Запах мокрой золы⁠⁠

Я до сих пор помню этот запах. Если вы хоть раз в жизни заливали водой догорающий костёр, вы его точно знаете. Запах мокрой золы, от которого першит в горле и почему-то сразу хочется оглянуться.

Мне было семь лет, когда я впервые его почувствовала. Мы жили с бабушкой Таисией в СНТ «Колосок», у самых болот. Места глухие и очень сырые. Баба Тая была сухонькой, жилистой старушкой, и я знаю, что она меня любила. Пусть и по-своему. Одевала чисто, кормила досыта, но никогда не сюсюкала.

Детей в посёлке было немного — шесть, может семь. И все они почему-то постоянно крутились возле нашего участка. Баба Тая часто угощала их ватрушками или малиной. Но была у неё одна странность, которую я долго не замечала.

Стоило ребятам собраться на нашей веранде, как бабушка тут же находила для меня дело. Да такое, чтоб подольше не возвращалась.

— Олюшка, — говорила она своим тихим, шуршащим голосом, — сходи-ка на дальний колодец, принеси водицы. Наша-то из скважины совсем для питья не годится, чай не заваришь. Только ведро бери маленькое, чтоб не надорвалась. И иди не спеша.

И я шла. Качалась на ржавых качелях у давно заброшенного правления, собирала подорожники, плелась обратно.

Но сколько верёвочке не виться...

В конце сентября ночи уже были холодные, заморозки прихватывали георгины у крыльца. Я пошла в сарай за дровами для печки, да на полдороге поняла, что забыла рукавицы. Пальцы сразу свело от ледяного ветра. Я повернула назад, тихонько поднялась на веранду и заглянула в окно, затянутое засохшим девичьим виноградом.

В комнате горела жёлтая лампа без абажура. Баба Тая сидела на низком табурете, а вокруг неё на полу, прямо на домотканом коврике, сидели соседские ребята — Серёжка с сестрой, близнецы из тридцатого дома и Алка. Они сидели странно — вытянув шеи, приоткрыв рты, словно завороженные гадюкой лягушки.

Бабушка что-то рассказывала. Лицо её в жёлтом свете казалось чужим и злым, губы шевелились быстро-быстро, а длинные пальцы с кривыми ногтями медленно выписывали в воздухе какие-то странные круги.

Мне стало обидно. Почему она им что-то так ретиво рассказывает, а меня всегда куда-нибудь отправляет? Я толкнула дверь. Она жалобно скрипнула.

Баба Тая осеклась на полуслове. Её руки мгновенно легли на колени, лицо подобрело, вернулись привычные черты.

— Ну вот и сказочке конец, — громко, как-то наигранно произнесла она. — Бегите по домам, детвора. Родители, поди, уже заждались.

Ребята медленно, словно спросонья, поднялись. Никто из них не посмотрел в мою сторону. Проходили мимо, пряча глаза, сонные и бледные. На следующий день я пыталась выпытать у Серёжки, о чем говорила баба Тая. Но он только пожал плечами и буркнул: «Да так... про старую женщину из леса. Не помню я».

Они все как один «не помнили».

А вскоре к нам в СНТ приехали новые жильцы — семья с четырьмя шумными, невоспитанными пацанами. Я помню, в тот день бабушка превзошла себя. Она испекла огромный пирог с брусникой, привела новых мальчишек на веранду, а меня отправила... драть хрен за баней. Земля уже почти промерзла, копать его было мукой, и я решила смухлевать. Выждала пару минут, тихонько пробралась обратно и залезла под дощатый настил веранды.

Сквозь щели в полу прямо надо мной я услышала голос бабушки. Он лился ровно, без остановки, словно отбивал дробь.

— ...И была та Мавра лицом бела, да душой черна, — тихо говорила баба Тая. — В селе её все сторонились, но ежели у кого корова хворала или девка брюхатая не ко времени оказывалась — шли к ней на край болота, в землянку. Кланялись. А она только зубы скалила.

