Трубы горят⁠⁠

— Слыхал? Толик-то наш, Косой, на прошлой неделе под лёд провалился, — говорит Вера.

Мы с ней стоим на старых, почерневших от сырости мостках и смотрим на Синецкое озеро. Ноябрь в этом году выдался на редкость злющий, но без снега. Вода буквально за две ночи прихватилась маслянистой коркой, цветом похожей на старый рентгеновский снимок.

— Сети, что ли, полез ставить? — спрашиваю я, хотя ответ и так очевиден.

— А то что же. Не в библиотеку же он попёрся, — Вера глубже засовывает руки в карманы своего необъятного пуховика. — Ждать не стал, пока хорошо наморозит. Полез на тонкий лёд. Ну и бултыхнулся.

— Пьяный поди был?

— Обижаешь. С тех пор как корову продал его трезвым никто не видел. Менты сам понимаешь, ничего делать не станут. Нет тела — нет дела.

Она кивает куда-то в сторону камышей, вмёрзших в береговую кромку, как пучки ржавой проволоки.

— Так тело не вытащили что ли?

— Куда там. Его же сразу под корку затянуло и течением отнесло в топляк. Теперь до самой весны. Вылезет с приходом тепла, как подснежник. Вот сюрприз будет вашим московским туристам, когда они на своих надувных лодках кататься начнут.

Я неприятно морщусь. Представляю, что станет с телом после полугода нахождения в ледяной воде. Как бывший хирург, я слишком много знаю о мацерации тканей.

— Жаль дурака, — говорю я. — Шибутной был и свинья редкостная, но хоть не скучно с ним было. Как начнёт заливать про то, как в армии генералу дачу строил — заслушаешься.

— Свинья — не то слово, — фыркает Вера. — Всех туристов в страхе держал, обворовывал. Да и своих не жалел. Мог ведь подождать до Николы Зимнего, лёд бы в ладонь толщиной наморозило. Но у Толика ж вечно трубы горят, какое там терпение... Ладно, Борисыч, у меня сейчас задница к доскам примёрзнет. Пошли в избу. Ты, помнится, хвастался, что у тебя какой-то там французский коньяк припрятан. Который тебе завотделением при выходе на пенсию подарил.

— «Мартель»? — я усмехаюсь. — Вера, эта бутылка стоит дороже твоего драндулета. Думаешь, я вот так вот стану поить им местную спекулянтку?

— Если хочешь зимой свежиньким хлебушком полакомиться, а не чёрствые сухари грызть — станешь как миленький, — ставит ликбез она и разворачивается к берегу. — Я на машине по дороге объеду, а ты давай тропинкой, через овраг. Шевели поршнями, доктор.

Её «Нива» с гнилым днищем с рёвом срывается с места, оставляя в морозном воздухе чёрный шлейф копоти. Я остаюсь на мостках один.

Как тут тихо и спокойно. Именно ради этого спокойствия я и бросил всё. После года, проведённого в онкоцентре — только уже не за операционным столом, а у кровати собственной жены, — мне казалось, что внутри меня что-то умерло вместе с ней.

Резкий глухой удар.

Я вздрагиваю так, что очки сползают на кончик носа. Странный звук, тяжёлый, будто кто-то со всей дури всадил колун в промёрзшую чурку. Только раздался он не со стороны леса, а снизу. Прямо из-под моих резиновых сапог.

Тук.

Доски под ногами коротко вибрируют. Я опускаюсь на четвереньки, не обращая внимания на колючий иней, и свешиваю голову за край настила. Подо мной — чёрное, мутное стекло льда. По нему ветром гонит сухую ледяную крупку. И больше никого нет. Рыбина крупная, что ли, сонная от холода, об сваю треснулась? Или бобёр?

Жду так ещё минуту. Тихо. Только камыш шуршит, как сухая бумага. Матернувшись шёпотом, я поднимаюсь, отряхиваю колени и бреду вверх по косогору к своему дому, где уже топится печь и ждёт проклятый французский коньяк.

