В это время старик-цыган, не поднимая глаз от гитары, которую он настраивает каким-то ржавым ключом, говорит хриплым, прокуренным голосом.
Старик: Молодые люди... Ваш «Дэч» мне как мёртвому припарка. А насчёт кооперативной квартиры... вы сначала свою общагу на первое декабря отопление проведите, а потом уже о двушках мечтайте.
Студент 1 (растерянно): Вы... как услышали?
Старик (усмехается, проводя рукой по деке гитары, с которой осыпается кракелюр): Я за свою жизнь на трёх языках покупал и продавал. На румынском, на цыганском и на языке наличного доллара. А вы думали, почему у меня один товар, а вокруг (он кивает головой в сторону хаоса) — весь этот цирк с конями?
Из-за спины студентов доносится возмущённый женский крик: «Верните телефон! Эй, это стоило дороже, чем ваша проклятая кобыла!». Слышится сдавленный смех и быстрые шаги.
Старик (не обращая внимания): Так что, господа бизнесмены? Говорите на языке наличного доллара, или идите смотреть, как та барышня с «Sagem» взывает к справедливости против моих... любознательных племянников.
Он смотрит на них тяжёлым, знающим взглядом. Диалог начался. Ваш ход. Что отвечают студенты?
Студент 1 (с вынужденным уважением, старику): Ну, ты – ворон, глазаст и слухаст! То-есть, ты все наши движения предвидишь?!
Он осторожно протягивает руку, чтобы взять гитару и осмотреть гриф. Его пальцы уже почти касаются ладов, когда из толпы внезапно выныривает длинноволосый тип в потрёпанной косухе и выхватывает инструмент из рук старика.
Металлист (своим корешам, лихо бряцая по струнам, которые издают глухой дребезжащий звук): Смотрите, братухи! Чейрз! Акула! Хайвей ту Хэлл!
Он и его двое друзей тут же закатывают глаза, корчат гримасы экстатической агонии и начинают неумело, но громко имитировать вступление к «Highway to Hell». Гитара хрипит и скрипит.
Студент 1 вздрагивает, его лицо искажается от раздражения. Он бросает взгляд на старика, но тот лишь невозмутимо наблюдает за этим импровизированным концертом, попыхивая сигаретой. Студент стискивает зубы и ждёт, смотря, как металлисты чуть не роняют гитару, передавая её друг другу для «соло-партии».
Старик (обращается к студенту, не меняя выражения лица): Видишь? Искусство – оно живое. Оно хочет, чтобы его играли. Даже если при этом оно звучит как агония кошки в стиральной машине. Терпение, мальчик. Всё, что происходит на рынке – это часть торга.
Металлисты заливаются хриплым смехом, довольные своим выступлением. Один из них, самый воодушевлённый, с горящими глазами подбегает к студентам и начинает трясти их руки с такой силой, будто пытается выжать из них воду.
Металлист: Братухи! Вы видели этот драйв?! Это ж чистый Янг! Вы просто не поняли концепт!
Студенты молча терпят эти рукопожатия, их лица вытянуты. Раздражение на их лицах столь же густо и ощутимо, как запах пота и дешёвого табака, витающий над рынком.
Металлист (понизив голос до конспиративного шепота): Я вижу, вы парни правильные. Надо сгладить углы! У меня есть... лекарство от излишней трезвости.
Он ловко достаёт из-под засаленной курки плоскую стеклянную бутылку с мутной жидкостью, напоминающей то ли бензин, то ли реактивы из школьной лаборатории. Это палинка.
Студенты переглядываются. Годятся. Раздражённо кивают. Несколько глотков огненной жидкости слегка смягчают их позу.
Старик (попивая свой какой-то напиток из жестяной кружки, смотрит на всю эту сцену и усмехается): Ну что, артисты? С гитарой-то что? Вы её покупаете или просто сердце моё радуете?
Металлисты (хором, перебивая друг друга): Да, чё с гитарой? Она в порядке? Гриф не ведёт?
Но студенты, воспользовавшись минутным замешательством, перебивают их, их голоса прорезаются сквозь шум рынка, твёрже и настойчивее после палинки.
Студент 1 (чётко и громко, глядя прямо на старика): Цена. Назовите цену.
Повисла пауза. Шум рынка, крики, ржание коня — всё это отступает на второй план перед этим прямым вопросом. Все взгляды устремлены на старика.