Однажды ночью прискакал за ней батрак от богатого мужика Клима. Жена у Клима родами мучилась, кричала так, что на три версты слышно было. Мавра пошла. Ребеночка вынула, живого, крепенького, а мать к утру преставилась. Клим взбесился. Сказал, что Мавра порчу напустила, избил её до полусмерти плетью и со двора выгнал, ни копейки не дав.

Но Мавра не заплакала. Вернулась она ночью. Тихонько вошла, и спящему Климу перерезала серпом горло. Пом младенца из люльки вынула, а хату со всех четырёх углов подожгла. Да только с кричащим грудничком далеко уйти не успела. Мужики её у старой бани на отшибе перехватили. Младенца отобрали, а саму Мавру в этой бане заперли. Снаружи бревном дверь подперли, бересты подкинули и подожгли.

Баня горела жарко. Но Мавра ни разу не закричала. А как зарево утихло, мужики угли раскидали, глядь — а костей-то Мавриных нет. Только жир человеческий по горелым плахам стек да в землю ушёл.

С тех пор она и бродит по свету. Тела у неё нет, один дым да копоть. Сама чёрная, как головня, пальцы тонкие, как веточки горелые, но цепкие — если за горло схватит, уже не выпустит. И глаза у неё в темноте горят, как угольки красные. Ищет она того младенца. А как учует кровь его — так и приходит. Всегда ночью. И всегда перед её приходом гарью веет...

Я лежала под досками веранды, вжав голову в плечи. Мне казалось, что запах гари уже пробивается сквозь щели пола. Мне было так страшно, что я забыла, как дышать.

Наверху заскрипели половицы. Дети уходили. Шли молча, тяжело ступая, словно их вели на плаху. Когда всё стихло, я вылезла из-под веранды и наткнулась прямо на бабушку.

Она стояла у крыльца, держа в руках пустое блюдо из-под пирога с обречёнными, пустыми глазами. Она посмотрела на мои испачканные в земле колени, потом на щель под верандой. Блюдо выскользнуло из её рук и с тихим стуком раскололось о брусчатку.

— Олюшка... — прошептала она, и губы её затряслись. — Олюшка, девочка моя... Что ж ты наделала? Зачем ты слушала?

Она не стала меня ругать, лишь с силой схватила за руки и потащила в дом. Бабушка швыряла в старый чемодан всё подряд: дедовскую икону, теплые носки, кастрюлю, какие-то документы. Она задыхалась, хрипела, лицо у неё сделалось сизым.

Не прошло и часа, как мы уже отдалались от посёлка. Баба Тая крутила руль, вцепившись в него мёртвой хваткой.

— Бабушка, куда мы? — плакала на заднем сиденье я. — Бабушка, мне страшно!

Она не отвечала. Только крестилась одной рукой и шептала: «Господи, пронеси... Господи, не дай...»

Я тогда ничего не понимала. Думала, у неё рассудок помутился. Мало ли старух из ума выживают? К ночи мы доехали до какой-то халупы с сырыми матрасами. Бабушка заперла дверь, придвинула к ней тяжелую тумбочку и заставила меня лечь одетой.

Я провалилась в тревожную, тяжёлую дрёму. А посреди ночи проснулась от холода.

В комнате было темно. Окно покрылось изнутри густым слоем пара. И пахло... Господи, пахло мокрой золой. Так сильно, словно прямо в комнате жгли сырые ветки.

Бабушка стояла у двери. Она прижималась спиной к деревянному косяку, а дверь... дверь мелко дрожала. Ручка медленно, со скрежетом опускалась вниз. Кто-то пытался открыть её снаружи. А потом из-под дверной щели пополз тонкий серый дымок. И раздался тихий шорох, будто обгорелая кость скребёт по крашеной доске.

— Беги в машину! — грозно приказала бабушка, отталкивая тумбочку от входной двери. — Беги, Олька!

