Здание-оркестр
Это продолжение неизвестных ранее историй об Иоганне Себастьяна Бахе. Не ищите их в официальных биографиях великого композитора. Начало здесь Спасение Лейпцига
***
В октябре 1725 года курфюрст Саксонии Август Сильный, чья страсть к пышным зрелищам уступала лишь его страсти к коллекционированию фарфоровых носорогов, объявил в Дрездене состязание органистов. Приз был прямо-таки неприлично большим: двести талеров, золотой перстень с рубином и, что для истинного музыканта было важнее золота, право называться первым органистом Саксонии до самой смерти.
Со всей Германии съехалось двадцать три исполнителя. Бах приехал двадцать четвёртым, на скрипучей телеге, со своей женой Анной Магдаленой, четырьмя детьми, половиной сырной головы и нотной тетрадью, в которой между прелюдиями были записаны рецепты жены по приготовлению тушёной капусты.
Состязание проходило в Кройцкирхе, где стоял орган работы Зильбермана — три мануала, сорок пять регистров, две тысячи семьсот сорок восемь труб. Баху по жребию выпало играть последним в первом туре. Но накануне вечером, когда он пришёл в церковь опробовать инструмент, он застыл на пороге, снял парик и внимательно прислушался. Бах слушал всегда.
— Кто-то трогал трубы, — сказал он в пустоту нефа.
Пустота не ответила, но Бах и не ждал ответа. Он подошёл к органу, снял передние панели и начал изучать содержимое инструмента. Вскоре картина была ясна: кто-то вынул девять труб из микстуры, ослабил крепления трёх язычковых регистров, а в воздушный канал левого мануала засунул ком сургуча размером с кулак. Орган не сломали - его "кастрировали". Так хитро, чтобы неискушённое ухо не заметило разницы, а искушённое услышало фальшь и решило, что виноват исполнитель.
Бах знал, кто это сделал. В Дрездене жил органист по имени Готфрид Мюллер, человек с пальцами-сардельками и душой конторского клерка. Мюллер играл вторым номером и слышал, как Бах репетирует в гостинице через стену. Услышав, Мюллер понял: если этот лысый кантор из Лейпцига сядет за орган, все остальные могут сразу ехать домой. И он сделал то, что делают маленькие люди, когда боятся больших.
Наутро Бах пришёл на состязание в одной рубашке и без парика. Анна Магдалена пыталась всучить ему хотя бы шейный платок, но он отмахнулся. Сел за орган. Положил руки на клавиши. И... замер в оцепенении.
В зале нарастал шёпот. Мюллер в третьем ряду самодовольно сложил руки на животе. Август Сильный нетерпеливо постукивал перстнем по дубовому парапету. Бах же не двигался. Его пальцы едва касались клавиш.
Бах слушал воздух. Воздух, который заполнял Кройцкирхе от пола до купола, который помнил каждую молитву, каждый вздох, каждый чих за почти 150 лет существования этой церкви.
На восьмой минуте он нажал всего одну клавишу. До-диез третьей октавы, без регистра, без педали. Звук вышел жалкий, тонкий, из-за сургуча в канале — сдавленный, как писк. По залу пробежал смешок. Мюллер отвернулся, пряча довольную улыбку.
Но Бах уже не слышал зала. Он услышал, как эта единственная нота ударилась в стену, отразилась, прошла сквозь пустоту на месте вынутых труб и вернулась обратно.
Камень Кройцкирхе запел. Сначала тихо и робко, затем всё смелее и увереннее. Девять отсутствующих труб звучали не из органа — они звучали из стен. Бах не пытался форсировать звук изувеченного органа — он возбуждал резонанс здания. Звук, выходя из повреждённого инструмента, не гас, но подхватывался зданием, усиливался, отражался, дробился.
Бах играл фугу. Четыре голоса. Но голосов было больше четырёх — каждый отражённый звук порождал новый, и Бах управлял ими, как дирижёр управляет оркестром, только оркестром ему служила сама архитектура. Он нажимал клавишу — и нота летела в неф, ударялась в северную стену, возвращалась с задержкой в полсекунды, и эта задержка становилась вторым голосом. Он нажимал другую — и эхо от южной стены давало третий...
Ослабленные язычковые регистры не дребезжали — Бах обходил их, строя гармоники из обертонов камня. Сургуч в канале Бах превратил в глушитель (демпфер), в паузу между нотами, которая звучала громче самих нот.
Зал замолк и чуть ли не перестал дышать. Четыреста с лишним человек сидели с раскрытыми ртами. Звук шел не от кафедры, не из труб. Звук шёл отовсюду - из-под скамей, из-за колонн, звук лился с потолка и исходил из собственных грудных клеток слушателей. Курфюрст Август Сильный, грубый человек, отличавшийся, как явствует из прозвища, значительной физической силой, вцепился в бархатный подлокотник ложи и побелел.
Мюллер перестал улыбаться... На четвёртой минуте после начала игры Баха он встал. На шестой он вышел из зала и больше не вернулся. Позже выяснилось, что он уехал в Гамбург, продал свой клавесин и открыл лавку скобяных товаров.
Бах играл двадцать две минуты. Когда он взял последний аккорд — не на клавишах, а просто отпустил руки, позволив звуку раствориться в стенах здания, — эхо ещё долго гуляло под сводами Кройцкирхе.
Зал взорвался. Курфюрст стоял в ложе и хлопал в ладоши так, что с его парика сыпалась пудра. Придворные орали. Дамы плакали.
Бах встал, поклонился и пошёл к выходу. У дверей его догнал адъютант курфюрста с бархатной подушечкой, на которой лежал перстень с рубином. Бах взял перстень, повертел в пальцах и сказал:
— Передайте его величеству, что я благодарен. Но двести талеров я бы предпочёл получить сырной головой. У жены кончились запасы.
Адъютант моргнул. Бах похлопал его по плечу и вышел в дрезденский вечер.
Анна Магдалена, вместе с четырьмя детьми, ждала мужа возле церкви.
– Ну? — спросила она.
— Орган был сломан, — сказал Бах.
— И?
— Я играл на здании.
Анна Магдалена вздохнула, сунула ему в руку ломоть хлеба и сказала:
— Поешь. Дети хотят спать.
Они вернулись в Лейпциг обратно, на той же скрипучей телеге. Бах всю дорогу молчал и смотрел на звёзды. А в голове у него уже складывалась новая пьеса — для органа, которого не существует, для зала, который ещё не построен, для воздуха, который будет звучать через триста лет. Но это уже другая история.
А Мюллер в Гамбурге действительно продавал скобяные товары. Торговля у него шла неплохо. Но по ночам, когда лавка закрывалась и город засыпал, он доставал из-под прилавка старую губную гармошку, играл на ней простую мелодию и плакал.