Металлисты громко ржут, отходя от прилавка.
Металлист 1 (машет рукой в сторону гитары): Да ну, это говно! Гриф кривой, как спина Чаушеску! И звукосниматели... да от них звука, как от мёртвого осла.
Один из них, тот, что попроще, отделяется от толпы и подходит к старику, по-свойски хлопая его по плечу.
Металлист 2: Здорово, дед! Чё нового по винилу? Никакого старого хэви не подвозили? А то тут одни «Фоае Албэ» да «Михай Долган»...
Студенты почти синхронно вздыхают с облегчением. Конкуренты самоустранились. Один из металлистов, уже изрядно набравший ходу, с размаху бьёт Студента 1 по спине так, что тот чуть не роняет бутылку с палинкой.
Металлист 3 (сиплым шепотом): Давай, наебни ещё, братух! Для храбрости! Жизнь — это боль, а палинка — её анестезия!
Второй студент, видя, как его напарник корчится от кашля и похлопывает себя по груди, не выдерживает и начинает ржать.
В этот самый момент мимо них, красный от ярости, протискивается менту с разодранным штаном.
Мент (срываясь на фальцет): ЧЬЯ ЛОШАДЬ, Я СПРАШИВАЮ?!
Его отчаянный крик на мгновение заглушает весь гам рынка. И тут же взрывается всеобщим, оглушительным хохотом. Смеются все: цыгане у лотков, бабушки у капусты, мужики у ящиков с болгарским ширпотребом. Даже суровый старик-продавец усмехается, качая головой.
На фоне этого всеобщего веселья старик наклоняется к студентам, его голос слышен сквозь хохот:
Старик: Видите? Страна поменялась, а цирк остался. Только клоуны другие. Так сколько вы готовы отдать за кусок истории, который пережил и Чаушеску, и этого несчастного коня?
Объединённые палинкой и общим раздражением на старика, студенты и металлисты неожиданно нашли общий язык. Оказалось, что один из длинноволосых парней немного разбирается в инструментах и даже где-то в гараже хранит паяльник и пару старых звукоснимателей.
Металлист (бывшему студенту, а теперь почти брату по разуму): Да я за вечер гриф ей выправлю! У меня гитара в гараже, она после того, как мы на ней «Smoke on the Water» играли в прямом смысле... там пожар был... короче, у меня опыт!
Но это внезапное братство было омрачено одним фактом. Старик, наблюдавший за всей этой эволюцией отношений с видом демиурга, наблюдающего за муравейником, всё ещё не назвал цену. Это начало действовать студентам на нервы.
Студент 1 (уже без тени подобострастия): Так сколько? Назовите, наконец, цифру. Мы тут уже коалиции создаём, а вы как сфинкс.
Старик медленно потягивает из своей кружки, ставит её с глухим стуком, а затем его лицо озаряется широкой, почти безумной ухмылкой.
Старик: Цифру? Зачем вам скучная цифра? Давайте сыграем в угадайку. Это куда веселее. Вы называете свою цену. Если угадаете... ну, или будете достаточно близки к истине, которая только в моей голове... она ваша. Если нет... (он многозначительно смотрит на металлистов) ...ваши новые друзья могут идти чинить свой собственный гаражный хлам, а вы будете вечно вспоминать день, когда могли купить «Дэч», но вместо этого купили за те же деньги бутылок палинки, чтобы забыть о своей неудаче.
Он широко расставляет руки, будто предлагая им огромный приз. В его глазах пляшут чёрные огоньки иронии. Рынок вокруг замер в ожидании. Даже конь, кажется, перестал жевать воронью кость.
Первый студент, пьяный от палинки, адреналина и наглости, делает шаг вперёд.
Студент 1: Ладно, старик, играем. Я думаю...
Студент 1: 300! Триста лей.
Повисает напряжённая тишина. Даже металлисты замерли. Старик перестаёт ухмыляться. Его лицо становится каменным. Он медленно, будто с болью, качает головой.
Старик (тихо, с обидой): Триста... Триста лей? Мальчик мой... Ты не цену называешь, ты оскорбляешь память гитары. На ней, может, сам Элвис Костелло в Бухаресте играл, пока твои родители в очередях за бананами стояли.
Он бережно берёт гитару, как ребёнка, и проводит рукой по деке, стирая грязь с бриджа.
