— Господа, кто же помнит правила? — спросил фон Корен. — Никто не помнит.

— Да, никто не помнит, — сказал Устимович.

— Поищите в романах... у Лермонтова, что ли...

(А. П. Чехов, «Дуэль»)

Из дверей легендарного флотского «скотовоза» — будки на базе КАвЗа, курсировавшего между северными гарнизонами, — на пыльный асфальт Оленьей Губы тяжело вывалились два флотских лейтенанта.

Выглядели они так, словно только что вернулись с химической войны, которую с треском проиграли. Их форменные брюки и рубашки пошли жуткими рыжими пятнами, ткань расползалась на глазах, а от самих офицеров густо несло застарелой ржавчиной, мылом и суровым похмельем. В руках они судорожно сжимали пухлые пакеты из военторга.

Они остановились друг напротив друга. Один, бледный и помятый, вскинул подбородок, поправил съехавшую фуражку и, ядовито сузив глаза, процедил сквозь зубы:

— Честь имею, Александр!

Второй презрительно скривился, отрубил ладонью воздух и прошипел в ответ:

— Нет, это я честь имею, Эдуард!

После чего они, как два напыщенных, но жестоко общипанных петушка бойцовой породы малай, развернулись на каблуках и, прихрамывая, гордо зашагали в разные стороны. Курившие у КПП матросы и мичманы провожали их восхищенными, понимающими взглядами. Никто из случайных зрителей не сомневался: лермонтовский синдром на флоте не лечится.

Любая закрытая иерархическая система — будь то флот, армейская казарма или отдаленный монастырь — неизбежно порождает свою специфическую профессиональную деформацию. Но самая забавная мутация человеческой психики происходит в военно-морских училищах, когда юным курсантам начинают вкладывать в головы понятие офицерской чести.

Справедливости ради нужно отметить: флот держится на нормальных, пашущих офицерах, которые свою лямку тянут без лишнего пафоса. Но встречаются уникальные персонажи. Стоит такому получить первую звездочку и малейшую власть над подчиненными, как он тут же отрывается от грешной палубы и начинает гордо «парить» в эмпиреях.

Воспитывают их в училищах, как правило, прямо, но вот воспринимается эта наука иной раз абсолютно криво. Вместо реального понимания тяжелой, грязной офицерской ответственности в головах у таких вчерашних школьников оседает сладкий романтический концентрат. Это гремучая смесь из романов девятнадцатого века, фильмов про гардемаринов, пушкинских дуэлей и заученной фразы: «Честь имею!».

В теории это должно формировать внутренний стержень. На практике же получается иная, весьма комичная картина. Когда человек живет в системе, где он имеет право безнаказанно разговаривать с подчиненными исключительно сверху вниз, приказным тоном и без объяснений — у него банально атрофируется способность к нормальному диалогу. Эта командная манера может легко расползтись на всё: на друзей, на жену, на соседей. У иного молодого офицера формируется железобетонная уверенность, что его статус сам по себе является универсальным, неоспоримым аргументом в любом споре.

И вот тут возникает потрясающий психологический парадокс. Что происходит, когда сталкиваются два таких человека, лишенных привычной дистанции субординации? Каждый из них привык быть «старшим». Каждый привык давить авторитетом. И когда коса находит на камень, два взрослых мужика начинают петушиться. Они надувают щеки, звенят воображаемыми шпорами и обязательно «честьимейкают» друг на друга, играя в героев повестей графа Толстого.

Для матросов срочной службы наблюдать за этим — высшее эстетическое удовольствие. Они-то видят этих офицеров только снизу — нарочито строгими, грозными, нагоняющими священный ужас. И вдруг система разоблачает сама себя: на равных эти грозные боги Олимпа ведут себя глупее самого забитого первогодка.

Именно это и произошло накануне ночью в Оленьей Губе в разгар полярного лета.

На флоте стояло благодатное время кобелирования. Жены массово разъехались по югам, спасаясь от полярного дня. Экипажи расслабились. В береговой казарме на тот момент находилось от силы человек двенадцать срочников-карасей, один мичман и дежурный лейтенант Залесский.

Ночью, которая на Севере летом ничем не отличается от дня, к скучающему Залесскому заглянул на огонек его бывший однокурсник, лейтенант Громов. А следом приперся еще один офицер, которому в пустой квартире без жены было невыносимо тоскливо. Принес он с собой классический джентльменский набор: спирт, нехитрую закуску и колоду карт.

Офицеры заперлись в дежурке, разбавили спирт водой из графина и сели расписывать пулю в преферанс. Игра сразу пошла как-то криво. Пришлый лейтенант подозрительно и постоянно выигрывал, собирая взятку за взяткой. К трем ночи, когда градус выпитого перевалил за критическую отметку, а Залесский проигрался в пух и прах, атмосфера в дежурке окончательно накалилась. Залесский вдруг мутным глазом сфокусировался на рубашке карт и понял, что колода крапленая.

