Наступил вечер последнего дня голосования. Члены ЦК КПРФ во главе с Зюгановым, собравшиеся в здании ЦК на Малой Сухаревке, когда-то отжатом у детского сада, ошарашенно смотрели прямую трансляцию из ЦИК, где творилось что-то невообразимое.
В бегущей строке отражались текущие результаты, которые просто сводили с ума сидевшего во главе стола Зюганова. На него было страшно смотреть: губы его тряслись, пальцем он постоянно лез за воротник сорочки, оттягивал галстук, поправлял его, возвращал на место, безостановочно раз за разом повторяя эти судорожные движения. И, честно говоря, ему было от чего нервничать: у КПРФ было уже 75% и цифры продолжали тихонечко расти. «Единая Россия», демонстрируя всенародную поддержку, уверенно набирала свои твёрдые 10%, остальное же было размазано тонким слоем по разному невнятному политическому барахлу. Панфилова, беззвучно открывающая рот на экране, имела такой же безумный вид, как и Зюганов, только волосы у неё вдобавок еще и стояли дыбом.
Причина переполоха была известна. Какой-то гений, простой программист из ЦИК, негодяй, подонок и провокатор, бежал в Израиль, но перед побегом успел знатно нагадить: перенастроил ГАС ВЫБОРЫ, да так, что они не позволяли голосовать за других. Принцип «Один человек — один голос» был им жестко реализован. Мало того, урны непостижимым образом связанные им с системой распознавания лиц, также блокировались при попытке проголосовать за другого. Нечего и говорить, что попытки подбросить пачки бюллетеней за ЛДПР или «Новых людей» ни к чему не приводили. Ну, и вишенкой на торте была полная блокировка возможности какого-либо влияния на результаты. Сейчас этот подонок, сбежав от карающих рук правосудия, вел прямую трансляцию из вражеского мессенджера, с особым цинизмом дублируя эту же трансляцию еще и на отечественном абсолютно безопасном канале из трех букв, откуда неслось: «на 100% верифицированные голоса», «манипуляции невозможны», «вброс голосов исключен» и даже «всё, как Панфиловой нравится». Говорят, что этим подонком был один из ста сыновей Павла Дурова. А может и нет… Правды пока не знал никто.
— Вот до чего эти ваши интернеты доводят... — прохрипел Зюганов, ошарашенно оглядывая присутствующих. — Что делать-то теперь, а?! Вот же тварь! Ну ладно бы 30%. Это еще понятно. Но у нас же 80 будет. Это пиздец, товарищи...
— Vox populi — vox Dei, — радостно потирая ладони, ответил ему Алексей, самый молодой член ЦК, едва достигший 40 лет. Поймав на себе удивленные взгляды старших товарищей, быстро пояснил. — Глас народа — глас божий. Это на латыни, если что...
— Ох… — простонал Зюганов, — Какой же, господи прости, ты еще дурачок. Во всём. Запомни, что за глас божий у нас отвечает товарищ Гундяев. Без вариантов.
— Да ладно! — Лёшенька прямо сочился радостью. — Пусть отвечает. Мне по барабану. Я туда не лезу. А мы первым делом заберем себе комитеты по бюджету, собственности и коррупции. А оборону пусть забирает, кто хочет! Мы теперь сила! Народ за нас! Мы им теперь покажем кузькину мать! Всем!
Тихо открылась дверь, и появилась побелевшая от ужаса секретарша.
— Геннадий Андреевич, — сдавленно проговорила она, — вас к телефону. Срочно…
— Кто? — проговорил Зюганов, с тревогой глядя на неё.
Она, открывая рот как рыба, показала трясущимся пальцем вверх.
— О господи, — сказал Зюганов и перекрестился. — Спаси и сохрани.
С этими словами он быстро, как мог для своих 80 лет, вышел в соседнюю комнату. Соратники ждали его молча, они были мрачны и встревожены, праздновать победу почему-то не хотелось.
Через десять минут Зюганов, неся в руке лист бумаги, вернулся в зал. И на удивление был даже не особо то и мрачен. Усевшись, он торжественно оглядел свою боевую когорту, и удовлетворенно кивнул.
— Значит так. Первое. Нас поздравили с убедительной победой. Выразили надежду на плодотворное сотрудничество и что вместе плечом к плечу, ну и так далее.
— Ура? — вопросительно посмотрел на Зюганова Лёша.
— Ни хера ни ура... Второе. Поступило предложение где-то месяца через два нашу партию, которая сейчас КПРФ, переименовать в «Коммунистическую партию единой России». Минюст уже в курсе и поддерживает. Обещают без бюрократии. Сделают в течение часа после поступления заявления.
— Дайте догадаюсь, — Лёша мрачнел прямо на глазах. — Я так понимаю, что где-то через годик из названия и «Коммунистическая партия» тоже пропадет?
— Не уверен, но скорее всего да…
— Это же пиздец! Товарищи у нас же нагло крадут нашу победу! Да еще и партию фактически запрещают!
— Кстати, насчет пиздеца. Лично тебе просил передать. Сам! — он поднял глаза к потолку. — Я даже на бумажку записал. Вот, — он надел очки. — Скажи-ка, добрый молодец, а тебе название Кайман Нэшыныл Банк ЛыТыДы что-нибудь говорит?
Лёша ошарашенно замолчал. Он не отвечал, но кровь, внезапно отхлынувшая от его лица, предательски свидетельствовала, что об этом банке на Каймановых островах он что-то такое слышал.
— В общем, ты понял, — сказал Зюганов. — Сиди на жопе ровно и не отсвечивай. А если всё-таки не понял, то вот еще послушай, что ещё тебе просили передать, — он искоса глянул на листок. — Почему-то про какую-то Машу Сладкову напоминают, которой 13 лет было, когда ты ей английский подтягивал. Мол, ты в курсе. И что-то такое прозвучало про 15 лет тюрьмы почему-то...
Лёшина бледность на щеках внезапно сменилась багряным закатом, ноги отказали. Зюганов сочувственно посмотрел на него, полез в нагрудный карман и вытащил две таблетки.
— На как тебе, сынок, валидольчик и капотенчик. Не закален ты еще в политических битвах. — он протянул сраженному бойцу медкомплект, а потом обратился к коллегам по партии. — В общем так, — проникновенно сказал он. — Поздравляю всех с победой, всего вам доброго и хорошего настроения. Надеюсь никому не надо напоминать, что надо вести себя хорошо? Потому что всё мы где-то Лёша, да? И у каждого у нас найдётся своя условная Маша Сладкова.
— А как же избиратели? — робко поинтересовался из дальнего угла какой-то коммунистический деятель. — Они ж нам верят… Что ж делать то теперь, а?
— Ну не знаю, — веско ответил на этот провокационный вопрос Геннадий Андреевич. — Ну как-нибудь так...
Он встал, и напевая «Вставай, проклятьем заклеймённый», вышел из зала. Настроение заметно улучшилось и жизнь снова налаживалась.