, что за ними?

И мысль эта, на наш взгляд, очень проста — и безысходна, как зимняя московская и петербургская серость: революции 1917 и 1991 годов не имели никаких социальных предпосылок и никаких социальных проблем не решили и решить не могли — более того, не собирались. Да и проблем-то этих, в общем, не было, потому что народная масса привыкла всегда жить плохо, и в этом отношении для нее ничего не изменилось. Революции — это были социальные взрывы, просто выплески ярости, умело возглавленные (оседланные) изощренными интеллектуалами, свободно цитирующими Блока, «Дао дэ цзин», «Бхагавадгиту» и Канта, и главное — лишенными каких бы то ни было моральных границ, принципов и ориентиров.

Кстати, тяготение к китайщине — это не только дань моде и с молодости закрепившаяся в Пелевине матрица, как может показаться на первый взгляд, это выбор, грустная усмешка в сторону христианской церкви, оказавшейся не в состоянии принять и осмыслить революционные перемены конца 1980-х — начала 1990-х и оставшейся консервативной и малоподвижной институцией, все более консервативной с годами — важная черта и большая беда того и нашего времени.

Итак, взрывы черни, направленные интеллектуалами. Дело не в том, что Пелевин наделил комдива Чапаева или Григория Котовского чертами, которых у них не было, —дело в образе, который он создает и транслирует. Это люди глубоко безразличные к так называемым проблемам народа и общества: в какой-то момент романа Чапаев велит отцепить вагоны с красными ткачами, бросив их замерзать где-то в снежной степи. Это социальные серфингисты, получающие удовольствие даже не от власти и комфорта, которые они подобрали на дороге, а от самого процесса социального серфинга, возносящего их сначала на гребень народного цунами, а потом на вершины, покрытые соснами или красными звездами, которые в нормальных условиях им и не снились; при этом они активно используют ярость и глупость черни, в душе глубоко эту чернь презирая. Это очень важный момент, характеризующий внутреннюю вселенную Пелевина как писателя — безразличие любых власть предержащих к народу. В этом Пелевин уверен, и кое-какие основания у него в 1990-х для этого были. Другое дело, что у властителей начала 1990-х это безразличие было, как им казалось, безразличием хирурга, спасающего пациента, а не безразличием фараона, чья колесница не замедляет хода, въезжая в толпу кричащих от возмущения и боли рабов, — как стало позднее.

Вернемся в дни почти тридцатилетней давности — время действия романа. Те годы, та современность, в которую периодически попадает главный герой «Чапаева и Пустоты». Над пациентами психбольницы ставит эксперименты главврач Тимур Тимурович — прозрачная пародия на Егора (Тимуровича) Гайдара. Тогда, как мы помним, у противников реформ был любимый лозунг о том, что Гайдар и компания «ставят эксперименты над страной».

В романе пациенты ведут между собой изощренные дискуссии о том, что такое реальность. В этих беседах Аристотель красиво смешивается с Юнгом (очень популярная фигура разговоров 1990-х из-за увлечения Юнга символизмом и магическими практиками), а Хайдеггер — опять с шестисотым «мерседесом». Споры эти красивы и могут закончиться дракой с применением бюста философа, прямо как споры в литинститутском общежитии в те далекие времена. У дискуссий в романе есть вдохновители и образцы — вырвавшиеся в бесцензурное пространство русские философы, от Мамардашвили до Владимира Бибихина, не говоря о потоке превосходных философских книг, переведенных тогда на русский. Однако размышления героев Пелевина отличает их бесцельность — это чистая схоластика, жонглирование фразами, снова красивый серфинг, теперь словесный. Серфинг, в котором, однако, утверждается мысль о тщете поиска истины и смысла жизни и once more любой попытки добиться минимальной социальной справедливости. При этом дискуссия эта охраняется (или локализуется) санитарами — революционными матросами, теперь перекрасившимися в уголовных «братков», но даже татуировки «Балтфлот» остались теми же. Это очень важная черта романа — утверждение бессмысленности поисков истины в философском смысле, которой, по мнению автора, либо нет, либо она недоступна людям, и утверждение бессмысленности движения истории, по крайней мере русской, — она просто ходит по кругу, как троллейбус «Б» в любимом всеми нами городе Москве.

Впрочем, одна истина в романе есть: это любовь, любовь, дающая жизни видимость смысла и спасающая от одиночества. Страницы, посвященные ей, вызвали у нас подлинный трепет, все-таки Пелевин — большой мастер. Но и она происходит между героями, взятыми из сталинского фильма братьев Васильевых и бесчисленных советских анекдотов, и в своей кульминации неотличима от сна — как в жизни, попробуй потом пойми, была ли она...

