Ыть, как прыгает!⁠⁠

Тамагочи умер.

Паша на пару секунд забыл, как дышать: беспорядочно нажимал кнопки, но крошечный пиксельный песик никак не оживал. Длинные уши обернулись вокруг него посмертным саваном, а на глазах незаживающими ранами отпечатались черные крестики.

Всё!

Даже привычное «выключить и включить» не помогало – Паша несколько раз менял батарейки, но Ыть как спал вечным сном, так и продолжал.

По дороге в школу Паше хотелось выть, как собака. Он пинал ледышку, вел ее по тротуару, огибая прохожих, и только это помогало отвлечься. Скользким лабиринтом вилась дорога вдоль серых многоэтажек, весенняя слякоть пачкала брюки, а в рюкзаке пластмассовой могилкой болтался розовый тамагочи.

У школьной веранды его встретил Никита: как обычно, за плечами огромный рюкзак, а в руках пакет со сменкой. Лицо бледное, взгляд заспанный, словно это он, а не Паша, пол ночи пытался реанимировать щенка.

Раздался грохот. Никита и Паша застыли на ступеньках. С крыши сошел лед.

Оба громко выдохнули.

— Прикинь, если б мы под окном стояли, — заговорил Никита. — С пробитой башкой бы сейчас на урок шли.

По дороге в класс, Паша придумывал оправдания перед Ирой, а Никита всë не унимался:

— Черепушка лопнула бы, и всë, считай, смерть. Училка бы нам простила, типа уважительная причина для опоздания, ха-ха. Че ты молчишь? Ирка отказала, что ли?

— Хуже. Ее тамагочи сдох.

Никита вновь захохотал:

— Ну ты даешь! Там даже если на всю ночь про него забыть, он всë равно не умрет. Но ты, видимо, о-очень постарался!

— Иди ты!

— Ох, как я тебе не завидую, — Никита повис у него на плече. — Ох, как сестренка будет зла на тебя. Я бы лучше под той сосулькой сдох, чем вот так идти к ней.

Больше чем Иру, Паша боялся только Галину Владимировну: вот так запросто опоздать на физику мог позволить себе не каждый, а Никите было всë одно – он легко тараторил фирменное «извините за опоздание» с широкой улыбкой главного весельчака в классе, и его все прощали.

Пашу не прощал никто.

Наверное, он недостаточно смело извинялся, будто действительно был виноват, поэтому замечание в дневник проставлялось практически мгновенно.

— Ты главное уверенно стой, и кивай, ладно? — усмехнулся Никита, занеся над дверью кулак.

Но он даже не постучал, сразу открыл и зашел. Паша за ним еле поспевал.

— Здравствуйте, Галина Владимировна, — выпалил Никита, — извините за опоздание, мы это… Собаку Пашину к ветеринару относили. Машина сбила.

Учительница охнула, а по классу прокатились шепот и редкие смешки – все в классе знали, что у Паши нет никакой собаки.

А Паша не привык обманывать: колени дрожали, взгляд устремился в пол, а ладони противно вспотели. Он просто стоял и надеялся, что никто на него не смотрит.

Но учительница смотрела. Смотрела и видела.

И все же разрешила сесть. Никита прошел к себе за последнюю парту чуть ли не вприпрыжку, а Паша, в немом напряжении, тяжело опустился на стул. Разложил на столе зеленую тетрадь без картинок, потрепанный учебник, облупившийся пенал.

Но выдыхать было рано – Паша почувствовал на себе острый взгляд Иры.

— Насколько я знаю, у тебя только одна собака была, — прозвучал ее укоризненный шепот. — Та, которую я тебе одолжила.

Впервые в жизни он пожалел, что сидит с ней за одной партой.

— Да всë с ним нормально, — соврал Паша, — растет потихоньку.

— Ну-ка покажи!

Паша замялся, стараясь лишний раз не смотреть ей в глаза. Нехотя достал тамагочи.

— Как ты умудрился? — растерянно спросила она, уставившись на крестики вместо собачьих глаз.

Паша думал, Ира разозлится как после четверки за стихотворение.

