22 апреля, царь прибыль в Дюнкирхен, где он провел три дня, осмотрел старую гавань, арсенал, укрепления и эллинги. Его все интересовало, он все хотел видеть. Им был произведен, на эспланаде, смотр кавалерии и пехоты. "Желал видеть установку орудий в гавани, он отправился туда в карете, как вдруг поднялся сильный ветер; начался прилив, и вода залила дорогу, по которой ехал царь; едва успели отпречь одну из лошадей, на которую он поспешно вскочил и ускакал, избегнув таким образом неминуемой опасности.
В инструкциях, данных де-Либуа, который был назначен состоять при Петре, ему было предписано ни о чем не расспрашивать царя и его свиту, но постараться каким-либо путем разузнать истинную цель его приезда во Францию. По этому поводу де-Либуа писал: "Мне до сих пор не удалось узнать в точности истинной цели поездки, предпринятой царем; она вызвана по-видимому простой любознательностью и врожденной ему потребностью к перемещению. Мне кажется, что им руководить также желание установить торговые сношения с Францией, но я сомневаюсь, чтобы это была главная цель... Я не заметил также, чтобы он вел какие-либо серьезные или деловые совещания; все беседы ведутся за стаканом вина... Вообще никакого распределения времени не существует, царь решает на каждый день все сам, внезапно и по своему личному усмотрению”.
25 апреля царь прибыл в Кале, где он оставался до 4 мая. Осматривая укрепления, порт и морские сооружения, он интересовался всем, до последних мелочей и выказывал при этом такую тонкую наблюдательность, которая поразила французов.
5 мая царь осматривал в Аббевиле суконную фабрику, но несмотря на самые настоятельные просьбы, категорически отказался остановиться в Амьене и Бовэ; весь поглощенный мыслью как можно скорее приехать в Париж, куда он стремился целых двадцать лет, он решил нигде более не останавливаться.
Начиная от Сен-Дени, несметное множество народа стояло по обе стороны дороги, в надежде увидеть монарха, но когда стемнело, многие разошлись по домам и не более тысячи человек дождались проезда царя и были свидетелями того, как он, в десять часов вечера, въехал в Париж. Личность царя возбуждала величайшее любопытство французов. "Придворные дамы жаждали увидать медведя с Балтийского моря, Донского казака, который отзывался с пренебрежением о прелестных парижанках". Его представляли себе чуть не дикарем.
В Париже Петра привезли прямо в Лувр, который был роскошно убран к его приезду. Выразив удивление по поводу этого великолепия и осмотрев бегло все залы, царь выразил желание занять более скромное помещение: "Я хочу быть свободными, сказал он сопровождавшему его маршалу Тессэ. Тогда его отвезли в отель Lesdiguieres, подле арсенала. Выло уже около двенадцати часов ночи. Петр потребовал походную кровать и отказался занять наскоро приготовленные для него парадные комнаты. В четыре часа утра он был уже на ногах, сел за письменный стол и принялся работать.
На другой день по приезде царя к нему явился регент с многочисленной свитой. Петр обнял его, сказав, что как только до него дошел слух о том, что он стал регентом, он тотчас решил ехать во Францию. В ответ на эти любезные слова, герцог Орлеанский заявил Петру от имени юного короля, что он полный хозяин во Франции, что он может приказывать, и что все его желания с радостью будут исполнены. Петр просил регента избавить его от всяких церемоний и заявил, что он желает только осмотреть госпиталя, арсеналы, фабрики и заводы.
10 мая Петра посетил малолетний король Людовик XV, со своим наставником Вильруа. Петр, восхищенный любезностью и приветливостью Людовика XV, поцеловал его несколько раз и, как говорит в своих мемуарах кардинал Дюбуа каждый раз прибавлял: "Ваше величество, это будет не поцелуй Иуды”; побеседовав с королем с четверть часа, царь проводил его до кареты, сказав: "От всего сердца желаю вашему величеству расти, преуспевать и царствовать со славою; быть может, настанет время, когда мы окажем друг другу взаимные услуги".
