0 просмотренных постов скрыто
Размер не главное1
Служил у нас в комендантском взводе паренек из Самарской области. Валерой звать. Дементьев фамилия.
Косая сажень в плечах, гренадерского роста, короче, гвардеец!
Служил он на должности водителя. Возил командира нашего 81-го мотострелкового полка.
В конце 1994 года направила нас Родина на "восстановление конституционного порядка на территории Чеченской республики".
По приезду всем бойцам выдали оружие, положенное по штату.
Водителю командира полка кроме АКС-74 выдали ещё и ПМ (пистолет Макарова), в нагрузку.
До войны, почему-то, у нас было очень мало огневой подготовки. Лично мне довелось пострелять из Калашникова только перед присягой. И то только три патрона.
На наши претензии, типа:
- А чё так мало?
Офицер, который проводил с нами стрельбы, с усмешкой сказал:
- Настреляетесь, ещё тошнить от этого будет!
Как в воду смотрел.
Зато в Чечне, по приезду, патронов никто не жалел.
Для этого, под Грозным, был организован полигон.
Первые два дня мы не вылазили с полигона, организованного нами самими.
Вместо мишеней использовали гильзы от снарядов нашего самоходного гаубичного дивизиона, состоящего из "Гвоздик".
Каждый боец обязан был пристрелять свое личное оружие. Для этого министерство обороны патронов не пожалело. Лично я отстрелял не менее двух цинков ПС 5.45 и 5.45 трассеров.
Стрекотня стояла невыносимая.
Помимо автоматных очередей, гулко ухали очереди пулеметов ПКМ и одиночные выстрелы снайперских винтовок СВД.
Пришла очередь управления полка, т.е. офицеров и прапорщиков штаба и комендантского взвода.
В одном ряду стреляя поочередно из автоматов и пистолетов стояли подполковники, майоры и иже с ними, а также рядовые и сержанты.
И вот Валере "посчастливилось" стрелять рядом с начальником штаба полка подполковником Бурлаковым Семеном Борисовичем.
Вдоволь настрелявшись из АКС, рядовой Дементьев решил сменить одно штатное оружие на другое, а именно на ПМ.
И, заложив левую руку за спину, стал выцеливая "мишени", шмалять по ним из пистолета.
Начальник штаба с удивлением смотрел на эту картину со своего фланга. Почему с удивлением? А потому, что из огромного кулака Валеры выглядывал небольшой фрагмент ствола ПМа. Больше видно не было ничего.
- Непорядок. - Подумал гвардии подполковник.
И распорядился заменить Макаров на ручной противотанковый гранатомет РПГ-7, более подходящий Валере по комплекции.
Провели с Валерой инструктаж, показали как заряжать, как ноги ставить, как целиться и куда нажимать.
- А чем уши заткнуть? - Резонно спросил рядовой Дементьев.
- Ничем не нужно, - ответил более опытный начальник штаба полка, - просто рот пошире открой!
Приказы вышестоящего командования обсуждать не принято, поэтому Валера открыл рот "на ширину приклада" и произвел выстрел.
Когда дым рассеялся, Валера стоял с трубой РПГ и широко разинутым ртом.
Семен Борисович что-то пытался донести до комендача громким голосом, но Валера смотрел на него страшными глазами, после чего кинул гранатомет на чеченскую землю, и...
И ушел с гордо поднятой головой и раскрытым ртом.
Короче, что-то там в голове у Валеры закоротило на недолгое время, и от громкого выстрела произошел спазм мышц лица. Через полтора часа Валера смог закрыть свой рот, но при виде подходящего начальника штаба, он специально его опять открывал, дабы усугубить чувство вины гвардии подполковника.
Показать полностью
Проданы и преданы
30 лет назад состоялся бой у Ярыш-Марды
Иллюстрацию взял у художника "Я вижу" (@mydrawingdiary)
Весной 1996 года казалось, что Первая чеченская война подходит к развязке. С телеэкранов звучали заявления о скором перемирии, в Кремле принимали чеченских представителей, создавалось впечатление, что самое страшное для всех участников этой войны – позади. Но 16 апреля всё поменялось.
Колонна 245-го мотострелкового полка двигалась в сторону Шатоя через район села Ярыш-Марды. Дорога шла по узкому серпантину, техника растянулась почти на полтора километра. Именно здесь отряды боевиков Хаттаба и Руслана Гелаева заранее подготовили одну из самых известных засад той войны. Маршрут колонны, откуда-то известный боевикам, был заминирован, по ходу движения были оборудованы огневые точки.
Когда на мине подорвался головной танк, а хвостовой подбили из гранатомета, колонна оказалась в ловушке. Со всех сторон по ней отрабатывали пулемёты, гранатомёты, работали снайперы. Несколько десятков человек погибли сразу, остальные часами держались под шквальным огнём, прятались от атак в дренажных трубах, подбитых машинах, у обочин дороги, пытались уходить в сторону гор. Многие солдаты прыгали с высокого обрыва у пересохшей речки, спасаясь от вражеских пуль. Помощь пришла слишком поздно.
Точные потери до сих пор разнятся: называют число от 73 до 95 погибших и несколько десятков тяжело раненых. Российская армия в этом бою потеряла 6 БМП, один танк Т-72, одну БРДМ, 11 автомобилей. На вопросы, как так получилось, что колонна шла без полноценной разведки, откуда у противника оказались подробные данные о маршруте, почему помощь пришла лишь к вечеру, когда боевики уже покинули место засады, ответа не дано до сих пор.
Произошедшее оказало серьёзное влияние на ход переговоров. Если буквально накануне разгрома российской колонны Ельцин заявлял, что «готов обсуждать с Дудаевым, как будем жить с Чечнёй», то после полученных новостей объявил: «Встречаться с Дудаевым не стану. Я с бандитами не разговариваю».
Был отдан приказ на физическое устранение Дудаева – 21 апреля 1996 года, спустя 5 дней после гибели колонны 245 мсп, президент Ичкерии был уничтожен.
Источник данных для материала:
Показать полностью
1
В этот день 15 марта 1995. Штурм Чечен-Аула
Каждый раз с началом весны я безотчетно жду середины марта. В этом нет никакого смысла - ничего ведь не изменишь. Но это происходит помимо моего желания. Это навязчивое состояние. От него не возможно избавиться. Его не получается игнорировать. Я почти привык к этому. Но вот приходят эти дни 13-14-15 марта, и я стараюсь вспомнить те события. Странно, я и так, кажется все время об этом помню, думаю довольно часто. К чему тогда ждать именно эти дни? Возможно я все еще надеюсь вспомнить какие-то незначительные детали, разговоры, выражения лиц. То, что было тогда вокруг меня, и составляло часть окружающего меня мира. Эта навязчивость заставляет меня искать в памяти что-то очень важно. Это непонятный болезненный зуд. Как будто что-то можно вернуть, исправить. Почему наша память затирается? почему нельзя прокрутить жизнь назад, отмотав как кинопленку и заново все отсмотреть. Возможно с появлением новых технологий в обозримом будущем нечто подобное и будет изобретено (как в сериале Черное зеркало). Но сейчас ничего такого не существует. И я копаюсь, копаюсь в пыльных закоулках своей души, ищу что-то, перетряхиваю. Но все сохранившееся пахнет затхлостью, а ничего другого не появилось, не воскресло. Завтра, а может уже сегодня к вечеру все успокоится во мне до следующего года. А там все поновой, как было уже 31 раз.
Так что же там такого, в том марте 1995? Да ничего особенного. Обычный день на войне. Но на мне он оставил отметину, зарубцевавшуюся рану, которая вскрывается каждый год 4 февраля и с 13 по 15 марта.
Вот как описан тот день в книге.
...Танки приходят в движение. Ближайший ко мне, лязгая гусеницами, на первой передаче, покатился вперед. Я встаю, закидываю ремень медицинской сумки через правое плечо и сдвигаю ее на левый бок. Снимаю автомат с предохранителя, дергаю затворную раму. С глухим лязгом она возвращается в исходное положение, досылая патрон в патронник.
Растянувшись в шеренгу, мои товарищи быстрым шагом идут сбоку от танков. Догоняю их и занимаю свое место. Слева – Завьялов, за ним – Майборода. Других отсюда не вижу. Танк в двух метрах справа от меня, он ближайший к лесопосадке. Прибавляет ход, и мне приходится перейти на легкий бег. То и дело с опаской поглядываю на него, остерегаясь, как бы не крутанулся – раздавит в два счета.