***

— И вот за эту настойку на клопах в Москве такие деньжищи платят? — Вера кривится, разглядывая на свету гранёный стакан, на два пальца заполненный янтарной жидкостью. — Как самогон на дубовых корках, ей-богу. Только мягче.

— Ты просто ничего не понимаешь в буржуазном разложении, — я отпиваю глоток, чувствуя, как тепло медленно расползается по пищеводу, глуша привычную сосущую под ложечкой тоску. — На халяву, Верочка, и уксус сладкий. За пенсию!

— Ну, чтоб не последняя, — мы чокаемся.

Сидим на застеклённой веранде. Здесь прохладно, но я кинул на старые плетёные кресла ватные телогрейки. Вера курит вонючую «Приму», стряхивая пепел в консервную банку из-под кильки.

— Не верится прям, что ты насовсем сюда перебрался, — говорит она, глядя в окно, за которым стремительно темнеет. — Всё лето ведь один прожил, я думала — к октябрю взвоешь и обратно в город сбежишь.

— Не к кому мне бежать, Вера.

Она замолкает, виновато отводя глаза.

— Прости, Борисыч. Я ж без задней мысли. Тяжко Катюша уходила, царствие ей небесное.

Я молча киваю и делаю большой глоток. Говорить о Кате я не могу — грудь сразу перехватывает спазмом, как у астматика. Самое страшное для врача — видеть, как человек с которым ты прожил большую часть сознательной жизни, которого ты знаешь до последней клеточки, превращается в иссохшее, пахнущее лекарствами и распадом тело, а ты со всеми своими дипломами можешь только колоть морфин и менять пелёнки.

— Квартиру-то в Москве за сколько толкнул? — Вера грубо, но спасительно меняет тему.

— Хватит, чтобы до конца дней любоваться этим озером и не работать.

— И с ума тут сойдёшь от безделья. Ты ж трудоголик. Помню, вы как Катей не приедете — она в грядках ковыряется, а ты всё с ноутбуком да с историями болезней на крыльце ковыряешься, глаза красные, как у кролика. Она мне жаловалась всегда: мол, сгорит мой Илья на работе, до инфаркта себя доведёт, вдовой меня оставит.

— Ошиблась она в прогнозах, — грустно отвечаю я.

Мы замолкаем. В печке за стеной уютно стреляет берёзовое полено.

— Зимой тут лихо, Борисыч, — вздыхает Вера. — Дорогу заметает так, что автолавка в лучшем случае, раз в две недели пробивается. Участковый и тот до весны носа не кажет.

— У меня генератор есть, солярки четыре бочки и дров под навесом на три зимы вперёд. Прорвёмся. К тому же твой магазин не так далеко, на лыжах добегу, если уж совсем прижмёт.

На столе противно дребезжит её старый кнопочный телефон. Вера прищуривается, читая эсэмэску.

— Ладно, засиделась я. Зойка пишет, магазин закрывает уже. Ни одной живой души с обеда не было. Только зря обогреватель гоняем.

— А для кого вы вообще его постоянно открытым держите? Туристы разъехались, лодочная станция в это время года не работает.

— Вот сразу видно — москвич, — беззлобно ворчит она, поднимаясь и кряхтя. — Думаешь, если вы городские разъехались, так мы тут в спячку впадаем, как медведи? В Заречье и старики живут, и на лесопилке мужики в две смены пашут, с трассы дальнобойщики нет-нет да за сигаретами сворачивают. Жизнь идёт своим чередом, Борисыч. Это у тебя тут, на отшибе, самый край света.

— Всё, молчу. Без твоего сельпо я бы давно с голодухи пух. Где я ещё просроченные пряники найду?

— Я тебе дам — просроченные! Свежак, вчера с хлебозавода партию привезли... Ох, надо бежать, мне ещё печку топить да кобеля кормить. Ты сам-то ужинать чем будешь?

— Картошки нажарю с лосятиной. Мне Толик по осени кусок задней ноги притащил, за то, что я ему палец заштопал, который он при разделке туши резанул.

