...Меня с Юркой отрядили в охранение. Мы нашли бугорок у обочины и уже почти час лежим, привалившись к нему спинами, прямо на земле. Оказывается, в бронежилете можно лежать на любой поверхности. Словно хитиновая оболочка, он защищает от неровностей, а ватный бушлат и штаны сохраняют тепло. Юрка курит, а меня начинает клонить в сон, с трудом удается с этим справляться. Перевалило далеко за полдень. Движения по дороге нет, только раз вдалеке показалась красная легковушка, но, видимо, заметив дым горящих автомобилей, быстро развернулась и умчалась прочь.

................................................................................................................................................................................

Послышались шаги. Оборачиваюсь – бежит Масюлянис.

– Медицина, тебя и Юрика комбат вызывает. Приказал быстро к нему.

– Зачем?

– Не знаю. Не сказал.

Масюлянис переминается с ноги на ногу и глядит то на меня, то на Юрку. Роста он немного выше среднего, волосы светлые, лицо продолговатое, лоб широкий, нос с горбинкой, глаза маленькие, близко посажены, взгляд постоянно настороженный, рот широкий, губы узкие, а подбородок резко выраженный, выдается вперед. Когда Масюлянис говорит, то немного картавит, и за это Шиша его постоянно передразнивает. Как-то я спросил Сашку, за что он невзлюбил своего наводчика?

– А че, он девочка, чтобы его любить? – ответил тот вопросом и в упор посмотрел мне в глаза. Взгляд был колючим, неприятным, я с трудом его выдержал. – Он же «стукач» долбанный. Плачется комбату вечно, что я ему звиздюлей поддаю,

– Шиша хрипло хихикнул.

– А он? – спросил я, имея в виду комбата.

– А че он? – Шиша осклабился. – Он же знает, что Масюлянис «стукач», поэтому просто просит, чтобы не обижал его сильно. А я его разве обижаю? Я его учу! К тому же не очень сильно. – Сашка выпрямился, поднял вверх правый указательный палец и с серьезным выражением назидательно продолжил: – Ибо! Не надо, как «крыса», жрать втихаря. Натырит в штабе по карманам конфет и сухарей с изюмом, а то сало или колбасу, и жрет, когда никто не видит. А я все вижу! – он сделал ударение на это «все». – Он же «шнырь»! Яичницу пожарит с колбасой для штабных и себе заодно. Потом посуду за ними моет. А был бы нормальный пацан, то «подогревал» бы братву. Вот Танцор нормальный парняга был, не жлоб – приносил.

Под штабными Сашка понимает офицеров штаба. Он грызет соломинку и сплевывает.

– Танцор срулил, – напоминаю я, – пока мы под Толстой-Юртом стояли. Забыл?

– Знаю. Думаешь, эта кишка бы не срулила? Сдриснул бы, как и не было, если бы за ним мамаша приехала.

– А ты бы не сдриснул? – испытующе смотрю я на Сашку. Про себя не знаю, как бы поступил сам на месте Танцора, а поэтому не хочу его осуждать.

– Я – нет, – Сашка глядит в упор, глаза его сузились.

И весь этот сыр-бор из-за того, что командному составу выдают дополнительный паек в виде сгущенки, яиц, сала, колбасы и чего-то еще. Нас же кормят три раза в день из полевой кухни, и в целом на питание мы не жалуемся. Однако хотелось бы и разнообразнее. Иногда я приходил к Шише, он угощал меня то сухарями с пресловутым изюмом, то колбасой. Я не отказывался и, пристроившись на трансмиссии его танка, с удовольствием запивал еду теплым компотом или остывшим чаем из алюминиевого термоса.

Последний, как поведал мне Сашка, входил в комплект оснащения каждого танка. Стенки у термоса толстые, испещренные многочисленными царапинами, в которые втерлась грязь. Сбоку крепятся петли с продетым в них кожаным ремешком. Горловина широкая, крышка винтовая, тоже алюминиевая. Стеклянной колбы внутри нет, так что содержимое быстро остывает, это главный минус.

Сейчас мы с Долгополовым поднимаемся с земли и бредем к магазину. Ходить в бронежилете не очень удобно, тем более, когда на тебе ватные штаны, бушлат и валенки. Особенно тяжело подниматься с земли. И хотя, выезжая сегодня утром, я надел сапоги, сильно легче не стало. Идем молча, говорить не хочется. Юрка посмотрел на часы – почти пять. Скоро стемнеет.