Кто основной читатель Пелевина, знают и редакторы демократического «Вагриуса», и бесчисленные маркетологи огромного постдемократического «Эксмо». Это обитатели бесчисленных офисов Москвы и других больших городов России, и там, среди этих людей, идея бесполезности любого социального действия — более того, некоторого моветона этого действия — приобрела широкую популярность. Но не только офисов, а и красивых и больших кабинетов их начальников и начальников их начальников и... ох, даже подумать страшно, кого мы могли бы найти в центре Москвы в то время с книгой Пелевина в руках. Еще один косвенный указатель на это — очень интересный роман писателя Натана Дубовицкого «Околоноля», написанный, как нам кажется, не без впечатления от ранних книг Пелевина: «Омон Ра», «Чапаев и Пустота» и «Generation „П“».

Не нужно думать о революциях, зачем? Нужно просто хорошо жить, по возможности управляя чернью и, разумеется, надежно окружив себя матросами очередного «Балтфлота»... А когда году в 2011-м все спохватились — и, кстати, спохватился сам Пелевин (посмотрите его книги середины и конца «нулевых» — какие страшные, волчьи и лисьи образы там мелькают) — было уже поздно...

Так что литература — вещь иногда очень действенная, очень. Особенно в России. Слово здесь не только не воробей — вылетит не поймаешь, но и философский молот в духе Ницше и даже мантра: сколько русских юношей и девушек пришло в русскую историю с романом «Что делать?» и сколько из нее ушло — вслед за Василием Ивановичем Чапаевым, Буддой Шакьямуни и их верным помощником Петром Пустотой. Ушло...

Хорошо это или нет, навсегда ли — мы не знаем.

Источник: https://gorky.media/context/viktor-pelevin-kak-zerkalo-kontr...

В этом романе автор вводит термин "Ум Б". Ум Б отвечает за абстрактное и иллюзорное, то что нельзя измерить физически: амбиции, желания, зависть, похоть и прочее подобное. Ум Б вырабатывает страдания, которые вампиры трансформируют в "Баблос" или "Вещество М5". Чтобы перестать страдать, человек должен отключить Ум Б в своей голове, но сделать это непросто, ведь Вампиры придумали "Гламур и Дискурс", чтобы поддерживать работу Ума Б как можно дольше.
Аллюзии на буддизм понятны: "Четыре истины", "причина страданий - желания"

Ps: Недавно перечитывал и до меня дошло, что Ампир V = Vампир. Слоупок ньюс!

Цитатота:

Люди издавна верили, что в мире торжествует зло, а добро вознаграждается после смерти. Получалось своего рода уравнение, связывавшее землю и небо. В наше время уравнение превратилось в неравенство. Небесное вознаграждение кажется сегодня явным абсурдом. Но торжества зла в земном мире никто не отменял. Поэтому любой нормальный человек, ищущий на земле позитива, естественным образом встает на сторону зла: это так же логично, как вступить в единственную правящую партию. Зло, на сторону которого встает человек, находится у него в голове, и нигде кроме. Но когда все люди тайно встают на сторону зла, которого нет нигде, кроме как у них в голове, нужна ли злу другая победа?

— Душу потерял? А зачем она тебе? Душа— это ты или не ты?
Давай рассуждать логически. Если душа — это не ты, а что-то другое, зачем тебе о ней волноваться? А если это ты, как ты мог ее потерять, если ты сам — вот он?

"t"(2009)

Представьте что вы встречаете человека который заявляет, что, дескать, вы просто придуманный им персонаж. Вся ваша предыдущая жизнь написана штабом "литературных негров", а вся дальнейшая судьба зависит оттого, удастся ли им развести издателя...
Именно это случилось с графом Т, который встретил своего "создателя", неприятного человека с именем Ариэль Брахман. Но что если этот Ариэль тоже персонаж, и играет автора только по сюжету? Что если Граф Т не персонаж, а истинный автор? А может вся суть в том, чтобы не быть ни автором, ни персонажем, а стать читателем, посторонним наблюдателем? Вопросы, вопросы... А может стоит достичь того состояния где нет никаких вопросов, а значит не нужны и ответы? В общем Графу предстоит пройти тяжёлый путь к просветлению.

Цитатота:

...человек есть не отдельное существо, каким себя воображает, а волна, проходящая по единому океану жизни.

Ум – это безумная обезьяна, несущаяся к пропасти. Причем мысль о том, что ум – это безумная обезьяна, несущаяся к пропасти, есть не что иное, как кокетливая попытка безумной обезьяны поправить прическу на пути к обрыву.

По моим представлениям, перерождается не отдельная личность, а Абсолют. То есть не Карл после смерти становится Кларой, а одна и та же невыразимая сила становится и Карлом, и Кларой, и возвращается потом к своей природе, не затронутая ни одним из этих воплощений. Но на самом деле, конечно, про Абсолют нельзя сказать, что он перерождается или воплощается. Поэтому на эту тему лучше вообще не говорить.