— Браконьер он был от Бога, это да, — Вера берёт свой стакан, одним махом допивает остатки коньяка, словно водку, и занюхивает рукавом. — Ну, помянем раба Божьего Анатолия. Чтоб ему на том свете черти в котле не сильно смолу кипятили.

— Помянем, — я тоже осушаю стакан.

Проводив её до машины, я ещё долго стою на крыльце, слушая, как в лесу постепенно затихает тарахтение «Нивы». Наливаю себе ещё немного коньяка прямо на веранде. Подношу стакан к губам и замираю.

Снизу, со стороны воды, снова доносится этот звук.

Тук. Тук. Тук.

Гулко, размеренно. Будто кто-то бьёт пудовой кувалдой в ледяной потолок.

— Иди ты к чёрту, — говорю я в пустоту. Ноги от коньяка стали ватными, а на спине почему-то выступил холодный пот. — Мне в этом году хватило чертовщины.

Я забираю бутылку, захожу в дом и запираю дверь на тяжёлый кованый засов.

***

Утром я просыпаюсь поздно. Голова тяжёлая, во рту привкус старой меди. Сварив себе в турке крепчайший кофе, я накидываю тулуп, беру пачку сигарет и спускаюсь к озеру.

Солнце сегодня слепит до рези в глазах. Свет отражается от чёрного льда так ярко, что ловишь зайчиков, словно смотришь на электросварку. Я стою на краю мостков, грею руки о кружку и думаю о Толике. Ведь он тут вырос, каждую травинку знал. Как можно было так глупо вляпаться? Впрочем, палёнка по сто рублей за пол-литру убивает любые инстинкты самосохранения.

Я ставлю кружку на столбик, достаю сигарету и лезу в карман за зажигалкой. Серебряная «Зиппо» с полустёртой гравировкой — подарок Кати на нашу десятую годовщину. Единственная напоминающая о ней вещь, которую я не убрал в самый дальний ящик, а таскаю с собой.

Пальцы на морозе плохо слушаются. Крышка щёлкает и зажигалка вдруг выскальзывает из онемевшей от холода ладони.

— Твою ж ты мать! — выдыхаю я.

Она ударяется о доску, подпрыгивает и с тихим звоном проваливается прямо в широкую щель настила. Я бросаюсь на колени, но поздно. Серебряный прямоугольник падает на лёд в метре подо мной, скользит и замирает в небольшой кучке намётанного ветром снега.

Ложусь животом на гнилые доски, просовываю руку между поперечинами. Пальцы не достают буквально сантиметров десять. Тулуп задирается, ледяной ветер тут же кусает за голую поясницу.

— Да чтоб тебя... — я поднимаюсь на четвереньки, оглядываясь в поисках какой-нибудь палки, чтобы хотя бы подвинуть зажигалку ближе к берегу, где помельче.

Внизу что-то скребётся. Звук такой, будто по стеклу проводят ногтем.

Я снова свешиваю голову вниз. Вглядываюсь в чёрную толщу под тем местом, где лежит моя «Зиппо».

И вижу лицо!

Оно прижато к нижней кромке льда. Раздутое, сизо-фиолетовое, похожее на забытый в воде пельмень. Кожа на щеках пошла волдырями, верхняя губа объедена мальком, обнажая жёлтые кривые зубы. Но я узнаю эти мутные, словно затянутые катарактой глаза и вязаную шапку с надписью «RUSSIA».

Прямо сейчас на меня смотрит Толик. А потом его разбухшая рука в облезлой строительной перчатке медленно шевелится в тёмной воде. Он машет мне. И улыбается.

Губы его шевелятся. Сквозь толщу льда пробивается глухой, булькающий, но совершенно отчётливый голос:

— Слышь, Борисыч... Мне бы пивка.

Меня отбрасывает назад так, что я едва не слетаю с мостков в камыши. Сердце колотится где-то в районе кадыка, перед глазами плывут чёрные мушки.

Галлюцинация. Обычный алкогольный делирий на фоне затяжной депрессии и приёма снотворных. Я же врач, я знаю о таких вещах. Сознание достраивает образы из чувства вины или скрытого стресса. Никто мне не машет. Это просто тень от коряги.