Здесь рано наступают сумерки, и пришла мысль: где буду ночевать? Все предыдущие дни мы спали в палатках, врытых в землю, а последние две ночи я коротал в кабине КрАЗа вместе с водителем. И благо, что там, а не в танке у Шиши, а ведь была и такая перспектива. В машине хоть печка есть, а в танке, что в консервной банке, холодно – почти как на свежем воздухе. Несмотря на то, что водители редко и ненадолго глушат двигатель, дизель не спасает, мало отдает тепло, поэтому внутри температура едва выше нуля. Единственное место, где танкисты могут согреться и поспать, так это трансмиссия, куда они приспособились расстилать брезент, зарывшись в него, как в берлогу. Вот там-то действительно тепло.

Подходим к танку, докладываем комбату о прибытии.

– Ладно, давайте на второй этаж, – он указывает на магазин.

– Ведите наблюдение за дорогой и полем справа.

– Есть! – негромко отвечаю я. И уже начинаю размышлять, как туда забраться.

Однако Юрка останавливает мои мысли просьбой:

– Разрешите перекусить сначала, товарищ подполковник? – И добавляет, как бы извиняясь: – С вечера ничего не ели.

– Разрешаю.

Шиша сидит на трансмиссии, греется, ковыряет в зубах спичкой – похоже, уже пообедал. Мы подходим к нему и, не сговариваясь, спрашиваем почти одновременно:

– Есть что пожрать?

– Оголодали, голубки? – Сашка кривит рот в добродушной усмешке. Затем стучит автоматом по башне танка.

Оттуда высовывается грязная физиономия Масюляниса. И когда успел залезть? Кадык его судорожно двигается, губы жирно лоснятся, вопросительно смотрит.

– Опять колбасу хаваешь, крысеныш?! – скорее утверждая, чем спрашивая, с нажимом обращается к нему Шиша. – Пацаны жрать хотят, сухпай достань. И термос не забудь.

– А че я? У них своего нет, что ли? – осторожно пытается возразить тот.

Но Сашка грозно произносит:

– Ты че, уверовал, что ли, в себя, морда эстонская? Бегом давай, воин.

Голова наводчика исчезает в люке, а мы забираемся на трансмиссию и усаживаемся на брезенте. Вскоре я уже вскрываю две банки перловой каши. Костры разводить нам запретили, поэтому гнущимися ложками долбим и выковыриваем смерзшуюся массу. Это не так-то и просто: застывший жир, словно цементный раствор, прихватил ядреные зерна и волокна мяса. Мерзлая каша кажется сухой, у нее почти нет вкуса, а жир неприятно прилипает к небу, когда запиваешь из кружки холодным чаем.

– Что каша, что картон, – произношу это набитым ртом. – Может, на трансмиссии погреть стоило?

– Ждать замучаешься, – говорит Юрка.

Едим недолго, без удовольствия. Закончив, стряхиваем с брезента хлебные крошки и упавшие крупинки перловки.

После солдатской трапезы лезем на второй этаж по приставной деревянной лестнице, которую притащили со двора. Под нашей тяжестью она скрипит, но выдерживает.

Стены второго этажа возведены почти полностью, высота их достигает двух метров, и с торцов здания они глухие, так что здесь мы уже не торчим посреди дороги – есть куда при случае спрятаться.

В двух других стенах имеются пустые оконные проемы. Через них открывается с одной стороны вид на вспаханное поле. Слева оно ограничено дорогой, уходящей в направлении Чечен-Аула, а с другой – наш перекресток, сейчас он пуст.

Повсюду в доме валяется строительный мусор. От нечего делать мы время от времени пинаем его в зияющий в полу квадратный лестничный проем. О чем-то говорим, но снова не о том, что нас более всего сейчас беспокоит. Что дальше? Что будет завтра? Что будет с нами, со мной? Вдруг убьют? Мысль эта обжигает, еще никогда раньше я не думал о своей смерти всерьез. Конечно, как и все, я знаю, что рано или поздно умру, опять же – как и все. Но лишь теперь четко понимаю, что это «рано» может случиться в любое мгновение. и мороз пробегает по спине.

Или, может быть, это я просто замерз? Пальцы на ногах в самом деле озябли и даже частично потеряли чувствительность. Чтобы согреться, слегка сжимаю и разжимаю их. Уши тоже начинает прихватывать, и я сильнее натягиваю шапку. В конце концов развязываю завязки на «ушах» шапки и опускаю их. Ни в учебке, ни в гарнизоне мы так никогда не делали, даже в морозы, но сейчас, здесь… Кому какое дело! Главное, что теплее. Сколько мы уже торчим на этой крыше? Наверное, часа два, а может, все четыре. Небо темнеет, воздух теряет прозрачность, видимость резко падает – начинает смеркаться. Долгополов рассказывает, как в учебке взводный гонял их полночи по морозу в одних трусах и майках за то, что пили пиво в каптерке. Когда он смеется, изо рта идет пар.