Мы выскочили в предрассветный туман. машина не сразу завелась, зачихала, но потом рванула вперёд, унося нас прочь от этого проклятого места.

Мы ехали в тишине, туман за окном казался бесконечным, деревья по обочинам были похожи на призраков. Наконец бабушка заговорила.

— Тот младенец, которого Мавра забрала... Это твой прапрадед, Олюшка. Теперь она приходит за каждым первенцем в нашем роду. Как учует — так и является. И нельзя её убить. Нельзя её душу отмолить. Но её можно... обмануть.

Она повернулась ко мне и я увидела в её глазах слёзы.

— Смерть идёт на память. Понимаешь? Каждый кто знает что с ней произошло, становится для неё маячком. Она путается. Чует, что про неё помнят, и идёт к тем, другим. Думает, это мы. Пока они боятся, пока они вспоминают её имя — мы можем спать спокойно. Я эту сказку рассказывала дачным ребятишкам, чтобы отвести её от тебя. Чем больше людей знают про Мавру, тем больше она сил тратит. Тем меньше у неё шансов найти тебя. А теперь... теперь и ты знаешь о ней. Теперь ты тоже для неё, как свечка в кромешной тьме.

В этот момент сзади, в багажнике, что-то тяжело ухнуло.

Запах гари мгновенно заполнил салон. Из темноты багажника, раздвигая спинку заднего сиденья, медленно высунулись длинные, чёрные, как уголь, пальцы — обгорелые кости, обтянутые обуглившейся кожей.

Баба Тая охнула и схватилась за грудь. Её нога судорожно вдавила педаль газа в пол. Машину повело. Из багажника показалось лицо — бесформенное, покрытое лопнувшими от жара пузырями, с ярко-красными безумными глазами.

Машины вылетела с дороги, пронеслась сквозь кусты и со всего размаху врезалась в березу. Помню только скрежет металла, удар и темноту.

***

Я очнулась в районной больнице. Бабушка умерла — как сказал врач, инфаркт случился ещё до того, как мы врезались. Меня подлечили, а потом отправили в детский дом — родственников у нас не осталось.

Я продолжала жить лишь только потому, что быстро выучила правила игры.

В детдоме я была «странной девочкой, которая рассказывает страшные истории». Когда приходило время, я рассказывала другим девочкам про Мавру и чёрную баню. Они пугались, плакали, зарывались в одеяла, не спали по ночам. Спокойно спала только я.

Я знала, что новые «маячки» светят очень ярко, отводя от меня черную копоть.

Потом я выросла. Вышла замуж. Родилась дочка — Алина, моя маленькая копия. Шестнадцать лет я жила в относительном покое, лишь изредка, когда на душе становилось совсем скверно, заговаривала зубы попутчикам в метро или случайным знакомым. Пересказывая им всем бабушкину «сказку».

Но сегодня вечером Алинка зашла ко мне в комнату. Потёрла сонные глаза и спросила:

— Мам, а почему у нас в коридоре так сильно костром пахнет? Как будто баню топят...

Я ничего не ответила. Схватила её, даже не дав обуться, сунула в куртку и выскочила на улицу. Сейчас на вокзале, среди яркого света, шума и толпы. Но я знаю, что это нас не спасёт. Мавра уже вышла на наш след.

Я пишу этот историю сюда, на Пикабу. У меня нет другого выхода. Моя бабушка делала это ради меня, а я делаю это ради своей дочери.

Я знаю, что поступаю подло. Но теперь, когда вы дочитали эти строки до конца, вы уже знаете «сказку» о Мавре. В вашей памяти отпечатались образы чёрной бани, обгорелых костлявых пальцах... и красных, как угольки, глаз.

Вы вспомните о ней перед сном. Вы непременно подумаете о Мавре.

И ваш «маячок» засияет.

Простите меня. Теперь вас много. И у моей дочки появился шанс жить.