Старик: Это не железка. Это история. История стоит дороже. Но... (он хитро прищуривается) ...ты молод. И я вижу, она тебе по-настоящему нужна. Не как безделушка. Давай сделаем так. Твои триста... это смешно. Но это начало. Назови настоящую цену. Не оскорбляй нас обоих.
Он не отдаёт гитару и не называет свою цифру. Он заставляет их сделать следующую ставку, поднять ставку в этой психологической игре. Он мастер, а они — ученики, и урок только начинается.
Повисшую паузу разрешает мент, который, пошатываясь и с разодранной штаниной, возвращается, так и не найдя владельца копытного нарушителя.
Мент (проходя мимо прилавка, бросает через плечо, сгорбившись от злости): А этому старому пиздаболу не верьте ни слова. Он в прошлом месяце моей тёще амулет от сглаза втюхал... Говорил, от радикулита помогает. Теперь она не только ходить, но и материться стала по-цыгански.
Металлисты, уже изрядно набравшие палинки, заходятся в новом приступе хохота, тыкая пальцами в ни в чём не повинную тётку, торгующую чесноком по соседству. Атмосфера снова качнулась в сторону цирка.
Но студенты, пьяные от возможности и обманутые серьёзностью старика, ловятся на удочку. Они видят не насмешку, а лишь «предвзятость» мента. Они верят в игру.
Студент 1 (решительно, старику): Хорошо. Вы правы. Это история. Триста пятьдесят. Наша последняя цена.
Он говорит это с таким пафосом, будто только что отвалил состояние. Его напарник одобрительно кивает, на их лицах – выражение людей, которые купят виллу на Канарах.
Старик смотрит на них несколько секунд, и в его глазах читается целая буря эмоций: изумление, жалость, и безмерное, дикое веселье от того, насколько всё идет по его плану.
Старик (снова вздыхает, но теперь в этом вздохе – торжество): Ну... раз вы так просите... вижу, вы парни с душой. Ладно. Забирайте свою историю. Триста пятьдесят. Но футляр... (он снова пинает разваливающийся чехол) ...отдаю почти даром.
Он протягивает гитару. Сделка совершена. Студенты чувствуют себя победителями, не понимая, что только что заплатили баснословные деньги за то, что старик в глубине души оценил бы в пятдесят. А он уже заворачивает их кровные, готовый рассказать вечером внукам байку о том, как он продал ржавое ведро по цене иконы.
Студенты, сияя от самодовольства, пробирались сквозь толпу рынка «Очко», неся свой трофей как священный грааль. Гитара, теперь их гитара, болталась в руках, и каждый её потёртый сантиметр виделся им не свидетельством упадка, а доказательством аутентичности.
Студент 1 (с почти религиозным трепетом): Представляешь, Андрей? Мы поставим новые звукосниматели Seymour Duncan, отлакируем гриф... Она зазвучит, как... как сам Бог рок-н-ролла!
Студент 2 (Андрей, всё ещё находясь под действием палинки и всеобщего ажиотажа): Да мы её за неделю оживим! А потом — прощай, общага! Привет, кооператив!
Они шли, строя радужные планы, не обращая внимания на ухмылки торговцев, которые, казалось, видели их насквозь. Воздух, пахнущий жареными колбасками, помоями и свободой, казался им сладким.
Дорога до их общежития вела через серые, обшарпанные дворы, идеально гармонировавшие с их внезапно возникшими амбициями. Им не терпелось забраться в свою комнату-конуру, заваленную книгами и пустыми бутылками, и наконец-то, без лишних глаз, разглядеть своё сокровище при свете одной тусклой лампочки.
Студент 1 (уже на лестнице, запыхавшись): Так, первым делом — достаём все журналы по гитарам! Потом... потом найдём те металлистов. У них же паяльник!
Они ввалились в свою комнату, захлопнув дверь. Мир с его циничным стариком, вороватыми цыганами и лягающейся лошадью остался снаружи. Теперь здесь, в этом четырёхметровом царстве, они были королями, державшими в руках ключ к безбедному будущему.
Они положили гитару на стол, заваленный крошками и окурками. Первый студент взял тряпку, чтобы наконец-то стереть с неё вековую грязь и увидеть легендарный логотип «Gibson» во всей красе.
Именно в этот момент с лестничной клетки донёсся знакомый сиплый голос. Это был один из металлистов, которого они оставили на рынке.
Голос за дверью: Эй, братухи! Вы там не начали ещё? Мы тут с инструментом! И... с допинг-контролем! — Последние слова сопровождались звонким стуком бутылки о дверь.