Невольно мне вспоминается случай из детства. Мне было лет семь. Кто-то из друзей рассказывал военные истории про разведчиков, которые посты немецких солдат в глубоких траншеях определяли по облачкам выдыхаемого пара. От этого воспоминания становится неуютно, и я уже совершенно иначе оглядываю место нашего расположения: вот стоит дом с широкими окнами без рам, а в нем, как в тире, маячат наши фигуры. Не нужно быть снайпером, чтобы вон из тех кустов, что растут вдоль дороги метрах в двухстах отсюда, расстрелять нас.

Излагаю свои мысли Юрке, но он делает вид, что ему не страшно. И даже издает смешок и успокаивает меня:

– Не ссы, Медицина. Ничего с нами не случится. Мы – бессмертные!

С этими словами Долгополов тянется в нагрудный карман за сигаретами и закуривает. Правда, делает это осторожно, отвернувшись к стене и прикрывая ладонями горящую спичку, а затем и огонек сигареты. И я понимаю, что он тоже побаивается. Подойдя к проему окна, осторожно высовываюсь в него и осматриваюсь: справа в поле в сумерках еще видны три наших танка. До ближайшего метров сто и между ними примерно метров тридцать. Танки стоят вдоль лесопосадки, обратив стволы вверх на противоположную от нас сторону. Отсюда не слышно, но я знаю, что их двигатели работают. Экипажи не видно. Оттого, что мы не одни, становится намного спокойнее.

Давно стемнело, да так, что я почти не вижу Юрку, который в нескольких шагах от меня. Лишь когда он затягивается сигаретой, в красноватом свете чуть проступают его лицо и силуэт. Мы совершенно закоченели и спрашиваем разрешения у комбата погреться на трансмиссии. Аргументируем тем, что холод собачий, а видимость нулевая. Он соглашается.

Спускаемся вниз, скидываем свои бронежилеты и, стоя на решетках радиатора, греемся в струях горячего воздуха.

Спать решаем здесь же. Шиша уже расстелил брезент на броне за башней. Откуда-то появились спальные мешки, и мы укладываем их поверх. Юрка ложится на спальник сверху и накрывается краем брезента. Но я так не хочу, я люблю комфорт: снимаю сапоги, ремень, на котором подсумок с тремя магазинами, и лезу в спальник прямо в бушлате и ватных штанах. Сверху натягиваю другой край брезента – так тепло и уютно. И моментально засыпаю.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - в моем профиле

...Просыпаюсь, когда привозят завтрак. Прошу Длинного полить мне водой из ведра и умываюсь. В это время все толкутся у остывшего кострища с котелками и алюминиевыми тарелками. Мы нагребаем из термоса перловую кашу с мясом и едим. Кто-то уходит в палатку, а мы с Понеделиным садимся прямо там, на свежем воздухе. Шиша наскоро разводит огонь. Чай из термоса сладкий, но не ароматный. Поджарив на костре хлеб, намазываю на него масло из армейского пайка и сверху поливаю сгущенкой. Здесь это кажется особенно вкусным, и я с удовольствием откусываю от получившегося бутерброда. Сгущенка капает с краев на землю, стекает на пальцы, и я облизываю их. То, что пальцы грязные, сейчас меня не заботит.

После завтрака мы с Завьяловым и Муравьем получаем приказ оборудовать посты для наблюдения. Долго и трудно, поочередно выкапываем окоп. Углубляемся на метр с небольшим и спорим о том, стоит продолжать дальше или нет. Женька предлагает срезать часть задней стенки наполовину, соорудив таким образом нечто вроде сиденья, на которое можно подстелить какое-нибудь тряпье. Идея всем нравится, поручаем это дело Длинному и Рысаку. Долгополов с Шестаковым и Понеделиным в это же время оборудуют пост на земельном отвале за палатками. Им больше повезло – земля там рыхлая. И все, что необходимо сделать, – расчистить площадку. Они споро разгребают землю, немного заглубляются и приносят два снарядных ящика. Спустя час заканчивают – получилось углубление в виде кратера на вершине горы.

…С первых дней здесь я кого-то лечу: вскрываю фурункулы, обрабатываю раны, делаю перевязки тем, у кого стрептококковая инфекция кожи. Сегодня пришли двое пехотинцев. У одного так называемая как раз она и есть, так называемая, «забайкалка» – по задней поверхности обеих голеней и на бедрах гнойные язвы размером с пятикопеечную монету. Они истекают мутной серозной жидкостью и гноем, которые пропитали ткань подштанников, и на них образовались заскорузлые желтые и бурые пятна. Я обрабатываю раны перекисью водорода, присыпаю кристаллами пенициллина из флакона для внутримышечных инъекций и прикладываю сверху повязки с мазью Вишневского – больше у меня ничего нет. У второго бойца несколько чирьев разной степени зрелости. Самый большой на ягодице. На фоне воспаленной, покрасневшей кожи возвышается опухоль багрово-фиолетового цвета с гнойным желтым кратером по центру.

