Заметки сумасшедшего⁠⁠

На следующий день Артём шёл домой той же дорогой, но каждый шаг отдавался в висках навязчивым стуком: «Выбор. Выбор. Выбор». Он видел скамейку у фонтана ещё издалека. На ней, как мрачная статуя, уже сидел он. Повтор. Артём сам, не зная почему, мысленно назвал его этим именем. Повторение. Эхо. Тень.

Он хотел пройти мимо. Сделать вид, что не заметил. Но ноги сами понесли его к скамейке. Он сел на противоположный конец, не глядя на соседа.

— Я думал, ты выберешь пирожки, — хрипло сказал Повтор. В его голосе не было упрёка, лишь констатация.

— Я их съел. Они были… нормальные, — ответил Артём, глядя на свои руки.

Повтор кивнул. Долгое молчание повисло между ними, наполненное гулом города и тихим плеском фонтана. Его сфера мерцала тусклым вечерним светом.

— Знаешь, был один старик, — начал Повтор, не меняя интонации, будто продолжал давний внутренний монолог. — Жил он на краю великой пустыни. И было у него одно дерево. Непонятно как выросшее посреди песков, хрупкое, с серыми листьями. Старик сделал смыслом своей жизни охранять это дерево. Каждый день, с восходом, он приходил к нему. Поливал скупой, отмеренной горстью воды из своего запаса. Очищал от песка, что наносили ветра. Строил щиты от палящего солнца. Защищал от случайных путников и животных, которые могли его повредить. Дерево росло. Медленно, криво, но росло. И старик был счастлив. У него была цель. Он знал каждый изгиб его коры, каждый лист. Он разговаривал с ним. Десятки лет. Это был его ритуал, его якорь в бескрайнем море песка.

Он замолчал, и Артём невольно повернулся к нему, заинтересованный.

— И что же?

— Однажды старик не пришёл, — продолжил Повтор. Его голос стал абсолютно плоским, лишённым эмоций, отчего история звучала ещё страшнее. — Не потому что забыл или поленился. Его не стало. Просто не стало. На следующий день дерево стояло, как обычно. На третий — листья чуть поникли. К концу недели они осыпались. Через месяц от него остался только сухой, скрюченный столбик, который следующий ураганный ветер разнёс в щепки. Оно не пережило и одного сезона без своего хранителя.

Повтор повернулся к Артёму. В его выжженных глазах плескалась пустота, глубже любой пустыни.
— И какой вывод, новичок? Что дерево выросло слабым из-за заботы? Что оно не научилось бороться?

Артём, пойманный взглядом, кивнул. Это казалось логичным.

Повтор рассмеялся. Звук был похож на ломающиеся сухие ветки.
— Нет. Ты мыслишь категориями того мира. Где деревья растут в лесах, цепляются за жизнь, конкурируют. В пустыне, Артём, деревья не растут. Вообще. Они там невозможны. Это противоестественно. Это — ошибка.

Он сделал паузу, давая словам осесть, проникнуть в самое нутро.
— Это дерево не было слабым. Оно было чужеродным. Оно существовало только благодаря ежедневному, титаническому усилию старика, который заставлял реальность смириться с его присутствием. Он был его личным богом, создавшим и поддерживающим для него крошечный, искусственный мирок вопреки всем законам. А когда бога не стало… законы мироздания просто стерли ошибку. Вернули всё, как должно быть. Песок, зной, пустота.

Повтор обвёл рукой вокруг, указывая на парк, на синеватые папоротники, на золотистую дымку Кольца на горизонте.
— Этот мир — пустыня. Для нас. Для таких, как мы. Мы здесь — те самые деревья. Мы можем существовать только пока цепляемся за ритуалы, за распорядок, за эту… эту бутафорскую жизнь. Я поливал своё дерево. Ходил на работу. Целовал свою «Иру». Делал всё, как должно. Думал, что если буду достаточно убедителен, то приживусь. Но пустыня не прощает чужаков. Она либо поглощает, превращая в песчинку, в часть себя, либо отвергает. Я выбрал отвержение. Я перестал поливать своё дерево. Перестал бороться с законами этой пустыни.

Он снял капюшон. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня скорби.
— Вот оно, моё дерево, — он ткнул пальцем себе в грудь, в область сердца. — Оно умерло. Оно высохло и развеялось. Но корень… проклятый, чёртов корень остался. Он сидит здесь и болит. Каждый день. Он не даёт мне стать песком. Он просто болит. Это и есть безысходность, Артём. Не когда нет выбора. А когда любой выбор ведёт в никуда. Срастись с пустыней и забыть, что ты был деревом. Или отсохнуть, но вечно помнить о зелёных листьях, которых больше никогда не будет. Я — ходячее воспоминание. Призрак дерева. Вот кто я.

Он замолчал, и казалось, тишина впитала в себя весь звук мира. Артём видел перед собой не просто измождённого человека. Он видел — и с ужасом понимал это — свою возможную судьбу. Не альтернативу счастливой жизни здесь, а другую пропасть. Пропасть тоски, которая не убивает, а консервирует в вечном, невыносимом страдании.

— Зачем ты… зачем ты продолжаешь? — прошептал Артём.

Повтор медленно поднялся. В его движении была страшная, окончательная усталость.
— Чтобы видеть тебя. Чтобы знать, что не один. Чтобы… поливать твоё дерево, пока у тебя ещё есть силы бороться с пустыней. Или чтобы быть рядом, когда ты поймёшь, что бороться бесполезно. Это всё, что у меня осталось. Моя последняя, бессмысленная привычка.

Он накинул капюшон, скрыв лицо, и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. На этот раз Артём не смотрел ему вслед. Он сидел, сжавшись, и смотрел на свои руки, которые сегодня подписывали отчёты, держали кружку с чужим кофе, обнимали чужую женщину. Руки садовника, поливающего чужеродное дерево в пустыне.

Он понял, что Повтор не предлагал ему выбора между счастьем и тоской. Он показывал ему две формы одной и той же гибели. И тихий, бесконечный ужас этого откровения был сильнее любого страха перед незнакомым миром.