Я пячусь по мосткам, не сводя глаз с щели, потом разворачиваюсь и почти бегом, задыхаясь от морозного воздуха, карабкаюсь вверх по тропинке. К чёрту зажигалку. Потом достану. Когда солнце зайдёт и вместе с ним исчезнут эти проклятые блики на воде.

***

В магазине беру с витрины коробок спичек и самую дешёвую пластиковую зажигалку. Руки всё ещё мелко дрожат.

— Ты чего бледный такой, как из-под капельницы? — из-за прилавка, поверх которого нагромоздили пирамиды тушёнки и пакеты с пряниками, показалась подозрительно щурящаяся Вера. — Коньячок палёный оказался?

— Просто не выспался, — бурчу я, протягивая мелочь. — У тебя кофе растворимый есть? Плесни в стаканчик, а то внутри всё трясётся. И беляш дай. Только не вчерашний, которым убить можно.

— Ишь ты, барин какой. Вчерашние я уже собакам скормила, эти Зойка час назад нажарила, — она ставит передо мной пластиковый стаканчик с бурой бурдой и жирный беляш на серой бумажной салфетке. — Картишки раскинем? Зойка в район за товаром уехала, я тут до вечера одна куковать буду. Тоска зелёная.

— Давай, — соглашаюсь я. Возвращаться сейчас одному в пустой дом, к озеру, мне совсем не хочется. — В дурака подкидного?

— А то в преферанс, — усмехается она и лезет под прилавок за замусоленной колодой. — Куда ж эта корова карты засунула... Погоди, я в подсобке гляну.

Она скрывается за занавеской из пластиковых бус. Я делаю глоток обжигающего, приторно-сладкого кофе, закрываю глаза, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и в этот момент входная дверь слетает с крючка.

Жестяной колокольчик над косяком истошно брякает. В магазин вваливается девчонка лет двадцати пяти в ярко-розовом пуховике и белых уггах, перемазанных глиной. Лицо у неё цвета мела, глаза бешеные.

— Там... там человек! — визжит она, хватая ртом воздух. — Под водой! То есть подо льдом!

Стаканчик в моей руке сминается, горячий кофе плещет на пальцы, но я даже не чувствую боли.

— Тихо, тихо, успокойтесь, — говорю я, на ходу переключаясь на профессиональный врачебный тон, хотя у самого внутри всё, как и у этой девчонки, трепещет от волнения. — Где именно?

— У старого парома! — она трясёт руками. — Я на машине ехала, навигатор сбился, я свернула к воде развернуться... Смотрю — красиво так, лёд прозрачный. Вышла сфоткать для сторис, подошла к краю, а там внизу мужик! Живой! Он на меня смотрит и рукой машет! И губами шевелит!

— Машет?.. — эхом повторяю я, и перед глазами снова возникает синее, изъеденное рыбой лицо Толика.

— Какого хрена вы тут орёте? — из подсобки выскакивает Вера.

— Вера, там у парома человек под лёд провалился, — говорю я одеревеневшим языком.

— Блядь! — Вера мгновенно меняется в лице, ныряет обратно за занавеску и через секунду выскакивает с тяжёлой железной пешнёй наперевес. — Борисыч, звони участковому и в МЧС! А ты, стрекоза, бегом показывай где!

Дверь хлопает. Я достаю телефон. Непослушные пальцы не попадают по сенсорному экрану. Если его видела и она — значит, я не сошёл с ума. Но от этой мысли мне становится только страшнее. Потому что от парома до моих мостков — три километра по прямой. Течения такой силы в стоячем озере нет.

Мёртвые не плавают со скоростью моторной лодки.

***

Вскоре у старого паромного причала сиротливо мигает синей люстрой только УАЗик нашего участкового, капитана Снегирёва, которого все зовут просто Пашей. МЧСники из райцентра ехать отказались — мол, лёд тонкий, спецтехники нет, вызывайте водолазов из области, если труп всплывёт.