– Да… Угораздило тебя, паря, – озабоченно говорю я.

– Что такое?

– Вскрывать нужно.

– А нельзя выдавить?

– Выдавить-то можно, но опасно – инфекция в кровь может попасть и тогда заражение крови получишь.

– Е-мое… – взгляд зеленоватых глаз солдата становится испуганным. – А есть чем заморозить?

– Есть хлорэтил, но эффект так себе. Лучше новокаином обколю.

– Блин!.. Может, заморозишь лучше, этим… этилом. А?

– Я же говорю, слабо поможет. Он только кожу сверху замораживает, и все. А у тебя глубоко стержень сидит.

– О-ох… Ладно…

Он стоит передо мной с опущенными штанами, прикрыв ладонями то место, на котором у статуй листок. В сторонке стоят любопытные и наблюдают. Нужно принести шприцы и инструменты.

Иду к нашей «шишиге», лезу в кунг и в тусклом свете лампы нахожу в большом зеленом ящике все, что мне нужно. Стеклянные шприцы завернуты в вощеную бумагу, иглы тоже новенькие, в плоских коробочках – все это нужно кипятить. Как-то об этом я не подумал. Оставляю их и достаю ампулу хлорэтила. Роюсь в поисках скальпеля и горелки – нахожу их на самом дне. Для этого приходится много чего вынуть из ящика: на полу кунга образовалась горка из перевязочных индивидуальных пакетов и связанных жгутом конвалют с таблетками.

Возвращаюсь. Солдат стоит все так же, спущенные штаны повисли на голенищах сапог. Чирий на белой коже ягодицы зловеще насупился.

– Короче, я тут подумал… Пожалуй, заморозки хватит. Не буду колоть.

– Слава Богу! – облегченно выдыхает пехотинец. – Я уколов с детства боюсь. – И добавляет: – Ты там поосторожнее давай. С серьезным видом достаю из сумки ножницы, флакон со спиртом, вскрываю перевязочный пакет. Раскладываю на снарядном ящике. Вот уж поистине незаменимая вещь в наших условиях: он – и стол, и стул, и топливо для печи. На него же аккуратно, наверное, даже чересчур, ставлю горелку, поджигаю фитиль, который загорается голубоватым пламенем. Кладу рядом ножницы, скальпель и вату.

Парень, затаив дыхание, ждет. Через плечо он бросает испуганные взгляды то на меня, то на угрожающе поблескивающие инструменты:

– Больно не будет?

– Не ссы! – успокаиваю я.

Отрываю кусок ваты и, обильно смочив спиртом из флакона, обрабатываю ягодицу. В нос ударяет резкий запах. При каждом касании солдат вздрагивает и отшатывается. Здоровая кожа во- круг чирья влажно блестит, покрывается пупырышками гусиной кожи, тоненькие бесцветные волоски встают дыбом.

– Да не дергайся ты! Я всего лишь спиртом мажу.

– О-о-о-ох!..

Отламываю носик у ампулы хлорэтила – вырывается струя жидкости, которая тут же превращается в белый пар. Направляю ее на чирий, и кожа словно бы покрывается лимонной корочкой.

– Холодно, блин!

– Ну, потерпи.

Когда мне кажется, что уже достаточно, отдаю ампулу второму бойцу, и тот направляет ее себе на тыл ладони. Кожа на его руке, куда попадает струя, белеет.

– Ой, – отдергивает он руку и отшвыривает ампулу.

Над пламенем горелки нагреваю лезвие скальпеля, затем делаю небольшой разрез через вершину фурункула – льется алая кровь, и я пугаюсь этого. Раньше мне не приходилось делать подобных процедур. Дрожат руки, меня даже охватывает паника, но быстро беру себя в руки – это всего лишь разрез на коже, как обычный порез. Быстро делаю второй разрез поперек первого. Крови становится еще больше. Два, а может быть, три месяца назад в медсанбате я видел, как хирург вскрывал фурункул точно таким же разрезом, и тоже бежала кровь. Игнорируя кровотечение, она – хирургом была женщина – вонзила глубоко в рану зубастый зажим и развела бранши, затем развернула рабочую часть инструмента поперек и повторила движение, после чего надавила с двух сторон на кожу – из раны вылез гнойный стержень.

