Эпизод "Ледяного похода"⁠⁠

Добровольческая армия из слободы вышла после обеда. Двенадцать вёрст до Плоской — первой кубанской станицы — прошли легко. Там и заночевали. Станица маленькая, небогатая, но станичники встретили Добровольческую армию приветливо и даже накормили, а денег, к удивлению интендантов, не взяли.
Тулупов, Петровский и другие остановились на ночлег у иногороднего. Хозяин накормил юнкеров, скудно, но накормил.
— Стрельба слышалась у Лежанки. Чего стреляли?
— Не пропускали нас.
— И чего?
— Пропустили.
— Много побили-то?
— Не знаю. Должно быть, много.
Хозяин сочувственно покачал головой. Сочувствовал он явно не добровольцам.

— За что же такая напасть на Россию? За что ж так сцепились-то друг с другом?
— Как за что? Большевики разогнали Учредительное собрание, захватили власть.
— Так за что вы, ребятки, воюете?
— Так за Учредительное собрание. Оно даст русским людям свободу и спокойную трудовую жизнь.
Хозяин смотрит недоверчиво.
— Вы люди молодые, да, видно, учёные. Может оно и так, конечно.
— А что не так? Вам-то, уважаемый, что надо?
— Чтобы рабочему человеку была свобода, жизнь настоящая, а главное — земля.
— Так Учредительное собрание всё это и даст!
— Не даст, там одни богатеи будут.
— Так вы же выбирать будете!
— Знамо дело, что мы. А только там будут те, у кого капиталы имеются. Нашего брата, бедняка, они туда не пустят.
— Да как же так может быть?
— Может, не может, а выйдет так. Учредительное собрание землю не даст.
— Да почему?! А большевики дадут?
— Дадут.
— Да почему же?
— Так не своё — не жалко.

К Добровольческой армии стали присоединяться вооружённые казаки. Идти стало веселей, армия на подъёме.
— Эй, корниловцы! — кричит князь Чичуа. — Что приуныли? А ну песню запевай!
И запел красивым бархатным голосом на грузинский манер:

Смело, корниловцы, в ногу
С нами Корнилов идёт!

— Лонгин, мы же не в Тифлисе.
— До Тифлиса тут рукой подать! Там за горами. Ближе, чем до Москвы. А я на М́аскве год учился в Александровском училище. Я м́асквич!
— Именно м́асквич?
— Именно «м́а», дорогой, именно «м́а».
Весело шли.
Высший командный состав Добровольческой армии наконец-то весь сел на коней, включая адъютантов и ординарцев.
За станицей Весёлой Добровольческой армии предстояло форсировать железную дорогу на участке Тихорецкая – Сосыка. Оба городка заняты большими силами красногвардейцев, а по дороге курсируют два бронепоезда.
Штаб Корнилова решил обмануть противника. Ясно, что у красных в каждой станице, в каждом хуторе есть свои глаза и уши. Поэтому решили идти ночью, скрытно, сначала по направлению к станице Павловской, а потом круто свернуть на юг.
Добровольческая армия, пройдя двенадцать вёрст от Весёлый, внезапно остановилась на днёвку. Всем стало понятно: опять ночной бросок.
Первые выступили в восемь часов, как только чуть стемнело. Разговоры, песни, курение были категорически запрещены. От запрета на курение, курить хотелось особенно сильно, было очень холодно и хотелось спать, а курить нельзя. Арьергард, состоящий из Партизанского полка Африкана Богаевского, тронулся в десять часов, сразу же за обозом.
В хуторе Упорный армия свернула на юг.

В станице Павловской красный командир Дмитрий Скрыба изучал карту. Ему донесли, что кадеты двигаются сюда, к нему.
— Ну, пущай идут, — стучал он карандашом по карте.
Ему тридцать лет, он шахтёр из Александровск-Грушевского, на фронте дослужился до унтер-офицера. И вот в декабре прошлого года он организовал свой, пролетарский, шахтёрский отряд. Отряд воевал под Ростовом, разросся до полка, и вот судьба забросила его на Кубань. Рядовые бойцы в своём командире души не чаяли. Свой был командир, понимал душу солдат. Главное, что он был удачлив и заботлив, разжиться давал на казаках, понимал нужду своих подчинённых, но дисциплину держал строго, у него не забалуешь.
— Стало быть, гуторите, сюда идут. Что ж, гостей принято встречать. Хлебом и солью.
Сведения о Добровольческой армии к нему стекались отовсюду, и не доверять им он не мог.
— Что ж, — сказал он, — вот тут поставим заслон. Тут в балке поставим твой и твой отряд, а в этой — ваши. Окружим и покончим с кадетами раз и навсегда. Подпустить поближе и открыть плотный пулемётный огонь.
С боеприпасами красные не бедствовали, могли себе позволить.