Дабы не устроить дебош в общежитии, они сказали, что они выйдут, но предлагают на улице потусить, на что металлисты предлагают завалиться к их другу в гаражи, и там можно и гитару посмотреть.
Мысль о том, чтобы впустить эту шумную, пропахшую алкоголем и потом компанию в свою общажную «крепость», показалась студентам равносильной самоубийству. Дебош, внимание коменданта и последующий разбор полетов были им совсем не нужны.
Студент 1 (открывая дверь и видя на пороге троих нетвердо стоящих металлистов с ящиком инструментов и бутылкой): Ребята, привет! Мы тут подумали... соседи. Скандал будет. Давайте лучше на улице. На лавочке.
Металлисты переглянулись. Идея посидеть на холодной декабрьской лавочке с гитарой ценой в «Дэч» показалась им идиотской.
Металлист 1 (главный, с паяльником в руке): На ху... на хуя? На лавочке? Чтобы мент тот самый, с лошадью, опять припёрся? Нет, братухи, так не пойдёт.
Он обнял студента за плечи, окутав его облаком дешёвого табака и палинки.
Металлист 1 (понизив голос, заговорщицки): У нас тут друг есть. Генадий. У него гараж в кооперативе «Мотор», через дорогу. Там и свет есть, и печка-буржуйка, и все инструменты. И главное — уединение. Можем хоть до утра ковыряться в твоей красавице.
Он похлопал по чехлу с гитарой. Студенты снова переглянулись. Гараж... Звучало куда солиднее, чем общажная комната или лавочка. Печка-буржуйка в декабре — это был серьёзный аргумент.
Студент 2 (Андрей): А Генадий... он не против?
Металлист 2 (хохотнув): Генадий? Он уже часов пять как против. Но он в отключке. Так что всё в ажуре.
Предложение было более чем сомнительным, но палинка и азарт притупили чувство самосохранения. Мысль о тёплом гараже, где они наконец-то прикоснутся к своей мечте, перевесила.
Студент 1 (решительно): Пошли. В гаражи.
Толпа, вооружённая гитарой, ящиком с инструментами и стратегическим запасом алкоголя, двинулась в сторону гаражного кооператива — нового акта в этой трагикомедии под названием «Большая Афера».
Всё было гораздо проще, банальнее и в итоге — циничнее.
Палата №6 гаражного кооператива «Мотор» так и не увидела триумфального восстановления «Гибсона». Вместо этого компания, не отходя далеко от рынка, пристроилась на скамейках в парке «Рабочих» с видом на заснеженный и заброшенный пляж «Муничипал». Стратегический запас палинки был исчерпан в течение первого часа. Планы по реставрации сменились философскими спорами о смысле жизни, которые, в свою очередь, утонули в беспамятстве.
Студент 1 просыпается от того, что ему на лицо капает сосулька с ветки старого тополя. Голова раскалывается, язык оброс шерстью. Он лежит на той же парковой скамейке, прижимая к груди пухлую папку с лекциями по сопромату. Его напарника, Андрея, рядом нет.
Рядом, в позе упавшего с неба ангела, храпит один из металлистов. Гитары ни у одного из них нет.
Память была чиста, как снег на том самом «Муничипале». Последнее, что помнил Студент 1 — это как он, размахивая бутылкой, доказывал, что «Highway to Hell» — это на самом деле народная румынская песня про дорогу на рынок «Очко».
Он сел, с трудом фокусируя взгляд. По парку шёл мент. Тот самый. Штаны были заштопаны грубыми нитками. Он увидел студента, подошёл ближе и несколько секунд молча смотрел на него с выражением брезгливой жалости.
Мент: Поздравляю. Ты жив. А твой друг вчера пытался обнять того коня. Конь, кстати, оказался ничейный. Отправили в приют.
Мент постоял ещё мгновение, покачал головой и пошёл дальше, бормоча себе под нос: «Гибсон... А я им про амулет тёще рассказывал... Идиоты».
Студент 1 опустил голову в ладони. У него не было ни гитары, ни денег, ни малейшего понятия о том, что произошло. Зато была жуткая морально-физическая абстиненция и стойкое ощущение, что жизнь — это та самая шутка, над которой смеётся только тот ухмыляющийся старик на рынке. А они, студенты, были в этой шутке всего лишь расходным материалом.