У меня нет сейчас зажима – я забыл его взять. Поэтому про- сто надавливаю большими пальцами на кожу ягодицы с двух сторон разреза. Вместе с кровью из раны вытекает гной желто- серого цвета.

– А-а-а-а!.. Ма-а-мо-о-чки-и-и!.. Ты что делаешь, сука?!

– Не ори! – кричу я на него, заглушая свой страх. – Так нужно!

Вся его ягодица и руки у меня в крови. Хватаю ватно-марле- вый тампон и прижимаю к ране. Оглядываюсь. Шиша и Длинный ржут, стоя за моей спиной. Второй боец, видимо, радуется, что его болезнь не потребовала такой экзекуции, взгляд его настороженный.

– Слышь, ты… – обращаюсь я к нему. – Достань из сумки бинт. Подай мне.

Тот быстрыми нервными движениями роется в ней, находит бинт, вертит в руках, не понимая, как вскрывается упаковка.

– Зажми двумя руками и крутани, как пробку у бутылки отвинчиваешь.

Солдат повинуется. С треском рвется упаковочная бумага.

– Шиша, полей мне спирта на руки, – прошу Сашку.

– Ты че, «шныря» нашел? – он брезгливо оттопыривает губу.

– Длинный, а ну-ка полей Медицине. Давай-давай…

Отбрасываю перепачканный в крови тампон и ополаскиваю руки спиртом. Затем забираю стерильный бинт, отрываю небольшой кусок и складываю продольно в несколько раз – получается узкая турунда. Ножницами, которые предварительно подержал над пламенем, запихиваю ее в рану, как это делала та врач. Чувствую, как на лбу выступает испарина.

Мой пациент подвывает и матерится. Нас обступают несколько человек, с любопытством наблюдают – какое-никакое, а развлечение. Сворачиваю еще одну турунду и шпателем обмакиваю ее в вонючей мази. Затем вынимаю из разреза пропитавшуюся кровью марлю. Кровотечение стало меньше. Тампонирую рану обмазанной в мази турундой, кладу сверху еще один ватно-марлевый тампон и приклеиваю несколькими полосами лейкопластыря. Для надежности укрепляю повязкой.

Поблагодарив, пехотинцы уходят, а я иду мыть руки. Длинный поливает мне из кружки теплой водой, а я хозяйственным мылом и щеткой тщательно тру кожу ладоней, тыла кистей и под ногтями. Кровь легко отмывается, но грязь как была въевшейся в складки и поры, так там и осталась...

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - в моем профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

...Вечером заготавливаем дрова, чтобы хватило на ночь и на утро осталось. Ломаем оставшиеся снарядные ящики. Где-то раздобыли двуручную пилу, и Шиша с Шестаковым распилили небольшое поваленное дерево. Кое-как разрубили несколько поленьев топором, который для такой работы явно не подходил. Нужен был колун, да только где же его взять?

В первой половине дня приезжали местные во главе со старейшинами села. Мы наблюдали за ними издали. Около десятка мужчин. Высокие, в основном бородатые, в каракулевых папахах. С ними несколько женщин в черных и серых шалях. Они стояли на обочине дороги поодаль от нашего дома, что-то обсуждали с командованием полка. Группа солдат из комендантской роты в напряжении прохаживалась вокруг этого собрания. Слышны были невнятные резкие выкрики женщин, чей-то плач, переходящий в завывание, гневные мужские возгласы тех, кто помоложе. Затем все немного успокоились. Чеченцы собирали своих убитых, складывали тела в грузовик, женщины сопровождали их и причитали.

Когда вынимали скелеты из рефрижератора, я не стал смотреть и ушел. Чип, Понеделин и еще несколько человек тоже не захотели оставаться. Но некоторые наблюдали и с любопытством следили за тем, как собирают с дороги трафарет человека и его размотанные кишки, обугленные останки из трактора и других мертвецов. Мне не то чтобы стало нехорошо, а было жаль: и этих погибших мирных жителей, так неудачно оказавшихся здесь в ненужное время, и этих скорбящих приехавших. В то же время я был зол на убитых за то, что они оказались здесь и попали под огонь. И было жаль наших парней, тела которых сейчас где-то лежат, дожидаясь отправки домой.