Девчонка в розовом пуховике сидит на пассажирском сиденье УАЗика, укутанная в ментовской бушлат, и икает от плача. Паша, грузный мужик с вечно усталым лицом, стоит рядом с блокнотом. Мы с Верой мнёмся чуть поодаль.

— Ну и как он выглядел-то, гражданочка? — монотонно бубнит Паша. — Описать можете?

— Си-синий весь... — всхлипывает она. — Страшный такой. В куртке защитной, ну, как рыбаки носят. И в шапке этой, с триколором... И усы у него.

— У нас в районе усы у каждого второго, — вздыхает участковый. — Какие усы? Как у Будённого? Или щетина просто?

— Да не знаю я какие усы! — взрывается девчонка. — Обычные! И штаны на нём ватные, с прорехой на колене, оттуда вата серая торчала!

— Толик это, — тихо говорю я Вере. — Точно его ватники, он в них ко мне за картошкой приходил.

Участковый отрывается от блокнота и смотрит на меня цепким взглядом, а потом на Веру.

— А ты откуда знаешь, Борисыч, в каких штанах Косой утонул? — вполголоса спрашивает Вера, поворачиваясь ко мне. — Я ж тебе вчера вроде не говорила, в чём он был.

Я осекаюсь.

— Ну... он же всегда в них таскался. Осенью и зимой. Разве нет?

Вера буравит меня тяжёлым взглядом.

— Ты мне ничего сказать не хочешь, доктор?

— Хочу сказать, что я замёрз как собака и пойду в магазин допивать твой омерзительный кофе, — бросаю я и быстро шагаю прочь от воды, спиной чувствуя, как Вера идёт следом, тяжело ступая по мёрзлой глине.

В магазине она сразу берёт меня за грудки. Ну, почти — просто загораживает проход к прилавку своей мощной фигурой.

— Выкладывай, Борисыч. Мы с тобой не первый год знакомы. Я ж вижу, тебя колотит всего, как паралитика.

Я молчу, глупо уставившись на банку с маринованными огурцами. Год назад, когда умерла Катя, мне прощали любые странности. Но сейчас, если я скажу, что видел на дне разложившегося утопленника, который со мной здоровался, Вера тут же вызовет санитаров из областной психиатрички.

— Вера, ты мне веришь? — тихо спрашиваю я. — Вот если отбросить всё, что со мной за этот год случилось. Считаешь меня вменяемым?

— Не тяни кота за все подробности, Илья! — рявкает она. — Говори!

Дверь открывается, и снова звякает колокольчик. На пороге стоит Паша-участковый.

— Фух, ну и дубак, — он снимает форменную шапку, приглаживает редкие волосы на голове. — Здорово ещё раз, Вера. Илья Борисович, моё почтение. Значит, перебрались к нам на ПМЖ? Слышал, слышал.

— Вроде того, — киваю я. — Что там у парома? Нашли кого?

— Да ни хрена там нет, — Паша машет рукой. — Лёд прозрачный, как слеза младенца, до самого дна просматривается, там мелководье, метр с кепкой. Думаю, девка эта просто труп Толика увидела. Его, видать, подводным ключом к берегу прибило, а потом обратно на глубину утянуло.

— Погоди, Паша, — хмурится Вера. — Так она же орала, что он живой! Руками махал!

Участковый с издёвкой усмехается.

— Да мало ли чего эти городские напридумывают. У неё в машине от сливстульки электронной надымлено так, что хоть топор вешай, поди знай, чего она туда намешала. Солей своих накурятся, а потом им покойники мерещатся. Знаешь, что она мне под конец выдала? Что мужик этот из-подо льда с ней разговаривал!

Мне вдруг становится очень трудно дышать.

— И что же он... просил? — спрашиваю я. — Вытащить его?

— Какое там! — Паша хохочет, обнажая золотую коронку. — Она божится, что он стучал кулаком в лёд и орал: «Слышь, коза, сгоняй за пивом, трубы горят!». Представляете? Приплыли, называется.