Никакой смерти в сущности нет. Все, что происходит – это исчезновение одной из сценических площадок, где двадцать два могущества играют свои роли. Но те же силы продолжают участвовать в миллиардах других спектаклей. Поэтому ничего трагического не случается.

Бэтман Аполло(2013)

В одной из рецензий наткнулся на мнение, что Бэтман Аполло - не роман, а сборник лекций. Что ж, пожалуй это действительно так. Книга - продолжение Empire V. Главный герой узнает, что вампиры на самом деле не хозяева мира. У них также как у людей работает Ум Б, и они также вырабатывают страдания-баблос. Теперь его цель - "отключить" Ум Б, и в главах-диалогах с персонажами Дракулой и Озирисом подробно описываются ключи к этому. Книга писалась на волне протестов и митингов в России, и главный герой в концовке тоже выражает протест, но не государству или политикам, а всему порочному кругу, который заключает в себе выработку страданий.

Цитатота:

Люди не понимают, что постоянно кричат от боли. А если кто-то и поймет, он даже самому себе не решится признаться в таком глубоком лузерстве.
– Как это люди не понимают, что кричат от боли?
– А как они могут понимать? Люди не помнят, что с ними в действительности происходит минута за минутой, потому что у них нет привычки наблюдать за собой. И каждая новая личность не помнит ту, которая страдала на ее месте три минуты назад. Люди настолько глубоко погружены в страдание, что научились считать «счастьем» тот его уровень, когда они еще способны растянуть лицо в требуемую приличиями улыбку.

Бессмертие заключается просто в понимании, что в тебе нет никого, кто живёт. Поэтому и умирать тоже некому.

Каким образом удары пальцев машинистки становятся стихотворением, которое поражает нас в самое сердце? Они им не становятся! Мы принесли это сердце с собой, и всё, из чего состоит стихотворение, уже было в нас, а не в пальцах машинистки. Машинистка просто указала на то место, где оно хранилось.

Боль — это просто боль. А страдание — это боль по поводу боли. Физическая боль не может быть слишком сильной — здесь есть жесткие биологические ограничения. А вот производимое человеческим умом страдание может быть поистине бесконечным.

Тайные виды на гору Фудзи(2018)

Буддизм здесь выражен в виде дхьян. С помощью инновационного устройства Эмо-Пантографа, любой человек может достичь дхьяны, без многолетних практик медитаций. Этим и пользуются трое русских олигархов, но когда просветление становится неминуемым, олигархов охватывает паника, ведь при достижении просветления не будет собственного "Я", а значит в них самих не останется никого, кому нужны их личные деньги. Для олигархов это критично, и они решают отчаянно портить себя карму, чтобы снова вернуться в мир неведения. Такая вот Фудзи. Туда и обратно.
Также в романе раскрыта тема противостояния Западной и Восточной культуры и менталитета.

Цитатота:

Любой человек, сосредоточенно понаблюдавший за собой несколько минут и ясно увидевший, как сменяют друг друга беспокойные, глупые, тревожные мысли, уколы телесного дискомфорта, непонятно откуда приходящие импульсы воли, отчаяния и надежды, играющие нашим телом и рассудком в футбол, уже знает про жизнь всё

Чему бы я стал учить молодежь со дна этих прозрений?
Да чему я могу научить… Смешно.
Ребята, сказал бы я, мальчишки и девчонки – пока молодые, развивайте полный лотос, он очень пригодится вам в жизни. И ничего не берите в голову, кроме щебета птиц, шума ветра и плеска волн. Но и они вас не спасут. Вас предаст все, на что вы смотрите дольше двух секунд. Поэтому отпустите все. Если, конечно, можете…
Но ведь молодежи такое не говорят. Потому что кто тогда купит айфон и подпишется на канал? Кто выйдет на митинг? Кто заступит на вахту? Кто закажет крафтовое пиво, сядет за штурвал и нажмет красную кнопку?

... но сомнений не было — мы на пути домой.
Домой — это куда?
Раньше я не знал ответа. А теперь понял: к омраченностям сансары, к лживым и пахучим человекам, к бурлящим ежедневным нечистотам, к хитрости и неправде, к смрадной помойке интернета, к лукавым новостным заголовкам, разводящим лоха на клик, к мучительно отвоеванному у Вселенной праву на стабильную мозговую галлюцинацию бытия...

Стоит добавить, что восточные философские течения так или иначе присутствуют во всех произведениях Пелевина (ну хорошо, почти во всех) я выбрал те, в которых они, по мнению, проявляются наиболее ярко.

Еще хочу отметить, что раньше абсолютно не понимал данного писателя. Любить его произведения я стал после того как ознакомился с концепциями Буддизма, Дзен-Буддизма и Даосизма. И после этого Виктор Олегович превратился в моих глазах из "Наркомана любителя теорий заговора" в умного человека, который объясняет простые вещи легким бытовым языком, умело используя остроумные метафоры. Такие дела.