Богаевский ехал впереди своего полка, прислушиваясь к звукам, которые должны были раздаваться перед полком. Но впереди стояла мёртвая тишина.
— Обоз что-то слишком тихо идёт, — выразил он своё недоумение, ни к кому не обращаясь.
— У Эльснера не забалуешь, — сказал ординарец и сладко зевнул.
— Даже колёсам скрипеть запретил? Ну-ка давай вперёд, проверь.
Ординарец неохотно поскакал вперёд, вскоре вернулся растерянным:
— Юнкеров догнал. Обоза нет.
Богаевский выругался, приказал полку остановиться и послал ординарца искать обоз.
— Очень вовремя, — ворчал Зимин, — холод собачий. На ходу хоть чуть-чуть теплей.
— Так в чём дело? — сказал Богаевский. — Собирайтесь в кучу. И те, кто с краю, пусть пробирается в центр. И согреетесь, и время быстрей пройдёт. Только тихо! Ради Бога, тихо!
Так и сделали. Крайние лезли в середину, толкались, и действительно стало теплей, жаль только, что смеяться нельзя.
Обоз нашёлся в трёх верстах от Упорного. Тут уж пришла очередь ругаться Эльснера: ещё чуть-чуть, и пришли бы к красным.
В обозе вообще ругались страшно! Ругались все, сказывалась всеобщая усталость и неопределённость. Ругались почтенные господа и матери семейства, никого и ничего не стесняясь. Мат слетал с грубых мужских губ и с нежных уст барышень. Нежные девичьи губы иногда выдавали такие тирады, что видавшие виды казаки удивлённо оборачивались. Но сейчас поступил строгий запрет на разговоры, и обозники ругались про себя, разворачивая обоз, понимая, что от соблюдения ими тишины зависит их жизнь.

Полк Скрыбы так ничего и не дождался, зря только промёрз всю ночь. Бойцы были очень недовольны.

Пропустив обоз мимо себя, Партизанский полк двинулся дальше. А Корниловский полк в это время уже входил на станцию Новолеушковскую.
Сапёрная рота Немечека подорвала рельсы с юга и севера от станции.
Добровольческая армия спешно пересекала железную дорогу. С юга подошёл бронепоезд красных и стал расстреливать колонну. Расстояние было слишком большим и снаряды не долетали до цели и лишь вызывали злорадную улыбку у походников.
Подошла батарея подполковника Миончинского, развернулась, открыла огонь по неприятельскому бронепоезду. За батареей на рысях железнодорожное полотно пересекал обоз. Бронепоезд не выдержал обстрела добровольческой батареи, обиженно прогудев и выпустив в ночное небо пару снарядов, скрылся за поворотом.
Последним железную дорогу пересёк Партизанский полк Богаевского. На этот раз всё обошлось без жертв.
— Прошли вёрст шестьдесят, а усталости не чувствуется.
— Когда опасность кругом — не почувствуешь. Погоди немного, придём вот в станицу …

В десяти верстах от станции расположена станица Старолеушковская. Там решили устроить днёвку. Усталость навалилась разом – спали день и ещё ночь крепким беспробудным сном.
Впрочем, молодёжь восстанавливается быстро. Князь Чичуа поднялся с соломы, что была постелена на полу хаты. Шлёпая босыми ногами, набросив на плечи шинель, вошёл в другую половину хаты. У окна на лавке возле печи сидели сёстры Варя и Таня, сёстры милосердия по должности и подруги по жизни.

— С добрым утром, барышни, — сказал Лонгин Чичуа, под чёрными усами сверкнули белоснежные зубы. — Завтракать будем?
— Вечер на дворе, — смеётся Варя, глядя на босоногого князя.
— Может быть, Варенька, ещё и число скажешь?
— У нас 28 февраля, последний день зимы 1918 года.
— У нас? — уточнил Чичуа. — А не у нас?
— В Европе и у большевиков — 13 марта.
— Ага. Завтрак мы пропустили, и обед — тоже. Тогда — ужинать. Мать, — князь повернулся к старухе, хозяйке хаты, — сообрази чего-нибудь.
— Ой, хлопец, ей-Богу, ничого нема, — прошамкала она беззубым ртом, — самим исти ничого.
Просыпаются офицеры второй роты Корниловского полка, зевают. Посыпались беззлобные шутки.