В тот же день царь принимал представителей муниципалитета, которые приехали в парадных каретах и поднесли ему подарки от города, при чем городской голова произнес приветствие, которое было немедленно переведено царю переводчиком. "С этого дня”, по словам кардинала Дюбуа, "царь, одетый, как простой буржуа, и сопровождаемый одним лишь лицом своей свиты, начал осматривать город и посещать все места, которые он находил достойными внимания".
"Он жаждал все видеть, все знать и высказывал при этом самые здравые суждения".
Когда он отдал визит королю, он взял его, как рассказывает Дюбуа, на руки, горячо поцеловал и сказал: "Государь, мой брат, я давно желал видеть короля французов во всем блеске его славы. Сегодня я имею удовольствие видеть юного короля, который обещает повторить все то, что сделали его предки. Я знаю несколько языков, но я хотел бы их все забыть и говорить только по-французски, чтобы беседовать с вашим величеством” и присовокупил:
"Государь, вы только начинаете свое царствование, а я свое оканчиваю, поэтому я надеюсь, что вы не откажете в своей дружбе моему преемнику.
— Разве вы так стары ваше величество, отвечал король погодите, чтобы ваши волосы так же поседели, как у моего дедушки, чтобы назвать себя стариком.
— Увы, отвечал царь, я боюсь, что не кончу начатого мною дела. Что же касается вас, государь, то я предсказываю, что вы превзойдете своего деда умом, славой и могуществом.
— Я хотел бы это, сказал Людовик XV, но я не верю этому.
Петр произвел на регента и на его окружающих самое благоприятное впечатлите. Его видимое старание всем понравиться и приспособиться к условиям нового для него положения, его необыкновенный ум, удачные и остроумные ответы приобрели ему симпатии многих лиц, как о том свидетельствует следующий отрывок из письма Вильруа к маркизе Ментенон.
"Я не могу выразить вам, с каким достоинством, с какой грацией и любезностью король принял царя и отдал ему визит, писал Вильруа, я должен сказать вам вместе с тем, что этот монарх далеко не такой варвар, как о нем говорили: он высказал такие возвышенные, великодушные чувства и такую вежливость, каких мы не ожидали".
Изо всех учреждений Парижа царя особенно заинтересовала мануфактура гобеленов, которую он посетил дважды и с видимым удовольствием беседовал с рабочими: "Господа, сказал он им, между прочим, вы содействуете славе вашего короля". Увидав маленьких детей, он осыпал их ласками. Ему поднесли нисколько ковров, на которых были воспроизведены, по картинам Жувене "Чудесный лов рыбы”, "Воскресение Лазаря”, "Исцеление расслабленного”, "Изгнание из храма торгашей". После первого посещения мануфактуры, царь писал Меншикову, что так как в России нет хороших образцов и хороших красильщиков, то он заказал во Франции копии с нескольких картин и выслал из Амстердама шерсть и красильщика; при этом царь выразил желание, чтобы были приготовлены ковры с изображением Полтавской битвы.
В числе мастеров, привезенных с собою впоследствии в Россию архитектором Леблоном, было несколько мастеров гобеленовской мануфактуры. Посещая фабрики и заводы, царь везде подолгу беседовал с рабочими и обращался с ними так просто и фамильярно, что это возмущало надменных и гордых приближенных регента.
13-го мая Петр посетил фабрику зеркал, в Сант-Антуанском предместье. Между прочим он отправился и в оперу, но во время представления заснул. На вопрос кардинала Дюбуа, не соскучился ли он, "Напротив, — отвечал царь, — но я предпочел уснуть, чтобы не случилось этого скандала". Более он оперы не посещал.
Посетив Дом Инвалидов, царь пил за здоровье "товарищей" инвалидов и горячо пожал каждому из них руку.
При осмотре Сен-Клу, Люксембургского дворца, Марли, Версаля, он проявлял ту же жажду все видеть, все знать, ту же страсть поучаться, ту же ненасытную любознательность, которая побуждала его беседовать с учеными, артистами, останавливать прохожих и предлагать им вопросы по поводу всего, что имело в его глазах какое-нибудь значение.
На монетном дворе в присутствии царя была выбита золотая медаль, которая тут же была вручена ему на память. С одной стороны ее было сделано его изображение, а с другой была изображена река, катящая свои волны вдаль; и сделана надпись "Vires acquirit eundo”.
25-го мая Петр отправился впервые в Версаль, но, узнав, что в Париже, в тот день, должна была состояться церковная процессия, поспешно вернулся в город.