Первую сотню метров просто бежим. Слежу, чтобы не отставать, но при этом и не вырываться вперед. На подошвы сапог налипает земля, они становятся тяжелыми, громоздкими, подворачиваются ноги. Шлемофон, который несколько дней назад мне подарил Шиша, постоянно сваливается на глаза – приходится часто поправлять. Зря я его надел, лучше бы шапку свою нацепил. Медицинская сумка сползает на живот через каждые несколько шагов и мешает мне. То и дело я откидываю ее назад, за спину. И все мое внимание сейчас приковано к этим вещам, которые отвлекают от действительно важного. Мы идем в атаку. По-настоящему.
Неожиданно и поэтому особенно громко звучит выстрел танка. Не отдавая себе отчета, пригибаюсь. Гляжу влево. Завьялов, припав на одно колено, стреляет. Ищу куда, но вижу лишь ряд деревьев вдали. Майборода бежит, уперев приклад автомата в плечо. Каждые несколько шагов останавливается и делает одну-две короткие очереди. Звук их выстрелов мне не слышен – его заглушает рев танкового двигателя. Опускаюсь на колено, целюсь по линии деревьев впереди - где-то там враг. Плавно давлю на спуск. Короткая очередь. Еще одна. И еще. Пока стреляю – отстаю. Поднимаюсь и бегу, догоняя свой танк. Хочется спрятаться за его кормой, прикрыться его броней, но я бегу слева – здесь мое место в шеренге. Крутятся катки, наезжают на отливающие сталью отполированные траки, в стороны отлетают комья земли.
Не вижу, что там справа – за моим танком. И не вижу, что слева – за вторым. А только Майбороду и Завьялова, как будто только мы трое бежим в атаку. И хотя знаю, что это не так – все равно не по себе.
Преодолеваем почти треть расстояния, отделяющего нас от селения. Я не слышу ничего, кроме рева танкового двигателя. Он почти заглушает звук моих собственных выстрелов. Да еще слышу его пулемет, который время от времени разражается бранью. Тра-та-та-та-та. Тра-та-та-та-та.
Бегу, периодически приседаю, стреляю с колена или из упора лежа. Затем, тяжело дыша, встаю и снова бегу. Не зря я отдал свой бронежилет, иначе было бы еще труднее. Гляжу на Завьялова, ловлю его взгляд. Сейчас для меня он ближе, чем любой из школьных друзей. Оттого, что он бежит и стреляет, мне спокойнее. Чувствую в нем опору. Становлюсь увереннее и сильнее.
От рева танкового мотора, от выхлопов горячего воздуха, в которых колышется картина окружающего мира, у меня возникает ощущение, что все происходит не по-настоящему. Все наши перебежки, стрельба представляются мне наигранными, невзаправдашними, что ли. Словно на учениях.
До сих пор мы живы. Я жив. А есть ли там, куда мы бежим, вообще кто-нибудь? Стреляют по нам в ответ или нет? Я не знаю наверняка. Нужно бежать, и я в очередной раз опускаюсь на правое колено, целюсь, жму на спуск. Выстрела нет. Закончился магазин. Это уже второй. Меняю его. Пустой запихиваю в карман бушлата. Встаю, вытирая тылом ладони вспотевший лоб, поправляю сумку и шлемофон, бегу, догоняя танк.
Неожиданно он останавливается. Остальные – вроде тоже. Смотрю на Майбороду – он падает ничком, стреляет. Мы с Завьяловым повторяем за ним. Лежа на сырой земле поперек борозды, всматриваюсь в дальний край поля. Никого не видно, не вижу сполохов ответных выстрелов. Тайная надежда, что там никого нет и мне ничего не угрожает, крепнет. Прибрежная лесопосадка кажется безжизненной и пустой. Кроме темных стволов деревьев и кустарника, ничего нет.
В танке, что слева от меня, откидывается люк, и из него высовывается танкист в черной робе и шлемофоне. Он что-то кричит Майбороде и машет рукой вперед. Я ничего не слышу, но все и так понятно.
Прапорщик грузно поднимается. Высокий, в бронежилете похожий на кокон с ногами, он окидывает нас с Завьяловым коротким взглядом, что-то кричит и тоже, как танкист, машет рукой. Поднимаемся, бежим, тяжело переставляя ноги. Вот мы уже впереди танков. Вижу Рудакова, Маратова и остальных. И даже пехоту, которая продвигается перебежками: так же, как и мы, вдоль берега, но сильно далеко позади нас. Их БРДМ и БМП остановились еще раньше, чем наши танки.
Левый фланг оказывается впереди, и Майборода рукой показывает, что нужно замедлиться. Опускаюсь на корточки и краем глаза замечаю, как справа что-то промелькнуло. Оборачиваюсь. Перед моим танком вспухает разрыв. Стреляют из гранатомета. Падаю на землю, осматриваюсь – откуда стреляли? Но ничего не вижу. Танк же в этот момент развернул башню немного вправо, к берегу реки. Опускаясь, ствол его дернулся, и в следующий миг из него вырывается пламя, гремит выстрел. Машина вздрагивает всем корпусом. Еще выстрел. Танки, что на левом фланге, тоже стреляют из пушек и пулеметов. Рудаков, а за ним Маратов и Муравей вскакивают и бегут наперерез нам.
Стреляю лежа – в лесопосадку, где-то там противник. Гляжу, как бегут ребята, и мне кажется, что слишком уж медленно они переставляют ноги. Внезапно Рудаков прыгает и исчезает. То же происходит и с остальными. Они поднимаются и бегут, а затем так же прыгают друг за другом и исчезают. Когда встаю, то никого не вижу. Пехота залегла и стреляет. Бегу. Буквально через несколько шагов вижу огромную воронку от авиационной бомбы. Перебежками направлюсь к ней, падаю, подползаю и заглядываю. На отвесных стенках лежат мои товарищи и курят. Рудаков что-то говорит и смеется, Майборода и Маратов снаряжают магазины.
– Медицина, прыгай! – кричит мне Завьялов.
Сползаю в воронку и скатываюсь вниз. Откинувшись на спину, лежу. Дышу, стараясь успокоиться. Бешено колотится сердце: так, что вот-вот выскочит из груди. Отдышавшись, проверяю подсумок – в нем один пустой рожок на тридцать патронов, еще два пустых на сорок пять в карманах, и один я потерял. Тот, что в автомате, похоже, наполовину пуст. Пытаюсь припомнить, сколько выстрелов сделал из него, и не могу. Достаю из карманов пачку патронов, рву оберточную бумагу, заряжаю. Всего полтора магазина на сорок пять патронов.
– Пацаны, патроны есть у кого?
– Возьми у меня из «броника», – Завьялов поворачивается ко мне спиной, и я достаю из кармана на спине у него две обоймы. Патроны перепачканы засохшей грязью, а сам металл планки со следами ржавчины.
– Это все? – я разочарован. – Тут на один магазин.
– Сколько есть, – Димон пожимает плечами.
Вспоминаю, что несколько пачек клал в свой бронежилет.
– Длинный, а ну, давай сюда, – он подползает. – Повернись. Достав патроны и зарядив их, лезу вверх, к краю воронки.
Пристраиваюсь между Маратовым и Рудаковым.
– Что дальше? – спрашиваю я.
– Дальше нам туда, – Рудаков выглядывает и кивком головы показывает в сторону берега. – Видишь проплешину?
Гляжу: прямо напротив нас, на протяжении около двухсот метров в лесопосадке разрыв, деревьев там нет.
– Вижу. А «чехи» где? Видели их? – снова спрашиваю.
– Там же и вон там, – Рудаков показывает, – метров на сто левее.
Пытаясь что-нибудь рассмотреть, высовываюсь из воронки больше. И в этот момент из бугорка прямо перед моим лицом возникают фонтанчики земли. Что-то свистит в воздухе прямо над самой головой и возле правого уха. Мы скатываемся вниз. Переглядываемся. В глазах прапорщика изумление:
– Видал? Прямо как в кино, – смеется Рудаков, и я вместе с ним.
– Что такое? – спрашивает Маратов.
– Медицине чуть башню не прострелили. Лучше не высовываться.
– Охренеть, – Муравей делает большие глаза и, осторожно выглянув, быстро прячется.
– Ну, что делать будем? – Майборода смотрит на Маратова, затем оглядывает остальных. – К реке будем двигаться?
– Говорили же, вдоль посадки идти к Чечен-Аулу, – высказывается Рудаков.
– Да ну нафиг, четко задачу никто не ставил, – Маратов смотрит то на одного, то на другого. – У «чехов» там пулемет стоит. Странно, что мы еще целы до сих пор. Я предлагаю ждать, пока танки подтянутся.
– Да хрена с два они подтянутся! – Майборода трамбует прикладом автомата землю перед собой. – Видал же, встали, дальше не пойдут. Их из посадки пожгут «Мухами», как ту «бэху».
– Это точно, – соглашается Рудаков.