— Лонгин, а ты кашу из топора сварить сможешь?
— Откуда? Он же не солдат, а штабс-капитан.
— Мы тут все солдаты.
— В Тифлисской губернии о такой сказке и не слышали, — подначивает сестра милосердия.
— Зачем так говоришь, Танечка? — с притворной обидой в голосе, подняв правую руку, говорит князь. — В Тифлисской губернии всё слышали! Всё могут!
— И кашу из топора? — улыбается Варя.
— Нет, Варенька, из топора не можем, но очень близко.
С этими словами князь достал золотые карманные часы на цепочке, отстегнул их, подержал в руке, открыл крышку, посмотрел на циферблат, закрыл и, вздохнув, сказал:

— Вот из этого можем. Настоящий «Брегет».
Чичуа вложил часы в морщинистую руку хозяйки и проникновенно глядя своими карими очами в глаза хозяйки сказал:
— Поищи, мать, еды какой-никакой. Что-то поесть, да? Не может, чтобы ничего нет.
— Я у сусидив поспрошаю, — с готовностью сказала хозяйка, пряча часы в складках тёмно-синей в горох юбки.
— Спроси, мать, спроси.
После ужина у хозяйки в хате нашёлся граммофон. Поставили пластинку, граммофон захрипел «Дунайские волны». Офицеры все босые — чтобы ноги отдыхали — наперебой приглашали Таню и Варю на вальс.

— Варенька, вы так похожи на мою Мэри!
— А где она?
— В Тифлисе.
— Вы её любите, князь?
— Больше жизни! Мы с ней с детства обручены. Вот война кончится — поженимся.
— Я ей завидую, Лонгин. Ей такой прекрасный князь достался.
— Зачем, Варенька? Не надо завидовать. И у вас будет свой князь.

Первый весенний день. В синем небе яркое солнце. После полудня Добровольческая армия приблизилась к станице Березанской и версты за две была обстреляна из окопов, расположенных на широком плоском холме.
Армия остановилась. Развернули артиллерию, вперёд пошли Корниловский и Офицерский полки. В долине виднеются хаты станицы. Корниловский полк уклонился влево, идёт по вспаханному полю густыми цепями, по зелёным росткам. Над головами засвистели пули, полк залёг. В рядах красных виднеются черкески кубанских казаков. Справа началась беспорядочная стрельба. Это Офицерский полк начал атаку. За ним и Корниловский полк поднялся в атаку и пошёл, оставляя за собой тела убитых и раненых, и склонившихся над ними сестёр милосердия.
Красные не выдержали, бегут.

Князь Чичуа лежит на спине, среди зелёных всходов, левая рука откинута в сторону, в правой руке винтовка, чёрные усы на бледном лице. Над ним склонилась Дина Дюбуа, сестра милосердия. Она сразу определила, что князь мёртв, но крови не было. Потом определила: пуля вошла под правую подмышку и пробила сердце. Князь, по-видимому, поднимался в атаку, поднял руку с винтовкой, тут его пуля и настигла. Вокруг стрельба, лавой в станицу врывается конница. А князь лежит безучастный ко всему. Вчера только танцевал вальс с барышнями, и вот всё! — жизнь кончилась. Дюбуа всхлипнула. Рядом застонал раненный. Подошла. Прапорщик Корниловского полка Борис Брискорн, ранение в живот.
— Дина, Дина.
— Сейчас перевяжу тебя, Боренька, потерпи.
Ранение в живот в условиях кочующей армии смертельное, прапорщик умрёт, скорее всего, от перитонита дня через два-три. Дина вздохнула. Гражданская война! Там лежит Чичуа, здесь умирает Брискорн, между ними мечется Дюбуа, а удирают от Корниловского ударного полка какие-нибудь Кузнецов с Коваленко. Это всё один великий народ — русские! И примирение невозможно: классовая вражда.
А там за горами в уютном домике в Тифлисе кольнуло сердце семнадцатилетней княжне Марии Иосалиани. «Господи, — подумала она, — только не Лонгин. Пресвятая Дева, помоги! Господи, спаси и помилуй». Но беспокойство о женихе не покидало её и погнало, в конце концов, в Ростов. Это было в августе, где от Тани и Вари она узнала, что жених её, князь Лонгин Чичуа, погиб в первый день весны.

Ссылка на книгу: https://www.litres.ru/63551448/