Теорема заточенной раковины (С Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота!)
«Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе».
(Эрнест Хемингуэй, «Прощай, оружие!»)
Если кто-то думает, что флот — это только белые бескозырки, свежий бриз и гордое сияние Андреевского флага (или как тогда, флага ВМФ СССР), то он, простите, жертва программы «Служу Советскому Союзу». Настоящий флот — он разный. И самая суровая его ипостась прячется там, куда не залетают чайки, но где до горизонта тянутся заборы с колючей проволокой. Добро пожаловать во флотский автобат — место, где морская душа томится в общевойсковом теле, а три года службы превращаются в затяжной прыжок без парашюта.
На дворе стоял 1990-й год. Империя уже догорала, а в заполярном закрытом гарнизоне жизнь бурлила по своим, далеким от гуманизма законам. Мой сосед по улице 3-я Лодочная из Семипалатинска — Олежка. Парень боевой, он готовил себя к схватке с армейской реальностью еще на гражданке. Юношей он грезил небом, учился в парашютном клубе и прыгал с «кукурузника», пока в один прекрасный день не запутался ногой в стропе. Основной купол не расправился, запасной сработал в последний момент, и Олежка приземлился со скоростью курьерского поезда. Вместо оркестра на земле его ждал кулак тренера прямо в физиономию за нарушение техники безопасности и билет домой.
Когда пришло время призыва, в «отстойнике» военкомата Олежка передрался со всеми, с кем мог, и в наказание был сослан во флотский автобат. Это место, где на тебя надевают форму моряка, но кормят по остаточному принципу пехоты, а три года службы проходят в боксах под гнетом лютой «годковщины» и национальных землячеств.
Олежка был водителем от Бога. К своим восемнадцати он прошел все возможные курсы в семипалатинской автошколе и имел все категории, которые только можно было получить. В автобате он быстро попал в поле зрения начальства: во-первых, не давал себя нагнуть, а во-вторых, его ГАЗ-66 был в идеальном состоянии.
Однажды местный военачальник — полковник из тех «сухопутных моряков», что носили флотскую форму с красными просветами на погонах, — устроил смотр. Он приказал задрать капоты всех машин. У большинства там царил масляный ад, но у Олежки движок «шептал». Это был звук ухоженных «Жигулей», а не боевой «шишиги». Полковник проревел:
— Этого бойца — ко мне на УАЗ! А моего «г*ндона» — за руль этого ГАЗа, пускай в мазуте познает истину!
Так Олежка занял место водителя «первого лица», а его заклятым врагом стал Абдурахманов — «годок» из Ашхабада и бывший любимец шефа. Карьера Абдурахманова закатилась после того, как земляки подбили его «порешать вопросы», что закончилось пьяной дракой в соседнем гарнизоне и гневом полковника. Землячество развращает: даже нормальный парень превращается в «редиску», следуя дурному примеру. Дома Абдурахманов наверняка был добряком, но здесь, в атмосфере безнаказанности и поддержки своих, этот детина с пудовыми кулаками привык подавлять слабых. Он был уверен, что разделается с Олежкой в два счета.
Сразу после развода он зашел в казарму и навис над Олежкой:
— Ну всё, "карась", тебе пи:%ец!
Олежка ждать не стал. Будучи на полторы головы ниже врага, он не мог дотянуться до челюсти, поэтому сразу же, заслышав эти слова, он всадил короткий и страшный удар кулаком точно в кадык. Это было очень больно. Абдурахманов захрипел и сполз на кафель. На шум прибежал дежурный по роте — вечный старлей, который по выслуге лет должен был уже ходить в полковниках, но бывал трезв только в наряде, а потому завис в своем звании навсегда. Побоище остановили, «годка» с пробитым кадыком отправили в госпиталь, а Олежке земляки Абдурахманова передали: «Спать ляжешь — не проснешься. Беги из части, жизни тебе тут не будет».
Олег знал их повадки: «карасей» обычно затаскивали в общий гальюн по одному и там, у умывальников, вбивали в бетон. Поэтому он начал готовить «театр действий». Подошел к одной из эмалированных раковин и выкрутил болты так, чтобы она вынималась одним рывком. Взял напильник и заточил стальные края, примыкавшие к стене, до остроты ножа.
К ночи он подготовился как к диверсии: в мастерской залил в бляху ремня свинец для веса, подобрал монтировку и плотно обмотал ее ветошью. Его шконка располагалась внизу, поэтому он попросил бойца, лежавшего по диагонали на втором ярусе, перелечь на место дневального. Сам Олег лег на верхнюю шконку — полностью одетый, в сапогах. Нижнюю же койку заминировал «куклой» из шинели и одеяла.
В час ночи тьма пришла в движение. Толпа теней обрушилась на пустую «куклу», и в этот момент Олег сверху начал жатву монтировкой. Побоище было знатным. Он разил врагов ударами сверху, и в темноте они не понимали, что происходит. Благодаря негласному покровительству полковника (которому восточное землячество уже изрядно опостылело) Олегу ничего не было. Хотя у одного нападавшего треснул череп, и тот слег в госпиталь рядом с Абдурахмановым. Системе настолько осточертели выходки «басмачей», что «карась», разваливающий стаю, вызывал у руководства молчаливое одобрение.
Но земляки Абдурахманова не могли это так оставить. Они всегда действовали по принципу «семеро одного не боятся», и теперь их оставалось шестеро. Они вызвали подмогу из соседней Бербазы. Через три дня, когда Олег выходил из гальюна, ловушка захлопнулась. В умывальной комнате его ждала толпа. Его зажали в угол, дубасили, ломали ребра, но Олег успел вырвать ту самую подготовленную раковину.
В руках отчаявшегося одиночки кусок эмалированной железки стал клинком. Он махал раковиной как берсерк, рассекая лица, ноги и животы нападавших. Олег закрывался ею как щитом, спасая голову. Развязка наступила, когда прибежал дежурный старлей и открыл пальбу в потолок. Три дыры в бетонном перекрытии до сих пор зияют там как памятник тому утру 1990-го года.
"Басмачество" после этого было аннигилировано — зачинщиков раскидали по разным частям. Олег отлежал с сотрясением и поломанными ребрами в госпитале соседнего гарнизона (его перевели туда от греха подальше), но вышел оттуда королем. Остальные «годки» признали его своим и отныне приглашали пить чай с собой. Он дослужил честно, никогда не садился за руль пьяным и знал цену ответственности. Гауптвахта его всё же не миновала, но это уже совсем другая история.
В этот праздник, 23-го февраля, мы вспоминаем не только парады.... С 23-м февраля всех причастных и деепричастных! За тех, кто не гнется!