На какое-то время воцаряется молчание. Чувствуется всеобщее смятение и непонимание, что делать дальше. Здесь, в этой воронке, стало неожиданно комфортно. Мы чувствуем себя в безопасности – не хочется ее покидать. Молчание затягивается. Это давит на всех. Понятно, что здесь оставаться нельзя, нужно идти дальше, но командиры не могут принять решение – никто не хочет брать на себя ответственность.
– Ну что, кто первый пойдет? А, пацаны? – обвожу их взглядом.
Все молчат. Глядят кто робко, кто стыдливо, кто затравленно. Марат лег на спину, закрыл глаза, будто бы его не волнует ничего.
– Что, ссыте? Ну, тогда я пошел. Димон, ты со мной? - Завьялов кивает и весь подбирается, готовясь к броску,
- Тебе что, больше всех надо? - Женька укоризненно смотрит на меня.
Приподнявшись над краем воронки, рывком вскакиваю и что есть сил, пригнувшись, бегу к берегу. Преодолев метров десять, падаю. В воздухе свистит. Ненадолго замираю, затем ползу, прижавшись к земле. Фьють-фьють – снова свистят пули надо мной, несколько фонтанчиков земли вырастают совсем рядом. Вскакиваю и преодолеваю еще несколько метров. Снова ползу. Оглядываясь, вижу, что маленький бугорок земли скрывает меня. Отдыхаю. Гляжу вперед, осталось метров пятьдесят. И там, поверх насыпи, замечаю воронку пулеметного ствола – НСВТ. Внезапный холодок пробегает по спине и обрывается в районе живота. Мне кажется, что он глядит прямо на меня и вот-вот плюнет огнем. Страшно.
– Спокойно! Спокойно! – говорю я себе. – Спокойно! Сейчас я встану. На счет три. Раз! Два! – набираю воздух в грудь. – Три!
Вскакиваю и бегу, забирая влево. Падаю. Пехота залегла на дальнем конце проплешины и палит поверх меня. До пулемета остается совсем немного, один рывок. Вероятно, там траншея. Вспоминаю про гранату. Достаю из кармана брюк РГД-7. Дрожащими, непослушными пальцами кое-как разгибаю усики предохранителя, зажимаю в правой руке и, крепко сжав рычаг, дергаю кольцо. Очень туго оно выскальзывает. Привстав на колено, швыряю гранату туда, где торчит ствол пулемета, стараясь попасть в траншею. Но она пролетает дальше и взрывается за рвом. Встаю и бегу, преодолевая последние метры. Четко уже вижу линию укреплений. Над бруствером торчит пулемет, кажется, они уткнулся прямо в меня. Падаю. Деревья скрывают от противника – по мне больше не стреляют.
Оглядываюсь назад. Из воронки выглядываю Маратов и еще кто-то, наблюдают за мной.
Вот он, ствол пулемета – руку протянуть. Он не стреляет. Не отдавая себе отчета, касаюсь его рукой – теплый еще. Нужно встать и спрыгнуть в траншею. Вот сейчас бы гранату кинуть и нырнуть вслед за ней, но больше нет. Меня бьет мелкая дрожь. Не хватает воздуха, руки и ноги стали предательски слабыми. «Так, спокойно! Соберись!» – тихо говорю себе. Привстаю на коленях, поднимаю автомат и, направив вдоль траншеи, длинно стреляю сначала влево, затем вправо. Припадаю к земле в ожидании ответных выстрелов, но их нет. Тогда я спрыгиваю вниз.
Узкая траншея тянется вправо метров на десять и там изгибается к реке, а здесь расширяется метров до четырех и заканчивается глубоким ходом под землю в той его части, которая обращена в поле. Похоже, лисья нора. Там, где я нахожусь сейчас, оборудована пулеметная ячейка: на треноге, сваренной из трубы и стальных швеллеров, сверху сооружена турель, на ней закреплен крупнокалиберный пулемет "Утес". Тут же, на дне траншеи, пустые цинки, звенья пулеметной ленты и множество стреляных гильз. Чуть в стороне – каска, магазины от автомата, пустой подсумок, ящик из-под патронов, еще один открытый с противопехотными минами, оберточная бумага индивидуальных пакетов, порванная, вся в крови тельняшка, окровавленные бинты и небольшая лужица крови вишневого цвета, подернутая пленкой и присыпанная землей. И черт знает что там еще валяется дальше – по ходу сообщения. И никого нет.
Пахнет сырой землей, порохом, гарью и свежей кровью. Стреляю в глубину лисьей норы, она имеет глубокий ход. Неуверенно лезу в нее. За поворотом лаз уходит глубже под землю и образует пространство, в котором сидя спокойно могут поместиться два человека. Опять стреляю, выставив автомат. Пусто, лишь скомканный спальный мешок лежит на дне и полные два цинка с пулеметными лентами.
Возвращаюсь в траншею. Снимаю наконец-то неудобный шлемофон, отбрасываю на бруствер, вытираю пот со лба рукавом. Прохладный ветерок приятно обдувает голову. Что там мои товарищи? Они все еще в воронке, стреляют по лесопосадке. Танки стоят далеко позади и временами ведут попеременный пулеметный и пушечный огонь. Все грохочет и сотрясается от разрывов.
– Па-ца-ны! Ди-мон, Мураве-ей! Давайте сюда! – кричу я им что есть силы, и мой голос должен прозвучать мощно, повелительно, но он сипит и срывается на фальцет. – Марат! Давайте все сюда!
Завьялов обернулся на мой крик и скрылся в воронке. Другие не обратили внимания. Бешено стучит в висках. До моих парней рукой подать, они так близко – и так далеко. Остро ощущаю свою оторванность, словно незримая стена разделяет нас. И осознание этой разобщенности вызывает во мне страх – я совершенно один. Перед тем как спрыгнуть сюда, заметил на самом краю у берега вторую линию траншей. Вдруг там кто-то есть? Это заставляет действовать.
Пригнувшись, иду вдоль траншеи, достигаю ее изгиба, быстро выглядываю и прячусь – никого не заметил. Двигаюсь дальше. Траншея извивается, уводит к реке, отдает несколько слепо заканчивающихся ходов и выходит к самому берегу, где направляется влево, к краю лесопосадки. Перед каждым поворотом останавливаюсь, стреляю короткими очередями, выставив автомат за угол, или просто выглядываю, проверяя, нет ли там противника. Очередной сухой щелчок – снова закончились патроны. Отстегиваю опустевший рожок и присоединяю другой. Я снова вооружен.
Ход сообщения заканчивается второй пулеметной ячейкой. Посередине, на точно такой же треноге, стоит второй пулемет. Лента в нем пустая, стреляные гильзы на дне со звоном перекатываются под подошвами сапог. И еще одна лисья нора, проверяю – тоже никого. Выходит, у них тут траншеи вдоль реки в два ряда с ходами сообщения. Все эти укрепления расположены как раз в разрыве лесопосадки, и там, где заканчивается дальний от меня ее отрезок, на самом берегу, направлены вверх три раструба минометов, какие-то ящики разбросаны в стороне от них. Дотуда метров сто пятьдесят.
Оглядывая эту пулеметную точку, отмечаю, насколько грамотно все сделано. Даже удобные широкие ступени вырублены в земле. По ним выскакиваю из траншеи и бегу, пригибаясь, к первому пулемету. Что-то свистит совсем рядом, ударяет в медицинскую сумку, ветви ближайшего куста надламываются и отлетают. Кубарем скатываюсь вниз. Жду, пока прекратится свист. Затем приподнимаюсь и осторожно выглядываю. Все происходящее видится неестественно четко. Вон там, за деревьями, метрах в ста впереди меня, поднимаются и перебегают какие-то фигуры. Свои или вражеские? Короткое сомнение, отбрасываю его – конечно, чужие! Где-то там, за кустами, бьется в истерике пулемет, прикрывая отход боевиков. Его очереди с треском рвут воздух.
Вскидываю автомат и стреляю в эти фигуры. Они скрываются в кустах, и неясно – попал я или нет. Возле моего лица брызгами взлетает земля, свист пуль у самого виска и над головой. Я прямо физически чувствую, как меня давит к земле пулеметная очередь. Сползаю за бруствер и, подняв автомат над головой, стреляю. Щелчок. Как?! Опять закончились патроны?! Я ведь только перезарядился. Отстегиваю магазин и вижу, что патроны есть. В патроннике перекосило один и заклинило затворную раму. Чертыхаясь, что есть силы дергаю затвор рукой, пытаясь вынуть патрон, но он намертво засел, и у меня ничего не выходит. Страшно остаться здесь без оружия. Мороз пробегает по коже. Страшно попасть в плен! Матерясь, привстаю и, стараясь не высовываться из траншеи, упираю автомат прикладом в землю. Держа его за ствол, бью подошвой сапога по затворной раме. Не получается, лишь грязь с подошвы остается на нем. Бью снова, еще и еще. С шестой или седьмой попытки, лязгнув, затвор подается назад, и патрон вылетает. Отскочив от стенки траншеи, он падает на дно. Ну слава Богу! Быстро перезаряжаюсь и понимаю, что это последний рожок. Боеприпасов больше нет.