…Возле палатки валяется сфера – защитный шлем. Она покрыта черной тканью. На затылке надпись белыми печатными буквами: ОМОН. Ее притащил Муравей еще в первый день после боя, когда вернулся с осмотра убитых боевиков. С его слов, их было больше двух десятков, и комбат приказал стаскивать тела погибших где-то там на поляне, где нашли их АГС с расчетом. Первыми там оказалась пехота и, как рассказали Юрка и Муравей, успели «обшмонать» трупы так, что ничего стоящего не осталось. А сферу не взяли, потому что в ней были остатки черепной коробки и мозгов ее владельца. Женька всерьез размышлял над тем, удастся ли отмыть ее от крови в горячей воде. Злополучная каска ничего кроме брезгливости и отвращения не вызывала, и к этой идее все мы отнеслись негативно. Еще бы…

– Вот прикинь, Муравей, – рассуждал Понеделин, – ты эту каску себе оставишь, будешь ее носить. А энергетика чечена на тебя будет плохо влиять. Это как сглаз. И с тобой какая-нибудь фигня случится. Может, вот так же пуля под козырек залетит, и твои мозги с чеченскими смешаются. Не думал?

– Я в эти суеверия не верю!

– А во что ты веришь?

– Да не похер ли тебе? Я в себя верю. И в то, что она мне может пригодиться. Вон в пехоте стальные каски есть, они хоть от осколков защищают, а нам вообще никаких не выдали. Может, наоборот, она мне жизнь спасет. А не эти твои сказки про сглаз и энергетику.

– Что-то чечену она не шибко-то помогла, – Шиша вставил в их разговор свои пять копеек.

– Аргумент, – поддакнул Чип. А я добавил:

– Каску-то ты бери, конечно, если хочешь. Это дело твое. Только держи подальше от нас.

– Это почему?

– А потому что все равно ты ее не очистишь без порошка. Когда мы палатку поставим, в ней тепло будет, и эти твои мозги и кровь протухнут. И вонять будет хуже, чем в морге.

И вот теперь сфера лежит у палатки. Каждый раз кто-нибудь из проходящих мимо, будь то пехота или наши танкисты, или разведка, зарится на нее. Обязательно схватят, покрутят в руках, заглянут внутрь и кладут на место. Кто любопытный, спросит еще, чья кровь? Муравей с удовольствием рассказывает, и получается так, что это он лично того "чеха" убил в бою. И чем дольше от того дня, тем больше Женька входит в раж. И сегодня уже оказывается, что чеченцы с зелеными повязками на головах, на которых что-то по-арабски написано, во весь рост с криками «Аллаху Акбар!» шли на нас.

Когда мы слышим это, то снисходительно улыбаемся, потому что знаем, как все было на самом деле, и чья пуля крупного калибра разнесла голову того бедолаги. Но такие рассказы очень нравятся нашим гостям. Например, сегодня после полудня приходил Юркин земляк со своим товарищем. Оба из пехоты, их БМП и окопы немного дальше по этой лесопосадке. Они уже успели наведаться в поселок и притащили нам заварки, конфет и каких-то консервированных компотов в двух-трехлитровых банках. Мы угощали их чаем, а они нас водкой, которую тоже где-то раздобыли. И Муравей, видимо, захмелев, отпустил свое воображение. Однако мы не одергивали его. Пусть хвалится, ведь это никому из нас не вредит. Но когда пехота ушла, Чип спросил Женьку, зачем тот врет?

– А кому от этого хуже? – Муравей ковырял в зубах спичкой.

– Может, и в самом деле так все и было. Мне, если что, об этом Муха рассказал, он в триплекс все видел. И трупы на поляне с зелеными повязками были. – Чуть помедлив, добавил: – Некоторые.

– Стремно. Не знал, что ты приврать любишь.

И вот такие разговоры постоянно происходят между нами. Мы часто вспоминаем дом, матерей. Почему-то отцов никто не вспоминает и не говорит про них, только про матерей. И слова какие-то у всех находятся нежные, добрые. Моя мама не слишком меня баловала. Я рос самостоятельным ребенком: сам ходил в школу, сам записывался в кружки в Доме пионеров, в шестнадцать лет сам покупал билеты на самолет и летал в Краснодар к родственникам. А пересадка была в Москве, и нужно было переезжать на автобусе из Домодедово во Внуково. Не так это просто все было. Как не боялась отпускать одного? Но мама у меня одна, и я знаю, что она любит меня и переживает.

Помню, как в младших классах на Новый год Дед Мороз дарил всем подарки. Он доставал их из большого красного мешка и называл фамилию ребенка. Кому-то куклу, кому-то машинку, мягкую игрушку, настольные игры и еще много разного. Я тогда еще верил в то, что Дед Мороз настоящий. Всем ребятам в классе что-то досталось. Праздник закончился, а мне не подарили ничего. Всем подарили, а мне – нет. Не знаю, почему так получилось, но помню, как мне было обидно. И когда возвращался по заснеженной улице из школы, и дома, пока родители не вернулись с работы, и я был один – держался. Но когда пришла мама и спросила, как прошел новогодний утренник – расплакался.