Он смотрит на нас с Верой, ожидая, что мы тоже посмеёмся. Но мы молчим. Улыбка медленно сползает с лица участкового, взгляд его становится колючим, внимательным.

— Чудно, правда? — уже совсем по иному, тихим голосом спрашивает он. — Вер, плесни-ка кипяточку, я свой пакетик заварю. И поеду рапорт писать, а то мне ещё девку эту до трассы провожать, пока она с перепугу в кювет не улетела.

Когда УАЗик и розовый «Солярис» наконец уезжают, я поворачиваюсь к Вере.

— Игры отменяются, Вера. Пойду я домой. Посплю.

— Ты мне так и не сказал... — снова начинает она.

— Потом, — обрываю я её и выхожу на мороз.

***

Дома я первым делом подбрасываю дров в печь. Сажусь на диван, кутаюсь в старый клетчатый плед, до сих про пахнущий Катиными духами — запах почти выветрился, осталась только слабая горьковатая нотка на самом краю восприятия.

Я закрываю глаза. Логики в этом нет никакой. Одиночное помешательство возможно. Но массовый психоз у меня и случайной девчонки с трассы, которые независимо друг от друга услышали от трупа одну и ту же фразу про пивко? Это уже за гранью психиатрии.

И тут я вспоминаю про Катину зажигалку. Она всё ещё лежит там, на чёрном льду, под моими мостками. Если я оставлю её там, сегодня ночью ударит настоящий мороз, пойдёт снег, и её намертво вморозит в лёд до самой весны. А весной её унесёт в тину. Я не могу её потерять. Это всё, что у меня осталось.

Трупы не разговаривают. Течением тело Толика унесло к парому — Паша ведь сам сказал. Значит, под моими мостками его больше нет.

Я встаю, надеваю ватники, беру в сенях длинную садовую тяпку и решительно спускаюсь к воде.

Солнце уже клонится к лесу, тени стали длинными и синими. Я ложусь на живот на самом краю настила, просовываю тяпку в щель и тянусь к серебряной искорки зажигалки, которая тускло блестит в снежной пыли. Не хватает буквально пары сантиметров. Я подаюсь вперёд, наваливаясь грудью на край гнилой доски.

— Слышь, доктор. Пока ты тут корячишься, плесни соточку, а? Душа болит.

Доска подо мной с треском обламывается.

Я с криком лечу вниз, прямо на лёд. Удар вышибает дух из лёгких, локоть простреливает острой болью, а под спиной раздаётся отвратительный, сухой треск проседающего настила.

— Ты это, Борисыч, валенками-то не шибко топай, — раздаётся прямо из-под моей поясницы. — Лёд говно, провалишься — и привет!

Я, совершенно не по-мужски, визжа как девка, откатываюсь в сторону, скользя коленями и ладонями по гладкому льду. Хватаюсь за обледенелую деревянную лесенку, вмёрзшую в берег у основания мостков. Взгляд сам собой падает вниз, между моих разведённых ног.

Толик плещется в чёрной воде прямо подо мной. Его синее лицо сплющено о нижнюю кромку льда, как у ребёнка, прижавшегося носом к витрине кондитерской. Один глаз вытек или выклеван рыбой, второй — мутно-белый — смотрит на меня с укоризной.

— Жадный ты, городской, — гудит лёд под моими сапогами, работая как мембрана старого динамика. — Трудно мужику похмелиться вынести? У меня сушняк такой, что кишки к позвоночнику прилипли.

Катина зажигалка лежит в полуметре от моей руки. Я вслепую шарю по льду, хватаю холодный металл, зажимаю в кулаке и, сдирая ногти о мёрзлое дерево, пулей взлетаю по лесенке наверх.

— Эй! Ты куда, сука?! — орёт снизу Толик. — А выпить?! Борисыч, не будь гнидой!

Под мостками начинает грохотать. Так, будто снизу в лёд бьют тараном. Я бегу вверх по косогору, спотыкаясь о корни, влетаю в дом, захлопываю дверь и приваливаюсь к ней спиной, хватая ртом воздух. Сердце колотится так, что темнеет в глазах.