Что же делать?! Что же делать?! Гулко стучит в голове. Осторожно выглянув, встаю в полный рост за НСВТ, поворачиваю его в сторону лесопосадки, откуда по мне только что лупили из пулемета, коротко прицелившись, стреляю. Тух-тух-тух. Тух- тух-тух. Пулемет сотрясается в моих руках, лента с патронами втягивается в него и выходит с другой стороны пустая, со звоном падают под ноги горячие гильзы.
– Пацаны! Ну-у-у! Давай ко мне! Марат!
Продолжаю жать на рычаг пулемета. Дым и пламя рвутся из раструба ствола. Выпущенная на волю смерть ломает ветви кустов, вырывает куски плоти из стволов деревьев, оставляя зияющие белые раны.
Закончилась пулеметная лента, и в образовавшейся тишине становятся слышны голоса с кавказским акцентом:
– …И мама твой!
– Русский сабака, иди сюда, я тибе как баран кишки пускать буду!
Это кричат из лесопосадки. Враги так близко, что я ясно слышу их. Это мне они грозят выпустить кишки и угрожают что-то сделать с моей матерью. Меня охватывает ожесточение, и я ору в ответ, срывая голос:
– Чечены… пид…сы! Вам только баранов трахать! Я сам тебе кишки выпущу! А ну давай, иди сам сюда! – всю злость, которая всколыхнулась во мне, вкладываю в эти слова и стреляю из автомата. Там смеются и что-то кричат в ответ.
В этот момент из воронки поднимается Завьялов. Низко пригнувшись, он делает рывок, но движения его медленны, ноги подворачиваются на бороздах, он падает и ползет. Перед ним и позади него землю вспарывают пули. Он кричит, просит прикрыть, и из воронки Маратов и оба прапорщика бьют по лесопосадке из автоматов. Нужно помочь Завьялову!
Вынимаю из коробки пулеметную ленту и хочу зарядить, но у меня не получается: руки не слушаются, от возбуждения меня сотрясает дрожь. Зло и отчаянно начинаю пинать сапогом треногу – не могу зарядить пулемет!
– Сука, сука, сука!
Выстреливаю остатки магазина. Мне остается лишь беспомощно наблюдать, как Димка, извиваясь ужом, ползет по земле. Он снова встает на колени, выпрямляется и тяжело бежит. Уже близко, совсем близко. Сейчас, когда он подобрался к траншее – плохо видим для врага. Завьялов грузно поднимается на бруствер и спрыгивает в траншею. Присев, откидывается на спину, тяжело дышит.
– Димон, япона-мать! Ты че так долго? Я думал, что мне писец пришел.
– Ты че! Знаешь, как нас прижали? Головы не поднять…
– А танки-то почему встали? Что они там стоят так далеко?
Оттуда же ни хрена не видно, где чечены.
– А хрен бы их знал, Медицина.
– Есть патроны? А то я пустой совсем.
– В «бронике» сзади достань.
Он поворачивается ко мне спиной, и я роюсь в кармане его бронежилета. Нахожу последние две ржавые обоймы с такими же потертыми и покрытыми ржавчиной патронами. Делать нечего, заряжаю их в магазин. Негусто.
– Димон, тут патроны закончились в пулемете, но есть несколько полных лент в цинках. Ты умеешь НСВТ заряжать? А то я – нет.
– Могу… Сейчас…
Завьялов наклоняется и, дотянувшись до одного цинка, вытаскивает конец пулеметной ленты. Новенькие, блестящие патроны заряжены в ней. У некоторых конус пули обрамлен рубиновой или зеленой полосками. Димка поднимается. Я внимательно смотрю, как он заряжает ленту и взводит затвор. Затем, прицелившись, жмет на рычаг спускового механизма. Тах-тах-тах-тах.
Оставляю его и, прихватив коробку с пулеметной лентой, бегу по ходу сообщения в самый дальний конец. Там выбираюсь наверх и перемахнув открытое пространство спрыгиваю ко второму пулемету. Повторяю все, как делал Завьялов. Зарядив ленту, стреляю длинными очередями по лесопосадке. От сладковатого запаха пороха неприятно першит в горле.
– Хорош палить, Данилов. Все уже здесь, – кто-то хватает меня за плечо, я резко оборачиваюсь – это Рудаков, а за ним – Майборода. Как они здесь оказались – не заметил.
– Если честно, я уже думал, что вы так и останетесь там сидеть, – видя их рядом, испытываю облегчение и ощущаю небывалую легкость и радость, словно нечто темное и страшное разминулось со мной, обдав лишь могильным холодом и липким страхом.
Мы опускаемся на корточки, и прапорщик Рудаков закуривает «Казбек», а Майборода прикуривает от его папиросы. Выдохнув дым мне в лицо, он подмигивает и смеется:
– Ты как ушел, по нам такой огонь открыли, что высунуться не могли. Очково, честно говоря, было, – он улыбается.
– Я думал, что нам кранты, – гогочет Рудаков и скалится белыми зубами, среди которых особенно выделяются верхние клыки, необычайно большие и острые. Улыбка его в этот момент выглядит зловещей.
Постепенно накал боя ослабевает – у нас почти не осталось боеприпасов. Сидим в траншее, не высовываемся. Пересказываем друг другу все то, что только что пережили. Счастливые тем, что все целы и даже не ранены. Безудержно смеемся.
Так проходит с полчаса, а может быть, все два. Мы словно находимся во временной аномалии – время вновь прекратило свой естественный ход. Порой оно растягивается, и минуты кажутся вечностью. Успеваешь передумать многое, осознать свою ничтожность в этом мире и хрупкость своей жизни. А иной раз, наоборот, спрессовывается так, что часы пролетают полустанками за окном поезда, не успеваешь ничего ни разглядеть, ни понять. Вот и сейчас я пытаюсь вспомнить, сколько прошло с тех пор, как мы повылезали из арыка и вскочили на броню танков. То мне кажется, что это было буквально недавно, то, наоборот, очень давно. Сидя на дне траншеи, гляжу вверх. Там, пожалуй, впервые за все время на этой войне, вижу разрыв в облаках и бледно-голубой кусочек неба.
– Сколько времени? Кто-нибудь знает? – спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Скоро полдень, – Маратов курит. На левом запястье у него командирские часы, которыми он гордится.
– Боекомплекта совсем нет. Если «чехи» полезут – кранты. Отбиваться нечем, – Рудаков глубоко втыкает нож в стенку траншеи, протягивает руку, подавшись вперед, вытаскивает и, перехватив за лезвие, снова ловко втыкает. И так раз за разом. – Сидим здесь, как в мышеловке. Идите, берите нас голыми руками.
– Нужно кого-то послать за патронами, – Майборода глядит на Маратова. – Слышишь, старлей?!
Маратов вяло отвечает:
– Сам знаю. Данилов, кто утром боеприпасы собирал?
– Длинный.
– Где он? Зови его.
Нехотя встаю и иду по траншее. Длинный спит, забившись в капонир в дальнем конце. Он лежит на правом боку, подложив под голову руку, и на разгладившемся детском лице отпечаталась тень серьезности. Когда он выдыхает, с одной стороны рта образуется щелочка, тогда щека и губы слегка надуваются. Надо же! Бой еще не окончился, а он уже умудряется спать. Опять мне его становится жаль. Опускаюсь на дно траншеи и гляжу на него, с минуту размышляя: будить или нет?
Встаю и, пригнувшись, иду по ходу сообщения как можно ближе к танку. Там выбираюсь наружу и со всех сил бегу наискосок через пашню. Преодолев треть расстояния, падаю со всего маху. Выжидаю, считаю до двадцати и ползу. Преодолев метров десять, замираю. Прислушиваюсь, но слышу только рокот танковых двигателей. Вроде не стреляют. Оборачиваюсь на лесопосадку, хочу разглядеть что-либо там, но ничего не вижу. Уронив голову на руки, отдыхаю пару минут и затем делаю последний рывок. Оказавшись под прикрытием брони, падаю на колени и сижу до тех пор, пока не успокоится дыхание. И не уймется сердце…
Пехота заняла ближайшие позиции. Отчетливо вижу их головы, торчащие над окопами. Кто-то постреливает. БМП и БРДМ стоят там же, на краю поля.