Сквозь рыдания, захлебываясь, с трудом рассказал о случившейся со мной «трагедии». А она обнимала меня, гладила по волосам, утешала. И улыбалась так ласково… А потом вышла из комнаты и вернулась с небольшой железной машинкой – это был игрушечный кран. И этой малости оказалось достаточно, чтобы успокоить ребенка. Как там она сейчас? Знает ли, что я здесь? Я ведь не написал ей, когда нас отправили сюда. Письма от нее будут идти в мою прежнюю часть и, как невостребованные, возвращаться обратно. Наверное, прав комбат: нужно написать домой.

И я написал письмо. Коротко рассказал, что сейчас нахожусь в Чечне, что служу в медсанбате, от войны это далеко, чтобы не переживала. А потом целую страницу про погоду. И убрал в карман до случая, когда можно будет отправить.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Наш танковый батальон принял первый бой ранним утром 4 февраля 1995. Под прикрытием густого тумана и сумерек противник практически вплотную подошел к нашим позициям. Пехоты не было, она выполняла другую задачу. Я не знаю что это было и почему. Просчет командования? Недооценка противника? Переоценка собственной мощи? Как бы то ни было танковая рота примерно из 9 машин, одна брдм взвода технического обеспечения и БМП начальника штаба танкового батальона капитана Султанова удерживали перекресток. Взвод связи из нескольких человек и я, санинструктор, составляли десант. С нами были еще какие-то небольшие группы не то разведки, не то спецы - мужики среднего возраста. Мне кажется они вообще были не из нашего полка, поскольку полк состоял на тот момент сплошь из срочников, контрактников еще не было. Эти ребята были на БРДМ и (тут я не уверен, прошло очень много времени) на БТР. Именно они вели бой на этом перекрестке накануне, 3 февраля, когда наша колонна въехала на него. Я был в десантном отсеке БМП. Слышна была пальба, но был ли реальный бой, как описывает Скипский в своих воспоминаниях, я не знаю. Если и так, то совсем скоротечный и какого-то существенного сопротивления не было. Мы увидели уже последствия, которые я описал в книге. Писал без домыслов, как было на самом деле. Некоторые острые и болезненные моменты мне пришлось сгладить или обойти, поскольку говорить об этом здесь, посреди мирной, нормальной жизни, считаю нельзя. Там, на войне, все видится иначе. Тем, кто воевал, тем более воюет сейчас, это понятно. Объяснить это остальным для меня может оказаться непосильной задачей. Просто примите на веру. Война меняет человека. Выедает, испепеляет его душу, иссушает сердце. Вернуться к нормальной мирной жизни после всего - все равно, что родится заново. Происходит это в муках, болезненно. Порой мне кажется, что все мы, кто вернулись с войны, все те кто еще вернется с этой войны (СВО) на самом деле давно убиты, вмерщли в тот снег, лед, вдавлены в раскисший чернозем и захлебнулись дождями под чужим небом. И я нынешний - совершенно другой человек, сохранивший обрывочные воспоминания чьей-то чужой жизни.

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

...Словно по команде, не сговариваясь, мы идем к нашим погибшим товарищам. Шаман уже там. Он стоит на коленях и воет по-бабьи:

– А-а-а-а-а-а!.. А-а-а-а-а-а!.. Стас!.. Что я твоей матери скажу?! Как я ей в глаза смотреть буду?! А-а-а-а-а-а!..

Мертвые лежат смиренно. Обступив их, мы стоим молча. Насупились. Комкаем шапки в руках. Февральский воздух холодит бритые затылки, и легкий ветерок шевелит наши чубы. Низко над нами склонилось чеченское небо, спящие деревья в лесопосадке тянутся к нему. Неподалеку догорает танк с сор- ванной башней. Эта картина отпечатывается в моем сознании. Кажется, что я никогда уже не смогу стереть ее из своей памяти. Подходит комбат. На его лице задумчивость. Он жует жел- ваками и долго молчит. Затем произносит только одну фразу:

«Это война, ребятки». И уходит.

Подходят другие офицеры и солдаты, стоят, смотрят и тоже расходятся. Шаман осматривает карманы своего друга. Записная книжка, ручка, карамелька и в серую клетку носовой платок – в нем что-то завернуто. Шаман разворачивает ткань – это значки «Гвардия», «Отличник Советской армии», «Специалист» 1-й степени и «Воин-спортсмен», 2-й разряд. Вот и все солдатское имущество.

К перекрестку подогнали штабной БТР и загружают на него убитых. До него метров двести. Вчетвером, взявшись кто за руку, кто за ногу, мы несем тела к перекрестку. Спотыкаемся, пыхтим. Рука Зверя все время выскальзывает из моих рук, того и гляди выроню.