Через окно веранды, сквозь двойные рамы, с озера доносится глухой, настойчивый вопль:

— Бори-и-исыч! Дай похмелиться, падла! Трубы горят!

Это не в моей голове. Отчётливый голос с улицы. Соседи, будь они здесь, тоже бы его услышали. Точь-в-точь как летом, когда пьяный Толик проплывал мимо моего участка на своей дырявой плоскодонке и клянчил мелочь до получки.

Я сползаю по стене на пол. Зажимаю уши ладонями. Не помогает. Гул проходит сквозь землю, сквозь фундамент, отдаваясь в корнях зубов.

Немного отдышавшись я достаю телефон и набираю Веру.

— Закрывай магазин, — говорю я севшим голосом. — Приезжай ко мне. Ты хотела знать, что я скрываю? Покажу. Только возьми у себя в сарае ледобур. И упаковку самого крепкого пива. В банках.

***

Мы стоим на мостках. Вера в одной руке держит тяжёлый ржавый коловорот для льда, в другой — полиэтиленовый блок «Охоты Крепкой». Внизу, под тонким слоем замёрзшей воды, бесится мёртвый Толик. Он крутится в чёрной глубине, как червяк в банке, и колотит разбухшими кулаками в ледяной потолок.

— Мать моя женщина... — шепчет Вера, и сигарета тут же выпадает у неё из угла рта. — Это ж реально Косой.

— Он самый, — я протягиваю руку. — Давай бур.

— Руки убери, хирург, — машинально огрызается она, хотя голос у неё дрожит от волнения. — Полезешь сам — рядом с ним плавать будешь.

— Эй, спекулянтка! — доносится из-подо льда. — Долго вы там сиськи мять будете? Давайте пиво сюда, у меня жабры сохнут!

— Заткнись, упырь недоделанный! — вдруг во всю глотку орёт Вера, наклоняясь за перила. — Сейчас пробурю, не ори! На том свете тебе, видать, прогулы ставят!

— Целую упаковку принесла? — Толик мгновенно успокаивается и расплывается в жуткой, безобразной улыбке. — Вот это по-нашему, по-православному. Давай сверли, Верка, я малость отплыву, чтоб темечко мне не продырявила.

Он действительно отплывает на пару метров в сторону, лениво перебирая в воде синими руками.

Вера осторожно спускается по лесенке к самому берегу, где лёд толще и лежит почти на грунте. Встаёт, широко расставив ноги, упирает нож ледобура и начинает вращать рукоятку. С противным хрустом во все стороны летит мокрая ледяная крошка.

Рядом бултыхается Толик, задрав голову и жадно, своим единственным белым глазом, следит за процессом.

Наконец бур с чавканьем проваливается в пустоту. Из круглой лунки тут же поднимается чёрная вода с хлопьями бурой пены. Вера выдергивает инструмент, пятится к лесенке и передаёт его мне, забирая упаковку пива.

— Господь милостивый... — выдыхает она, обернувшись к лунке.

Из узкой дыры во льду, сантиметров двадцати в диаметре, торчит голова Толика. Чтобы пролезть в неё дальше, ему пришлось вывихнуть себе плечи — под намокшим бушлатом с отвратительным хрустом, похожим на треск ломаемого хвороста, складываются размякшие от воды ключицы. Он протискивает наверх одну руку. Вокруг него по льду расползается густой запах тины, тухлой рыбы и старого перегара.

— Это чё за моча? — сипит он булькающим голосом, глядя на банки. — Нормального пива пожалели для покойника?

— Хлебай что дают, сволочь, — Вера надрывает плёнку, достаёт банку и катит её по льду, как шар в боулинге.

Толик ловит её на удивление ловко. Кожа на его пальцах слезла чулком, обнажая серое мясо, но это ничуть ему не мешает. Он подносит банку к лицу, цепляет ключ остатками жёлтых зубов, с шипением срывает его и запрокидывает голову.

Пена течёт по его синему подбородку, заливается за шиворот. Половина пива, кажется, выливается обратно в лунку прямо через прогнившую гортань, но он жадно глотает, издавая мерзкие булькающие звуки.