— Я ни при чем, честно. Он сломался у тебя наверное.

— Ничего подобного! — ответственно заявила Ира. — Просто кто-то не в курсе, что мы в ответе за тех, кого приручили.

Она перевернула игрушку, отстегнула с кофты брошь на булавке и нажала острием в отверстие возле болтика. Паша заглянул в экран: вот он, тот же песик, только поменьше.

— Здорово! А я думал, ты меня прибьешь.

— А кто мне Ытя вернет моего? Ты ведь.

— Я?

— Ага. Вырастишь Ытя каким он был, и отдашь мне. Идет?

Паша вздохнул. Ира хорошо ухаживала за песиком, разве он так сможет? В первый же день угробил.

— Не буду. Я не умею, как ты.

— Давай еще раз покажу. Корми его, играй, лечи. Видишь, какой хороший. Ыть, как прыгает.

Ира, как завороженная, гладила экран пальцем. Паше стало не по себе, и он вздрогнул. Лучше б настоящего пса завела, отличница…

От физры у обоих было освобождение, и уроки для Паши и Иры заканчивались раньше остальных. Как обычно, они вышли вдвоем из школы. Ира на выходе поскользнулась, еле устояла на ногах. Взяла Пашу под руку, и тот покраснел.

Всю дорогу они молчали. Паша думал, как бы ему «признаться в чувствах» – так звучало намного безопаснее, чем «признаться в любви». И почти не обидно, если Ира откажет. Не любовь ведь.

Ира прервала неловкое молчание вздохом. Потом сказала:

— А я сегодня умру.

— Не рано тебе?

— Мама меня убьет. А она не будет спрашивать, рано – не рано. Просто убьет за четверку, я и пикнуть не успею.

— Она у тебя такая строгая?

— Ага. Вчера кричала на меня. И я тоже кричала: «Если хотели идеальную девочку, то лучше бы собаку завели, а не меня». Мне даже страшно стало, когда я дверью хлопнула. А утром мы молчали обе. Но я знаю, что дневник она проверит. Проверит и убьет меня, если снова четверка.

— С-сочувствую, — выжал из себя Паша. Он даже не знал, что еще сказать.

Хотелось ее обнять. Но даже взглянуть на нее Паша боялся. Она шмыгнула носом, наверное сдерживала слезы.

— И Ыть еще умер, как назло…

— Я говорил же, что не специально!

— Да ладно, я верю тебе. Просто… Все как-то одновременно произошло.

— А ты не хотела бы настоящую собаку завести?

— С моими оценками мне только ненастоящая полагается, — усмехнулась Ира. — Мама мне так и сказала. Видел бы ты ее лицо в тот момент.

Она остановилась и мечтательно посмотрела вдаль, словно могла видеть сквозь череду серых панельных домов:

— А вообще, я хочу собаку. Такую как Ыть, только настоящую. Мы бы с ним бегали, представь. Я кидаю мячик, а он прыгает высоко-высоко, — она вскинула руки, — и возвращает обратно

Паша не хотел отставать, но присел, чтобы завязать шнурки на ботинке, – правый как назло постоянно развязывался, – а Ира пошла дальше. Когда Паша поднялся, она стояла уже возле дома под самой крышей. На капюшон ей капала вода. Ира показывала в небо и подпрыгивала со словами: «Ыть! Во-о-от так высоко». Прыгала, улыбалась и повторяла:

— Ыть!

Ира упала.

Паша замер. Сердце забилось быстрее. Он пробрался сквозь мерзлые пучки травы и наклонился к Ире, которая почему-то не двигалась. Из ее головы бил ручеек крови, а рядом лежала разбитая сосулька.

Глаза Иры смотрели вверх удивленно и пристально. Не моргая.

Паша дрожащими пальцами прикоснулся к ее румяным щекам. Приподнял голову – она ощущалась тяжелой и неестественно податливой.

— Ир, ты чего…

Она не ответила.

Голова опустилась на лед. Паша потряс Иру за плечи. Вставай, вставай! Еще секунду назад она улыбалась. Он щипал ее кожу на ладонях, холодных, без варежек. Глаза ее ни разу не моргнули, пока он пытался ее разбудить.