Отдохнув, карабкаюсь на броню. Вот ящик с патронами. Он крепко привязан репшнуром к башне. Веревка разбухла от влаги, и я, срывая ногти, безуспешно пытаюсь ее развязать. Ничего не выходит. Стоя сбоку от башни, достаю из кармана брюк свой рыбацкий нож и начинаю резать. Замечаю, как красно-желтые искры отлетают от брони. Не сразу приходит понимание того, что это. Осознав, прячусь за башней. Отчего-то не страшно, и это странно. Жду. Затем, осторожно высовываясь, тянусь к репшнуру и пилящими движениями перерезаю его. Срываю ящик. Спрыгиваю на землю позади танка и, выждав еще немного, бегу не останавливаясь – будь что будет!
Добежав до снарядной воронки, с ходу прыгаю в нее, валюсь на бок. Повернувшись на спину, отдыхаю. Гляжу в небо. Низко висят тяжелые облака. Это уже не та серая мгла, сливающаяся с туманом по утрам, стремящаяся поглотить нас, что была весь предыдущий месяц. Облака неподвижны, словно застыли. Они глядят на меня, на нас, на тех, что скрываются в зарослях лесопосадки. В который раз небо безмолвно взирает на то, как люди убивают друг друга. Немой свидетель человеческого безумия. С беспристрастностью исследователя оно наблюдает и не вмешивается.
Когда притаскиваю свой ящик, стрельба постепенно стихает. Разбившись на две группы, мои товарищи сидят на дне пулеметной ячейки, кто-то лежит. Курят. Никто не разговаривает – все устали...
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995" - Читать книгу
Показать полностью
1
Очередь в небо, или как я спросонья чуть не расстрелял своих
...Кто-то трясет меня за плечо. Открываю глаза и вскакиваю. Затекла нога, и я начинаю нелепо заваливаться на бок, тщетно пытаясь ухватиться за осыпающуюся землю. Лишь подхвативший меня под мышки Володя Левитин не дает упасть на дно траншеи:
– Ты чего, Серега?
– Нога затекла.
В голове – туман. В глазах – словно песка насыпали – зудит. Все тело мелко дрожит, как телеграфный столб. Осматриваюсь. Ощущение, будто что-то изменилось, но со сна не могу понять, что именно. Ходит и громко разговаривает толстый прапорщик Серега, при этом натужно смеется и кашляет. Рудаков и Маратов что-то рассказывают моему взводному, тот поддакивает, и сквозь усы улыбается, показывая крупные желтые зубы. Над ними нависает долговязая фигура Обезьяна. Заложив большие пальцы за ремень, он слушает, подавшись вперед, и усы его странно топорщатся, как у морского котика. Длинный и Качок, сидя прямо на бруствере напротив друг друга, молча и быстро что-то едят из алюминиевых мисок. Откуда-то появился наш медицинский ГАЗ. У его распах- нутой будки на земле стоят несколько плоских армейских термосов. Рядом Рюхан с половником в руке. От штабной БМП, которая тоже невесть когда оказалась здесь и сейчас, шагает вразвалку Чип. Вид его обыкновенный: черная шапочка на голове, автомат закинут за спину, руки в карманах бушлата. И то, как он спокойно, без опаски идет, как сидят наверху Длинный и Качок – все это не укладывается в окружающую нас действительность.
– Володя, ты как здесь? – спрашиваю я Левитина.
– Я вам завтрак привез – горячий.
Он смущенно улыбается и вынимает из-под оттопыренного на груди бушлата буханку белого хлеба с румяной корочкой. Затем подает небольшой пакетик конфет «Гусиные лапки»:
– Вот, возьми, специально для тебя привез.
– Вова, спасибо тебе!
Не верю этому счастью, рот тут же наполняется слюной. Внезапно я ощущаю сильный голод и еще больше – сильную жажду. И только протягиваю руки, чтобы принять этот подарок, как вижу поверх его плеча – вдалеке – движение. Не соображая сам, что делаю, хватаю автомат, прислоненный к стенке траншеи, отталкиваю Левитина, выступаю вперед и привычно упираю приклад в плечо.
Там, на вражеской позиции, вскочила и рывком перебежала сутулая фигура, а следом поднялась вторая. Ловлю ее в прицел и, выбрав небольшое упреждение, жму на курок. Он не поддается. Поворачиваю автомат – предохранительная рама поднята. Давлю ее большим пальцем до первого щелчка, переводя на автоматический огонь, и снова, коротко прицелившись, жму спуск – ничего. Только сейчас вспоминаю, что перед тем, как уснуть, вынул патрон из патронника и поставил на предохранитель. Еще подумал: на всякий случай.
Передергиваю затвор и в третий раз вскидываю автомат, прицеливаясь. Левитин, все это время не понимающий, что произошло, наконец соображает. Глаза медленно вылезают из орбит, он хватается за ствол автомата, уводя его вверх, на выдохе бросая мне резкое:
«Стой!» Звучит короткая очередь, пули уносятся вверх над кронами деревьев. Два бойца, в которых я метил, добежали до куста и, спрыгнув в окоп, исчезли.
– Ты что творишь! – отталкиваю я Вовку, зло зыркаю на него и снова поднимаю ствол.
– Это же наши! Ты наших чуть не подстрелил!
– Как наши? А «чехи» где? Там же их позиции.
– Они ушли. Забрали своих раненых на танк и уехали, когда рассветало.
Я вспомнил недавнюю перестрелку, звук танкового двигателя, доносящегося с берега. Меня начало потрясывать:
– А кто там шарится тогда? – показываю рукой вперед.
– Наши: прапор один, Завьялов, Рысак и еще кто-то из связистов.
Окликаю Рудакова и спрашиваю время. Почти десять часов, а перестрелка была где-то в половине седьмого. Значит, вот сколько я спал. За это время чеченцы успели уйти, а наши привезли завтрак. Завтрак!
– Вовка, ты чего нам приготовил сегодня? А то я забыл, когда горячего ел.
– Каша комбинированная – горохово-пшенная. Какао и хлеб с маслом.
– Пошли пожрем, а?
– Я могу сюда принести, если хочешь.
– Не-е-е. Я тут насиделся. Сыро и холодно, как в могиле. Вылезти хочу отсюда.
Мы выбираемся из траншеи и направляемся к машине, автомат я закидываю за спину. Вовка идет рядом и искоса поглядывает на меня:
– Сильный бой был?
– Да так…
– Я слышал, что вчера еще одну БМП подбили.
– Да. Видишь, вон та, справа, – показываю кивком головы на искореженный остов «бэхи», в которой все еще что-то тлеет – хилые струйки дыма тянутся из открытых люков.
– Кто-то погиб? Муравья там ранили?
– Не, повезло – все целы остались. Просто невероятно повезло.
Мне не хочется сейчас ни о чем разговаривать, но слова сами по себе полезли из меня, будто кто за язык потянул. И я рассказываю ему о том, как мы бежали по этому полю, как я прыгал в траншею и стрелял из пулемета, как сожгли «бэху», когда она проскочила мимо нас, и о том, как с пехотным прапором ползали вокруг нее и собирали в темноте наших под самым носом у чеченцев, как те ржали и глумились над нами, и про то, как осколком нашей же гранаты ранило в щеку Муравья, и обо всем остальном… Левитин внимательно слушает.
Как и все «черпаки», Вовка огребает от моего призыва. Каждая «скотина», отслужившая год, норовит поживиться чем-либо на кухне, и он волей-неволей вынужден иногда что-то отдавать. Но порой приходится и отказывать. А как не отказывать, если жрать нужно приготовить на весь батальон, а желающих чего-нибудь урвать – хоть отбавляй. Вот и сейчас у него под глазом все еще цветет зелено-фиолетовый фингал. Это ему полторы недели назад приложил один наглый и без меры дерзкий «дед» по прозвищу Воробей за то, что тот отказался выдать пол-ящика тушенки. Синяк-то отцветает, а Воробья вместе с его дружком забрали особисты. Незадолго до этого, обожравшись самогона, они расстреляли чеченскую семью из девяти человек. Я знал их - пару раз мы захаживали к ним. Это были хорошие, радушные люди, угощали нас чаем с очень вкусными лепешками и цветочным медом. Среди них был ветеран Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза. Когда стало известно об этом случае, комбат собрал всех и запретил ходить в самовольные отлучки по брошенным домам. И строжайше наказал не контактировать с местным населением, тем более не трогать их. Происшествие взбудоражило нас и вызвало бурные дискуссии: большинство осуждали убийц, но нашлись и те, кто оправдывал.
Рассказываю о пережитом бое, ем кашу с белым хлебом, сидя на бруствере, запиваю горячим какао с молоком. Тепло от желудка растекается по всему телу, а вместе с ним кратковременное ощущение, похожее на счастье, пронизывает меня. Рюхан все это время с ленивым видом стоит и курит рядом, все так же держа половник в руке, и с безразличным видом прислушивается. С тех пор, как я выволок его и еще двоих санитаров из кунга, мы не виделись, но взаимная неприязнь не позволяет нам обращать внимание друг на друга.