Несколько дней спустя герцог d’Antin дал в честь царя роскошный обед, на котором присутствовала вся знать. Об этом пиршестве, сопровождавшемся обильными возлияниями и напоминавшем сказки тысячи и одной ночи, рассказывают в своих мемуарах все современники.
Что касается пьянства, то автор говорит, что Петр очень предавался ему; часто приходилось отвозить его домой со всей его свитой в экипажах, а однажды он наговорил регенту, под влиянием винных паров, такие дерзости, что тот грозил отправить его в Бастилию.
Более всего интересовало Петра посещение Сорбонны. В королевской библиотеке, которую царь внимательно осмотрел, его приветствовал аббат Лувуа, поднесший ему несколько греческих рукописей в роскошных переплетах, который так ему понравились, что он поднес их к губам, чтобы поцеловать их.
В парламенте, который был в то время судебным трибуналом, царя поместили в одной из лож, которая была роскошно декорирована и откуда он мог видеть всю залу. В описании этого посещения, которое де-Гишэн заимствуете из "Mercure de France", говорится между прочим, что генерал-прокурор Ламуаньон, доложив дело, подлежавшее рассмотрении суда, встал и произнес:
"Несколько раз случалось, что иноземные монархи обращались в эту палату за советами по важным государственным вопросам, но это первый пример, чтобы монарх столь далекой страны, одинаково могущественный в Европе и в Азии, захотел бы присутствовать при нашем заседании, и это событие заслуживает того, чтобы память об нем сохранилась в летописях парламента для потомства". Выходя из залы, царь поклонился сенаторами которые заседали в красных мантиях, и выразил свой восторг, воскликнув: "Законы нуждаются в поддержке, но их уважают настолько, поскольку почитают их представителей".
Пробыв в Париже более шести недель, Петр "видел за это время более, чем другой человек в целый год". Не было той самой маленькой фабрики или завода, которых бы он не осмотрел.
Он с грустью покинул Париж, оставив по себе там наилучшее воспоминание. Французы, говорит Гишэн, свыклись за это время с царем; несмотря на его врожденную грубость и резкость, которые то и дело проглядывали в его разговоре, на его поверхностность и легкомыслие, при дворе регента оценили желание Петра понравиться, его старание улучшить отношения России к Франции, оценили его быстрый и проницательный ум.
"Этот монарх обладает несравненно большими качествами, нежели недостатками. Его внешние приемы не особенно галантны, писал о нем Лувиль, поэтому он не пользуется особым расположением у женщин. Его познания весьма обширны, и у нас во Франции нет человека, который был бы так сведущ, как он, в вопросах, касающихся армии, флота и инженерного искусства. Он относится с уважением к своим врагам и особенно почтительно отзывается о короле шведском и о покойном короле (французском). Он любит искусство и ненавидит роскошь. Он не остается ни минуты без дела, ложится спать в девять часов вечера и встает в четыре часа утра".
"Все говорят, что вопросы, которые он предлагал ученым и артистам, свидетельствуют об его уме и знаниях".
Во время пребывания царя во Франции, русскими и французскими уполномоченными велись в Гааге переговоры о заключении союза, которые завершились трактатом, подписанным 15 августа 1717 г. в Амстердаме, к которому присоединилась и Пруссия.
После заключения этого первого, по времени, франко-русского договора, в Россию был назначен полномочным министром Кампредон, а консулом Виллардо. Таким образом в России впервые появились французские дипломатические агенты, аккредитованные при русском правительстве, и сношения между двумя державами сделались постоянными, но, несмотря на это, почти все политические деятели Франции, стоявшие во главе ее правления в ХVIII веке, не сочувствовали сближении с Россией и гораздо более склонялись на сторону Австрии, с которой ими и был заключен тесный союз, "тяготевший над европейской политикой в течение восьмидесяти лет”. И впоследствии, во время семилетней войны, Шуазель не захотел сблизиться с Россией, помощь которой могла бы принести Франции существенную пользу. Таким образом, несмотря на заключение трактата, которому Петр Великий, сознавая всю важность союза с Францией, придавал огромное значение, отношения между обеими державами оставались долгое время холодными и далеко не дружественными.