Вокруг столпились люди. Приехала скорая, и Пашу еле оттащили от холодного тела.

Ночью он не мог уснуть. Иру увезли в морг, а ему пришлось тысячу раз объяснять, что произошло: вопросы одни и те же, и слезы, и вздохи, руки к губам, «да как же так», «всего одинадцать лет». Хотелось просто провалиться под землю или оказаться вновь рядом с ней, и не завязывать те глупые шнурки.

В рюкзаке что-то зажужжало. Сквозь слезы, Паша достал тамагочи. Он искал на экранчике Ытя, но его теперь не было.

Вместо него была Ира.

Он сразу понял, что это она. Прическа, шапка, даже поза которую она приняла – всë было пиксельным, но чересчур живым и узнаваемым.

Паша дрожащим пальцем нажал кнопку, и Ира, словно собака, набросилась на миску с кормом. Ползунок сытости пополз вверх.

Затем он вымыл Иру, поиграл с нею, а когда она заснула, даже обрадовался, что ей теперь тепло и спокойно. Тамагочи всегда лежал рядом, чтобы услышать, если что-то пойдет не так. Паша просыпался ночью, кормил Иру, играл и так снова и снова.

Он надеялся, что в один прекрасный день и на него упадет сосулька, что он тоже навсегда спрячется от мира в уютном тамагочи.

По дороге в школу и домой, Паша теперь ходил только под крышами.

И шептал, как мантру, слово «Ыть».

— Это правда было ее последнее слово?

Паша, проходя под очередной крышей, вздрогнул и резко замотал головой, будто хотел отогнать навязчивые мысли. Но голос оказался настоящим:

— Я все жалею о той шутке, — говорил Никита, стыдливо пряча руки в карманах, — про то, как с пробитой головой в школу идти. Страшно как-то стало. Будто стоило раз пошутить, и вот она. Смерть.

Глаза, словно подтаявшие льдинки, увлажнились. Никита превратился в темный силуэт, и Паша старательно заморгал.

Больше всего на свете он ненавидел сдерживать слезы: неприятная щекотка в глазах напоминала о маминых воплях – она терпеть не могла когда ее сын плакал. Говорила, мальчики не должны плакать: отец вот был плаксой, а Паша не должен был вырасти таким как отец.

— Станет легче, когда мы попрощаемся с ней, — чуть постояв, добавил Никита. — Или не станет. Я не знаю.

Он рассказал о завтрашних похоронах, где ему не придется стыдиться своих слез. Где мальчикам разрешено по-настоящему плакать.

Дома Пашу не ждало ничего. Отца не было, а мать работала допоздна.

Ждала только Ира, жалобно просившая кушать.

— Завтра мы тебя похороним, — ласково говорил Паша, поглаживая экран.

Он вгляделся в тамагочи. В груди похолодело, и ему сделалось нехорошо.

— Это правда ты? — шепотом спросил Паша.

Она убрала свои пиксельные руки в боки, как делала всегда:

«А кто мне Ытя вернет моего? Ты ведь».

— Верну, — заговорил Паша. — Обязательно верну.

Нужно только стать посмелее, и унять наконец-то дурацкую дрожь в коленях.

Но даже к похоронам она не прошла.

Паша уставился на венок, стоявший у изголовья гроба. Ждал, пока его унесут к яме, пока засыпят землей. Слушал, как рыдает ее мать, Тамара Львовна, а сам плакать не мог – будто все слезы уже давно выплаканы.

Мать вдруг замолчала, и закрыла собой гроб ото всех, словно не хотела, чтобы кто-то видел дочь мертвой. Паша заглянул краем глаза, и ему даже показалось, что Ира жива. Сейчас встанет и спросит, как поживает…

— Ыть.

Паша нащупал в кармане тамагочи.

«Бросить его в гроб?», мелькнуло в голове. Но зачем хоронить живую Иру рядом с мертвой? Нет, никто о ней не узнает.

Никто не заслуживает знать.