Подошел Чип, улыбается, и улыбка его выглядит виноватой. Наверное, ему неудобно, что не принимал участие в этом бою. Но я не отношусь к нему от этого хуже. Не он выбирал, где ему быть. Мы крепко жмем друг другу руки и обнимаемся. Оба немного смущаемся от этого, потому что мужчины не должны проявлять сантименты. Но ведь сейчас другой случай…
– Есть будешь? – указываю взглядом на термос с кашей у ног Рюхана.
– Не-е-е. Я поел уже.
– Какаву тогда?
– Ну, какаву можно, – он благодушно соглашается.
Пьем какао, и я пересказываю Чипу все, что только что рассказал Левитину. Он задает какие-то уточняющие вопросы – я отвечаю. Спрашивает про Муравья – рассказываю, как его ранило, опуская то, как не отпустил его с вечера. И только сейчас замечаю, что Женьки-то среди нас нет. Оказывается, он ушел около часа назад, еще до того, как привезли завтрак. Дошел до пехоты, и его увезли на БРДМ в медсанбат.
Чип рассказывает, что все это время где-то ездил с начальником штаба, но по большей части отстаивался за той лесопосадкой, возле которой мы сидели в арыке. А сегодня утром пришла информация, что чеченцы оставили свои позиции, и начальник штаба велел ехать к комбату.
Подходит Макаревич. Протягивает мне руку и дольше, чем необходимо, держит ее. При этом внимательно смотрит на меня:
– Ну что, Данилов, повоевали? Молодцы! Как вас из этих пулеметов в салат не покрошили… Везучие! – он хихикает. И продолжает: – Говорят, ты чудеса отваги проявлял. Правда? Надо тебя к награде представить. Завтра напишу наградное, комбат против не будет – сам все видел, рассказывал.
Слышать мне это, конечно, приятно, но как-то неловко, необычно, что ли… И я опускаю глаза, переминаюсь с ноги на ногу. Зачем-то снимаю и перекидываю на другое плечо автомат:
– Да ладно тебе… – мы давно со всеми прапорщиками в неформальной обстановке перешли на «ты». – Так, обычное дело.
– Ну-ну, молодец, скромность, конечно, украшает… Лучше расскажи, почему Муравья вчера не отправил в медсанбат? – он лукаво смотрит на меня. – Щеку-то у него разбарабанило.
– Да… Как-то так вышло. Ночь же была – куда я его по темноте отправлю, когда «духи» головы поднять не давали? Вон, в ста метрах от нас засели. Да и не на чем было.
– Ладно. Главное, что жив, а шкура заживет.
Хохотнув, он возвращается к Маратову, и вместе с другими прапорщиками они о чем-то разговаривают. В это время от реки, ко второй пулеметной ячейке выходят Майборода с бойцами. Возбужденные. Мы подходим поближе, чтобы послушать, что расскажут.
О том, что чеченцы снялись, стало известно, когда саперы, которых прислали расставить мины между нашими и чеченскими траншеями, никого там не обнаружили. И Майборода, прихватив с собой нескольких солдат, решил прогуляться и посмотреть – что да ка.
Вражеская позиция оказалась и впрямь оставленной. Там такие же глубокие траншеи, пулеметные ячейки и даже блиндаж с бревенчатым перекрытием. Все перепахано воронками от танковых выстрелов. В окопах – окровавленные бинты, рваная одежда, пара касок и ящик с противопехотными минами. А под обрывом у реки стоит целый вагончик, какими пользуются строители, и в нем двухъярусные металлические кровати с матрасами и подушками. Основательно расположились.
Там же, на берегу, свалены в кучу несколько крупнокалиберных пулеметов КПВТ и НСВТ. И еще они обнаружили танковый след, уходящий прямо от траншей на берег и дальше наискось, через мелководье, в густой кустарник на другую сторону реки. По мнению Майбороды, все указывает на то, что чеченцы, дождавшись утра, под прикрытием тумана на танке вывезли своих убитых и раненых. О том, что таких было немало, говорят оставленные пулеметы – некуда было складывать.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995" - Читать книгу
Показать полностью
1
Мина - дура
На войне все ходят, что называется "под Богом". И рано или поздно на волосок от смерти оказываются все без исключения, в т.ч. глубокие тыловики. Разница лишь в той частоте, когда ты приближаешься к самому краю. Происшествия эти подчас до обидного нелепы. Сейчас уже и не вспомнить всех ситуаций, когда "чуть было не было", но остро запомнились несколько, и один случай произвел особенно сильное впечатление, потому что мы не должны были остаться в живых, но по какой-то причине я пишу эти строки спустя более чем тридцать лет. Вот так это было...
....– Чипа, сколько там осталось? Глянь, а?
– Пятнадцать минут.
– Надоело уже – мочи нет.
– Садись, Медицина, посиди. Скоро сменят.
– Ты только говори что-нибудь, не давай мне заснуть. И сам не спи.
– Ясен пень.
Сев рядом с Чипом и, прижавшись к нему боком, устроился поудобнее. Бледные звезды изредка появлялись на небе и исчезали. Тускло просвечивала сквозь тучи Луна. А хотелось увидеть все небо целиком, усеянное россыпью ярких огней, несущихся где-то невообразимо далеко – в глубине Вселенной.
Если присмотреться, то кажется, что некоторые отливают красноватым светом, а другие мигают. «Апогей и перигей» – всплыли в памяти совершенно бессмысленные термины из школьной программы по астрономии. Что это? Забыл. Не помню сейчас.
– Ты веришь, что на других планетах есть жизнь? А, Чип? – я толкнул его локтем и, повернувшись, увидел – в лунном свете лицо его казалось бледно-желтушным, нездоровым.
– Не знаю… Если бы инопланетяне были, то давно бы уже прилетели, – Серега повертел головой, поглубже пряча шею в вороте бушлата.
– А я верю. Ты представь, что звезд несчетное количество, и у каждой по несколько планет, как у нашего Солнца. Не может быть, чтобы не было там жизни.
– Ну… Может быть. Не знаю.
– Я вообще думаю, что в каждой звездной системе есть обитаемая планета и разумная жизнь на ней.
– Почему?
– Не знаю. Просто так думаю. Не может быть, чтобы жизнь была только на Земле. Где-то еще должна быть обязательно.
– Фантастику любишь? – по интонации было понятно, что Чип улыбается.
– Конечно! А ты разве нет?
– Тоже люблю, но только кино. Книжки не люблю читать.
– Да, я тоже кино люблю. У тебя какой фильм любимый?
– «Хищник». А у тебя?
– А мне «Чужой» больше нравится. Там по-настоящему ощущается необъятность космоса. Хотелось бы мне попутешествовать между звезд.
– Романтик ты, Медицина.
– Я и не скрываю – есть такое. А ты нет?
– Не-а. Я реалист. Звезды, Вселенная, галактики – это интересно, конечно, но на хлеб не намажешь, не потрогаешь. Меня сейчас только дембель интересует.
– Дембель неизбежен! – с улыбкой произношу избитое утверждение.
– Факт. Только я на своих двоих хочу на него уйти, а не на чужих.
– В смысле «на чужих»?
– Ну, когда в гробу несут – ты же не на своих, а на чужих идешь.
– Да, на своих, конечно, лучше…
Помолчали. После непродолжительного затишья опять загрохотали, зашипели «Грады», и далеко за полем возникли едва различимые сполохи. Полулежа на вырытой в стенке окопа площадке, прислушиваемся к отдаленным раскатам.
За эти недели мы свыклись с этими звуками настолько, так прижились в этих окопах, так сроднились со своими автоматами, что дико представить существующую где-то мирную жизнь. Кажется, словно весь мир погрузился в войну, объят ее пламенем и по всей нашей Земле, беззвучно летящей в пустоте космоса, все грохочет и взрывается, рушится и уничтожается, люди убивают людей.
Будто бы подслушав мои мысли, Чип говорит это вслух:
– Представь, Медицина, а дома сейчас не стреляют. Там скоро утро наступит, люди на работу пойдут, дети – в сады и школы. По улицам машины и автобусы поедут. Девки повылазят на улицу – весна же. И нет никакой войны…
– Только об этом же думал. Мне кажется, что это нереально.
«Грады» смолкли, их сменили тяжелые минометы. В-в-у-ух. В-в-у-ух. В-в-у-ух. В-в-у-ух. Они били поочередно, с интервалом в несколько секунд, и слышно было, как завывая, приближалась сначала одна, затем другая мина, за ней третья и следующая. Мы задрали головы.