Мне никогда не приходило в голову, что мертвое тело так трудно поднять, а тем более нести – словно кисель, плоть выскальзывает из рук, невозможно удержать. Вчетвером мы, живые, с трудом несем одного мертвого. Добравшись, кое-как поднимаем его на БТР. Там уже лежат поперек брони несколько убитых. Сколько их там – пять, десять? Грязные руки со скрюченными пальцами безвольно свисают вниз, торчат подошвы облепленных грязью солдатских кирзовых сапог.

Снова идя к арыку, видим, как навстречу несут Серегу Станишевского. Запрокинутая голова качается у самой земли. Обернувшись, провожаем его взглядами. И потом, вернувшись, подхватываем Стаса. Мне досталась нога, я подхватываю ее под колено. Она разгибается, выскальзывает. Вторая нога у Муравья, и ему тоже не удается удержать ее:

– Пацаны, погодите, перехватиться нужно.

Опускаем погибшего на спину и беремся за гачи его штанов. Вроде получше. Брехня в фильмах, когда показывают, как один человек несет бездыханное тело товарища – мы вчетвером еле справляемся. Отдаем тело еще одного нашего товарища и молча шагаем к нашей «бэхе».

Дорога, по которой мы сейчас идем, обильно покрыта грязевой жижей. И не подумаешь, что под ней асфальт. Когда проходим мимо разбитой легковушки, я спотыкаюсь, зацепившись носком сапога за какую-то веревку. Чуть не падаю. Ругаюсь. Оборачиваюсь посмотреть, за что зацепился – это кишки! Человеческие кишки, которые перемешаны с грязью. Тело, раздавленное и расплющенное, словно по нему проехал каток, вмято в коричневую жижу. Сейчас оно напоминает вырезанный из картона и обезображенный силуэт человека. У него была голубая джинсовая куртка на меху и спортивные штаны с продольными синими и красными полосками. Что-то, что есть во мне, какая-то незнакомая часть меня, хочет рассмотреть лицо, похожее на безобразную плоскую маску, но сознание противится. Взгляд лишь касается его и испуганно скользит в сторону.

Когда возвращаемся, то все уже ощущается по-другому. Затишье. Только слышны приглушенные звуки танковых двигателей, тех, что за домом и на перекрестке. Откуда-то понабежало народу, который толпится возле БРЭМ и во дворе дома. Там, у костра, что-то разогревают на огне. Кипит чай в ведре. Гус- то пахнет соляркой и тушенкой. Неподалеку на гравийке две БМП – пыхтят выхлопами. Мотострелки смешались с нашими – бродят, о чем-то разговаривают. Зампотех сидит на все той же расстеленной плащ-палатке с отрешенным видом. Прислонившись спиной к катку «брэмки», расставил согнутые в коленях ноги и, загребая стреляные гильзы, бросает их по одной в стоящий в нескольких шагах перед ним АГС. И все как-то обыденно. Спокойно. Будто ничего и не было. Только все еще догорают танки…

Слышу из-за спины окрик Долгополова и оборачиваюсь:

– Медицина, может, сходим на чеченов поглядим? Там их человек двадцать по посадке валяется.

– Зачем?

– Так. Интересно же. Может, мы кого-то из них грохнули.

– И как ты это узнаешь? На них написано, что ли?

– Да не бзди! Они не укусят. Мертвые не кусаются, – Юрка, скривившись, хихикает своей шутке. Видимо, доволен ею.

– Не… Не хочу. Что я, трупаков не видал, что ли? Да я еще в морге на них насмотрелся, когда в училище учился.

Это я сильно преувеличиваю. В морге я был лишь раз на первом курсе медучилища, и увиденное тогда оставило надолго отпечаток в моей памяти, а специфический сладковатый запах разлагающейся плоти мерещился мне несколько дней так, что я не мог есть мясо. Нет, теперь я не боюсь покойников. Только что на танкистов смотрел. Но это другое. А сейчас боюсь, что запомню лица, убитых нами и буду видеть их в снах. Не хочу этого.

– Медицина, кончай! Айда посмотрим, может, трофей какой найдем. Видал АГС? – Юрка кивает на стоящий перед капитаном автоматический гранатомет. – Во-о какая махина. Это нас с него обстреливали. Повезло, что пуля попала в затворную раму и заклинила его, а то кранты бы нам. Пошли, не ерепенься.

– Не, Юрец, ты сам давай, если хочешь. Не боишься? Сниться будут…

– Я их живых не боялся – че мне мертвые?

Он уходит к дому, и вскоре вместе с Муравьем они скрываются в зарослях кустарника. Я же остаюсь в некотором замешательстве.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - в моем профиле