Тамара Львовна как-то странно посмотрела на Пашу, будто пыталась вспомнить его лицо. Запах перегара замаячил перед носом, заставил желудок сжаться в комок. Предчувствие чего-то ужасного окатило с ног до головы: он вспомнил гостиную, вечно заваленную бутылками, безразличные и пьяные окрики матери, и то, как его злило, что дом вовсе не дом. Пальцы сами собой вжались в ладони, заболела челюсть.

И тут же стало неудобно, что он без спроса заглядывает к Ире.

— Она как живая, — виновато произнес Паша.

Мать промолчала.

— Я… был с ней рядом, когда она умерла.

Тамара Львовна зажмурилась. Постояла немного, медленно выдохнула:

— Тебя ведь Паша зовут? Ира рассказывала о тебе. Хотела на Новый год позвать, — лицо ее будто посерело. — А я не разрешила.

Паша закашлялся от неожиданности, спросил «почему», а она выпалила:

— Потому что ты мне не нравишься! И мать твоя алкоголичка не нравится!

В горле засел ком, и Пашу затошнило.

— Никит, кто его сюда пустил?

На плечо опустилась тяжелая рука.

— Не нужен он тут! — рявкнула Тамара Львовна. — Зачем кого попало на похороны звать. Давайте всех бомжей с улицы позовем!

— Я не «кто попало», — беспомощно начал Паша, — я…

Но он не успел ничего договорить. Мать зарыдала, закрыла руками лицо и припала к гробу. Никита взял Пашу под руку и повел его к выходу.

— Ты чего, Никит?

Ноги у Паши подкосились, он и не думал, что Тамара Львовна может так на него сорваться.

— Сейчас не лучшее время, Паш. Тебе лучше уйти.

— Да я же просто попрощаться хотел как все.

— Ей сейчас очень плохо, пойми.

Тамагочи будто прожигал карман, и Паша, под пристальными взглядами гостей, не выдержал.

Вырвался из хватки Никиты и побежал обратно к гробу, оттолкнул Тамару Львовну и увидел на лице Иры легкий румянец, как тогда, в снегу под крышей.

Паша ощупал лицо Иры. Почувствовал, как Тамара Львовна надрывает его рукав, и ударил ее локтем в лицо. Послышался хруст.

Стало тихо, будто весь мир в один миг застыл. А потом реальность вернулась и оглушила.

— Что он творит?

— Кровь, господи, сколько крови! У кого есть салфетки?

— Сделайте что-нибудь! Вы чего все стоите?

— Паша, остановись!

Но Паша не слушал. На белой блузке Иры сверкнула брошка на булавке. Паша отцепил ее и утопил в отверстие на шее.

Ыть!

Когда взгляд Паши встретился с ее глазами, удивленными и живыми, сердце сжалось. Живая! Ира моргнула, и Паша чуть не разрыдался: вместо зрачков и радужки у нее загорелись черные крестики.

Толпа вокруг онемела. Никому не было дела до разбитого носа матери. Да и сама она будто забыла о боли.

Черные ресницы Иры ритмично закрывались и открывались, было в этом что-то неживое, как у куклы, которую переворачиваешь, и она говорит «мама».

Ира села в гробу, маленькая и испуганная. Как щеночек у миски.

Как собака, она высунула язык, спрыгнула на пол и забегала, перебирая четырьмя конечностями. Тамара Львовна открыла рот, из ее носа еще бежала кровь. Она медленно опустилась на колени.

Ира подбежала к матери, поставила передние конечности на плечи и стала облизывать ее щеки, лоб, глаза. Еще немного, и у Иры вырастет хвост, и она радостно замашет им, а потом сделает «лежать», «крутись», «сидеть».

Но она начала прыгать. Отбежала от матери, кружилась, показывала свои бочкá, «смотрите, какая я теперь идеальная».

Вместо глаз у Иры теперь зияли черные крестики.

Кто-то в толпе начал истошно рыдать.

А Паша смеялся и плакал, приговаривая:

— Ыть, как прыгает!

***

Группы авторов:
https://vk.ru/saturnbook
https://vk.ru/anjelikatesla