Высоко над нами звук достигал наивысшей точки, затем быстро затихал. Вскоре из-за реки доносился далекий звук разрыва. Вспышки не было видно. Следом еще одна, протяжный вой, далекий разрыв. И еще. И еще. Все это длилось минут пять, а может быть, двадцать. Мы особенно не прислушивались, как не прислушиваешься к монотонному шуму реки или шелесту листвы в кронах деревьев на ветру.
В какой-то момент в размеренной перекличке летящих над нами мин произошел сбой, он заставил меня замолчать, напрячь слух. Голос одной сорвался, выбился из общего хора. Он нарастал, стал истошным, и я понял: она изменила свою траекторию. Падает…
– Ты слышишь? – успел сказать Чип, и тут же позади рвануло.
Жаркая волна ударила в затылок, швырнула вперед. На мгновенье я потерял ощущение пространства и своего тела. Пришел в себя на дне окопа. Сверху еще сыпались комья земли. В ушах звенело и шумело. Медленно, на ватных ногах поднялся, начал отряхиваться. Затем, наклонившись, стал выметать пятерней попавшую за воротник землю – комочками она неприятно скатывалась под рубахой по спине.
Чип вылез из окопа, я следом за ним. В полутора метрах от нас зеленовато светилась метровая воронка, едко пахло толом. Чип что-то говорил, но я совершенно не слышал его. В правом ухе словно образовался вакуум, его заложило.
Прибежал Ромка, подивился тому, как нам повезло, и вернулся на свой пост. Вскоре нас сменили.
Сегодня я все еще не слышу на правое ухо, шумит в голове, слабость во всем теле, подташнивает. И совсем нет аппетита. Подошел Чип, присел на корточки у огня и стал палкой ворошить угли. Светлые короткие волосы приглажены, словно он их только что расчесал. На щеках румянец. Выглядит так, будто и не стоял полночи в карауле. Лишь темные пятна под глазами выдают накопившуюся от вечного недосыпа усталость.
– Ты как, Медицина? – голос его доносится как из-под воды.
– Да так как-то… Ухо правое не слышит. А ты?
– Я вроде нормально. Вчера в голове звенело, а как проснулся, то прошло. Айда воронку глянем.
– Пошли.
Идем к нашему окопу. Воронка представляет из себя небольшое углубление, вокруг разбросаны комья земли.
– Прикинь, Медицина, как нам повезло! – Чип глядит на меня и улыбается, но глаза серьезные.
– Да-а-а…
– Не понимаю, как нам черепушки осколками не снесло, – Серега качает головой и присвистывает, – у нас же головы над бруствером торчали. Ты знаешь, что у мины осколки вдоль земли стелятся?
– Да, знаю. А у снаряда вверх летят. Говорят, если ты лежишь, то осколки снаряда поверху пройдут, а осколки мины, скорее всего, заденут.
– Угу, – Серега многозначительно мычит. – Значит, не судьба. Долго жить будем.
Оба улыбаемся. Очень хочется верить, что так и будет. Так хочется верить!..
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995" - Читать книгу
предыдущий фрагмент - здесь
Показать полностью
1
История с одной флягой гречишного меда
слева направо: Орлан Чульдум, Сергей Нифонтов
Из книги «Взгляни моими глазами. 1995»
У нас появился магнитофон. Это событие существенным образом изменило быт в лучшую сторону, создало некую атмосферу. Достался он нам от пехоты в обмен на бидон гречишного меда. Несколько дней назад, фактически в первые дни после выхода к нам основных сил полка, кто-то притащил алюминиевую флягу литров на двадцать. Обычная молочная фляга, но очень тяжелая. Когда ее открыли, в нос ударил терпкий аромат меда, которым она была заполнена примерно на две трети.
Мед был настолько густой, что с трудом удавалось отковырнуть хоть сколько-то. Однако приспособились вдавливать в коричневую массу ложку и, когда она погружалась, то вынимали обратно. Густая коричневая масса вязко тянулась за ней. На «буржуйке» мы подрумянивали хлеб и намазывали медом, который ложился таким слоем, что в толщину был никак не меньше пальца. Уплетали это лакомство за обе щеки, запивая горячим чаем. Поначалу казалось, что ничего вкуснее я не ел с гражданки, и от жадности слопал аж три порции. Когда от души наелся, потянуло в сон.
Снаружи был отменный морозец, а в палатке тепло, уютно, пахло дымком, медом и хлебом. За деревьями поблизости у пехоты урчала БМП, кто-то рубил дрова; с шипением и грохотом стреляли «Грады» у зверофермы. Я не заметил, как задремал. Проснулся от чувства дурноты. Меня мутило. В живот будто кол вбили. Никогда в жизни мне не было еще так плохо. Не хватало воздуха, казалось, что вот-вот умру.
Кое-как вдев ноги в сапоги, я выполз наружу, глотнул холодного воздуха – стало легче. Присел на пустой ящик, но тут внезапно подкатила волна тошноты. Я вскочил, успел отбежать на несколько шагов в сторону от палатки, и меня мучительно вырвало. Испариной покрылся лоб, во всем теле образовалась резкая слабость, задрожали ноги, и я почувствовал: еще чуть-чуть и потеряю сознание. Присел на корточки. Сгребая ладонями снег, стал натирать им лицо, шею, затылок. Еле-еле дошел до палатки и повалился на свой спальник. Вроде бы немного отпустило.
На обед и ужин ничего не ел, меня мутило, запах пищи вызывал отвращение, а гречишного меда приступы тошноты. Поэтому я запретил всем есть его в палатке. Бидон сначала отдали соседям-связистам. В тот же вечер обожрался меда и блевал полночи Понеделин. Фляга перекочевала в штаб и продержалась там до следующего дня, пока та же участь не постигла одного из прапорщиков и замкомбата. С зелеными физиономиями они сидели у палаток и не могли найти себе места, так было всем плохо. В итоге злополучную флягу выкинули, и пару дней она стояла между нашими палатками. Среди нас этот мед уже не вызывал интереса, разве что танкисты и тыловики, заходя в гости, угощались.
Как-то на днях, после очередного набега в поселок, вновь приходили пехотинцы. Среди них Юркин кореш, который бывал у нас регулярно раз в два-три дня. Помимо уже привычных разносолов, компотов и варений, были у них два кассетных магнитофона. Как назло, Долгополова не оказалось на месте – ушел на кухню. И Понеделин стал выпрашивать:
– Братан, у вас ведь и так есть, зачем еще два? «Подогрейте» братву. Тоскливо без музыки.
– Братуха, без обид. Я уже обещал пацанам из второго взвода и танкистам вашим.
– Да ладно мазаться, вы же завтра опять пойдете. Подождут до завтра.
– Не-е-е, брат, не могу. Без обид. В другой раз вам принесу, если попадется.
Понеделин хотел еще что-то сказать, но в палатку вошел Рудаков. Не особо церемонясь, он взял один из стоящих у входа проигрывателей, повертел его в руках и спросил:
– Ну как, работает?
– Должен, – пехотинец доверчиво глядел на Рудакова.
– Так, говоришь, чей ты зема? Долгополова?
– Ну… да, – солдат еще не понял, куда клонит прапор, на лице которого появилась зловещая улыбка, а в глазах загорелся озорной огонек.
– Молодец! Всем бы таких земляков, как ты! Таких держаться нужно! Я скажу ему, что ты заходил. Он твой подарок оценит, бля буду.
– Какой подарок? – оторопел боец.
– Да ты что, братишка, этот подарок, – Рудаков приподнял перед ним магнитофон.
– Товарищ прапорщик, так не делается! – солдат насупился и недобро смотрел на Рудакова. – Не по-людски это. Я этот магнитофон братве своей обещал.
– Ничего, поймет твоя братва. Скажешь, что не нашел больше. Один же есть. В следующий раз еще достанешь.
Тут в разговор вмешался Чип. Он все это время лежал и не проявлял никакого интереса:
– Слышь, зема! А может, мы вам взамен этого кассетника меда подгоним? Как, пацаны?
– В натуре, Чипа! – Ромка полез из палатки и, обернувшись, проникновенно так сказал, обращаясь к пехотинцу: – У нас мед есть, целая фляга. Вку-у-усный – закачаешься. От сердца отрываем. И то только потому, что Юрец тебе зема. Пацанов «подогреешь», они заценят.
– Ну… Лады. Добазарились. Мед – дело хорошее, – пехотинец немного повеселел. Так выходило, что мы вроде как обменялись.
Когда они ушли, Рудаков присел у печки, налил себе в кружку чаю, взял сухарь и спросил:
– Чья идея была? Твоя, Понеделин?
– Ну.
– Ну тогда ты знаешь, что инициатива наказуема исполнением. Подойдешь к зампотеху, возьмешь розетку и кабель. Сделаешь удлинитель. Как понял?