Сначала всё пошло по привычному, суровому флотскому сценарию. Залесский с размаху швырнул карты на стол и, дыша перегаром, прорычал:

— Слышь, ты чё лепишь? Колода-то меченая! Ты мухлюешь, гнида!

И вот тут, вместо того чтобы ответить симметрично и полезть в обычную кабацкую драку, пришлый лейтенант внезапно включил «белую кость». Он побледнел, брезгливо одернул помятую рубашку и мгновенно перешел на ледяное, надменное «Вы».

Началось традиционное честьимейканье.

— Выбирайте выражения, лейтенант! — процедил он сквозь зубы, аристократично вздернув подбородок. — Вы подлец, а не офицер, и должны ответить за свои слова! Я этого так не оставлю и требую сатисфакции!

Залесский, не ожидавший от пойманного за руку шулера такого культурного финта, на секунду завис. Но гусарский вирус уже поразил застолье, и он тут же послушно подхватил надменный тон, выпрямив спину:

— К барьеру, пилять! Громов, вы будете моим секундантом!

Стреляться в тесном помещении казармы было неудобно, да и табельного оружия на троих не хватало. Поэтому дуэлянты, пылая праведным гневом, решили провести поединок по всем правилам чести на свежем воздухе. Оружие выбрали истинно флотское, суровое и беспощадное: сняли с пожарного щита пенный огнетушитель ОХП-10, другой, такой же, взяли из ленинской комнаты.

Вся эта живописная процессия вывалилась из здания и, шатаясь, отправилась на задний плац, располагавшийся за казармой.

Белая ночь сияла во всей своей полярной красе. Солнце висело над сопками. А поскольку спать в эту пору на флоте никто физически не мог, в окнах двух соседних казарм мгновенно нарисовались зрители. На подоконниках висели оставшиеся члены экипажей и даже дежурные офицеры других частей. Отвлекать дуэлянтов никто не собирался — шоу намечалось грандиозное.

— Десять шагов! — торжественно скомандовал Громов, игравший роль секунданта для обоих. — Сходитесь, господа!

Два лейтенанта в расстегнутых тужурках разошлись по плацу, развернулись и замерли.

— Огонь!

Они синхронно вскинули красные баллоны и с размаху ударили ими об асфальт. Над плацем раздался резкий, глухой лязг тяжелых железных конусов, пробивающих капсюли.

Внутри ОХП-10 кислота встретилась со щелочью. С диким, нарастающим шипением, переходящим в свист, из раструбов вырвались две упругие, толстые струи вонючей, густой пены пополам с многолетней концентрированной ржавчиной.

Дуэлянты ударили друг в друга в упор. Их отбросило отдачей. Шипящие химические струи скрестились в воздухе, заливая плац, парадные брюки, лица и остатки офицерской чести. Они барахтались в луже из рыжей слизи, отплевываясь кислотой и проклиная карточный долг, пока из-за угла с визгом тормозов не вылетел дежурный «уазик».

Привлеченные шумом, на плац нагрянули «гвардейцы кардинала» — гарнизонный патруль. Срочники в окнах улюлюкали и мысленно аплодировали. Зрелище, как два пьяных, насквозь ржавых и покрытых мыльной пеной «аристократа» пытаются сохранить достоинство, пока патруль грузит их в машину, стоило всех тягот военной службы.

Наутро, когда герои проспались на гауптвахте, выяснилась страшная материальная деталь. Реактивы из огнетушителей окончательно испортили их форму. Появляться в таком виде на службе было равносильно самоубийству.

Поскольку в местном и даже в соседнем Гаджиевском военторге их размеров не оказалось, двум дуэлянтам пришлось совершить унизительное путешествие. Они сели в тот самый легендарный «скотовоз» и поехали в Полярный, чтобы за свои кровные покупать новые мундиры.

По дороге их, видимо, отпустило. Общее горе в виде потраченных денег и раскалывающейся головы сблизило противников. Всю обратную дорогу в трясущейся будке они мирно дремали, трогательно привалившись друг к другу плечами.

Но стоило КАМАЗу затормозить в Оленьей Губе, стоило им выйти на пыльный асфальт и почувствовать на себе взгляды куривших у КПП матросов, как иллюзия братства рухнула. Синдром Лермонтова снова взял свое. Офицерская гордость требовала финального аккорда.

— Честь имею, Александр!

— Нет, это я честь имею, Эдуард!

Они разошлись в разные стороны, звеня воображаемыми шпорами. А где-то на плацу всё еще сияла в лучах полярного солнца лужа химической пены — единственный материальный след их великой дворянской гордости.