– Понял, – тот расплылся в улыбке и принялся рассматривать приобретение.
И вот мы выменяли этот злосчастный гречишный мед на магнитофон, а вместе с ним еще десятка два кассет в придачу.
Радость была недолгой. Оказалось, что почти все записи были на чеченском языке, и только три кассеты мы могли слушать. На первой были дворовые песни, похоже, что кто-то сам их записывал, потому что у исполнителя был сильный кавказский акцент. Из всех лишь одна мне понравилась – про тополя. На двух других – записи Булановой. Их оставили, а остальные выбросили. И вот уже почти неделю, чем бы мы ни занимались, вся наша жизнь, все наши разговоры пронизаны песнями Булановой.
Обоняние – один из самых древних органов чувств. Запахи, связанные с яркими переживаниями, обладают удивительной силой. Надолго исчезнув, а потом неожиданно встретившись вновь, они, словно на машине времени, переносят человека в прошлое, возвращая былые ощущения. В этом кроется какая-то магия. Я уже сейчас знаю, с чем у меня будет ассоциироваться запах выхлопов работающего дизеля. Точно так же Буланова с ее плачущим голосом будет навечно связана с армейской палаткой, промозглыми заснеженными полями и лесопосадками в феврале 1995-го и моими товарищами:
И вновь две жизни существуют:
Одна, в которой ты остался, Где ты меня еще целуешь,
Где каждый день со мной встречался. И день минутой был тогда,
В той жизни ты со мной всегда…
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995" ➡️ читать книгу
Показать полностью
1
Сплетни, гитара и содержимое солдатской аптечки
фото взято из всемирной сети
Из книги «Взгляни моими глазами. 1995»
...Уже почти две недели мы стоим в этом поле и неплохо обжились. У нас появилась своя гитара - подарили зашедшие в гости парни из пехоты. На прежнюю по пьяни упал Шиша и сломал. Я очень хочу научиться играть на ней. Долгополов надиктовал мне слова песни «Мать пишет…» и показал перебор. С первого раза, конечно, я ничего не запомнил и время от времени просил его показать мне снова. Затем снова. И снова. Целый день я мучил Юрку. Поначалу ему это даже льстило. Остальные терпеливо сносили ужасное бренчание струн, которое к моему глубокому разочарованию, не складывалось в мелодию. Вдобавок гитара то и дело расстраивалась.
Мое обучение вылилось в многодневное мучение. Впрочем, мне это нравилось, увлекало. Во всяком случае, это было лучше, чем целый день лежать в палатке или сидеть у костра, переливая из пустого в порожнее неизвестность предстоящего и сплетни двух-трехдневной давности.
Например, Юркин кореш из пехоты рассказывал, как начались недавно регулярные обстрелы чеченами минометной батареи в соседнем 245-м полку. Позицию сменили, замаскировали, но обстрелы спустя какое-то время возобновились. Вскоре поймали деда и молодую девку, которые ходили к ним и угощали медом. Девка была красивая. По слухам, у деда во время обыска нашли радиомаячок, при помощи которого они передавали координаты минометной батареи. И после, нет-нет да кто-нибудь вспоминал эту историю, и она обрастала новыми подробностями. Последний раз, когда я ее слышал в пересказе одного из водителей танкистам, приходившим ко мне на перевязку, деда застрелили, а девчонку отдали минометчикам, и те пустили ее по кругу. Я не очень во все это верю, но кто знает… Поэтому гитара оказалась для меня сущим спасением от скуки и всего этого.
Пальцы рук не слушались – будто назло. Они не хотели зажимать струны в нужном месте, не гнулись, не тянулись и постоянно путались. Однако, постепенно что-то начинало получаться. По крайней мере, мне так казалось. На следующий день терпение лопнуло сначала у Шишы, затем у Муравья. Меня стали шпынять и демонстративно включать Буланову каждый раз, когда я брал гитару. Меня это не останавливало. Я выжидал пару песен и выключал магнитофон, после чего снова продолжал свое обучение: садился на нары с краю между печкой и столом и, закинув ногу на ногу, извлекал какие-то звуки. Вместе со мной страдали обитатели палатки.
Шиша лежал у меня за спиной и в какой-то момент не выдержал, несильно пихнув между лопаток ногой в шерстяном носке:
– Медицина, ты достал уже своей гитарой, – он раздраженно смотрел на меня, ноздри его раздувались.
– Не нравится – не слушай! – я попытался возразить. Но начался какой-то всеобщий гвалт:
– Иди на хрен из палатки, заколебал, – поддержал Сашку Муравей. Он сидел на нарах, расставив перед собой ноги, а руками, сцепленными в замок, упирался в колени.
– В натуре, Медицина, – Чип тоже был на их стороне, – иди, залезь на БМП, там и играй, чтобы мы тебя здесь не слышали.
– Куда я пойду? У нас одна палатка, – сопротивлялся я. Настроение испортилось. Но против коллектива, как говорится, не попрешь. Взобравшись на броню БМП, стал дальше теребить струны. Каждый день с тех пор после завтрака или обеда, а иногда и так, я уходил вместе с инструментом и продолжал учиться играть. Очень быстро загрубели подушечки пальцев на левой руке. Поначалу они сильно болели, но на второй неделе появились мозоли. Что-то начинало вырисовываться, это ободряло меня.
В один из дней, когда я вот так же сидел с гитарой на «бэхе», пришли два парня. Судя по всему, из пехоты. Один из них был высокий и худой, с вытянутым угловатым лицом, а второй – крепыш, немного пониже меня. На верхней губе у него были черные тоненькие, аккуратно подстриженные усы, отчего он смахивал на фрица времен Первой мировой войны. Они оклик- нули Муравья, тот ответил, и оба исчезли в нашей палатке. Спустя какое-то время незнакомцы вышли вместе с Женькой и подошли ко мне.
– Слышь, Медицина, пацаны тут с тобой побазарить хотят, – он смотрел на меня снизу, слегка наклонив голову. Короткие волосы трепал легкий ветерок.
Я молча спрыгнул, аккуратно держа гитару за гриф, и подошел:
– Здорово! Ну? Че нужно?
– Привет! Ты это… Ты же медик? – негромко спросил долговязый и как-то странно на меня посмотрел.
– Фельдшер, а что? – я пока не понимал.
– Такое дело, братишка, – он сделал ударение, на этом «братишка», получилось так вкрадчиво, проникновенно, и стало сразу понятно: им от меня что-то нужно. – Голова болит сильно. Может, есть что-нибудь?
– Аспирин есть, – я закинул гитару на плечо, стараясь сделать это как можно небрежнее. – Анальгин.
– Не-е-е, это мне не помогает, – солдат скорчил гримасу, словно у него действительно что-то болит.
– Ну не знаю… Только это, больше ничего нет.
– А этот, как его… «пром», может, есть?
– Это что? – я сделал вид, что не понимаю. Разговор начинал мне не нравиться.
– Ну, ты че тупишь-то? Промедол.
– Промедол есть. Только он от головной боли не помогает.
– От моей помогает! – парень осклабился, показывая мне свои желтые неровные зубы и розовую десну верхней челюсти.
Я не ответил, испытующе посмотрел на него, а коренастый впился взглядом в меня и подключился к беседе:
– Ты же медик. У тебя есть, я знаю. Не жмись, «подогрей» пацанов, – голос его был чистый, ровный. – У тебя сколько ампул есть?
– Не-е, братва! Вы не по адресу. Нет у меня ничего.
– Че ты брешешь?! – длинный насупился и сделал полшага вперед. – Всем выдавали аптечки, а санитарам так с запасом, я знаю. Муравей сказал, что у тебя пять ампул имеется, так?
– И че с того? – я подавил желание отступить и тоже насупился. – Промедол на случай ранения, ты знаешь! Не сегодня, так завтра – наступление. Если кого-то из пацанов наших ранят, я чем обезболивать их буду? Хером? Так что, братишка, без обид – пацаны не поймут. Так, Муравей?
Тот стоял рядом, наблюдал за разговором, но сам не встревал. Было непонятно, поддержит он меня или нет.
– Ладно, братва, он нормальный пацан, – Женька обратился к долговязому. – Семен, кончай, видно же, что нормальный пацан.
Пехотинцы ушли, но тот случай заставил меня быть настороже. Я знал, что некоторые, их были единицы, кто ширялся еще до армии, и здесь стали колоть себе промедол в вену. Начали они это еще под Толстой-Юртом и постепенно втягивали других. Сначала израсходовали промедол из своих аптечек, затем стали отбирать у «чертей», а потом уже выпрашивать у своих же пацанов. Ходили по другим подразделениям и пытались добыть там. Вот и до нас добрались.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"
Показать полностью
1