Допив, он с идиотской ухмылкой со всей дури бьёт пустой банкой себе в лоб.

Раздаётся влажный шлепок. Жестянка сминается, но и разбухший, мягкий, как протухшая дыня, лоб Толика проминается внутрь, оставляя глубокую вмятину, из которой сочится чёрная сукровица. Кусок серой кожи прилипает ко дну банки. Толик отшвыривает её на лёд.

Меня сгибает пополам. К горлу подкатывает выпитый накануне кофе, я еле успеваю отвернуться к камышам. За двадцать лет в хирургии я видел всякое, но это — за гранью моей закалки.

— Ещё давай! — требует утопленник. — Не задерживай тару!

— А мы ведь его вчера ещё поминали, — шёпотом говорит Вера, механически катя ему вторую банку. — Жалко его было, дурака.

Следующие пятнадцать минут превращаются в какой-то сюрреалистический кошмар. Мы кидаем банки, мертвец глушит их одну за другой и плющит о свою голову. К концу упаковки его лоб превращается в кроваво-серую кашу, сквозь которую видна голая лобная кость. Вокруг лунки валяется россыпь мятого алюминия.

— И всё, что ли?! — орёт Толик, когда Вера показывает ему пустые руки. — Вы чё, издеваетесь?! Мне ж только губы помазать хватило!

Он пытается вылезти из лунки выше, упираясь облезлыми локтями в края льда, но тут его единственный глаз округляется. Он смотрит куда-то за наши спины.

— Шухер, менты! — каркает Толик и со звуком прочищаемого вантузом унитаза мгновенно уходит с головой под воду.

Мы оборачиваемся. По тропинке к мосткам спускается участковый Паша. Руку он держит на кобуре, лицо мрачнее ноябрьской тучи.

— Так и знал, — говорит он, останавливаясь на краю настила и глядя на усыпанный банками лёд и чёрную дыру лунки, в которой ещё колышется вода. — Увидел, что сельпо закрыто, сразу смекнул, где вы.

— Паша, ты только не думай, что мы тронулись... — начинает Вера, выбираясь по лесенке.

— Да я его и сам сейчас видел, — перебивает участковый, морщась от вони, идущей от проруби. — Башку его гнилую. Пошли в избу, Борисыч. На трезвую голову этот бардак обсуждать нельзя. А то тут на ветру зубы сводит.

***

В доме Вера без спроса разливает остатки моего элитного коньяка по трём стаканам. Паша выпивает не морщась, долго молчит, глядя на огонь в печке, а потом тяжело вздыхает.

— Чёртово озеро, — говорит он. — Мне ведь старый участковый, Кузьмич, перед тем как на пенсию уйти, под водочку рассказывал. Я тогда подумал — белочка у деда от службы в нашей глуши приключилась. А оно вон как.

— О чём рассказывал-то? — спрашиваю я, садясь напротив.

— О том, что в Синецком озере тонуть никак нельзя, — Паша крутит пустой стакан в толстых пальцах. — Место тут... нехорошее. Кто на дно уходит — того озеро уже не отпускает. Ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. Вроде и помер человек, а всё равно бродит тут, мается.

— С чего вдруг? — хмурится Вера. — Я тут всю жизнь живу, первый раз такие сказки слышу.

— Потому что Кузьмич умел язык за зубами держать, — огрызается Паша. — Версий происходящего много. Старики говорят, в тридцатых годах, когда тут плотину строили и низину затапливали, в старой деревне на том берегу староверы в церкви заперлись. Уходить отказались. Ну, чекисты с ними цацкаться не стали — пустили воду прямо так. Они когда тонули, это место и прокляли. А по другой версии — тут ещё при царе тифозный барак на острове стоял, и мертвецов прямо в прорубь спускали, без отпевания, чтобы заразу не разносить.

Он замолкает, тянется к бутылке, выцеживает себе последние капли.

— Ты сам-то в это веришь, товарищ капитан? — спрашиваю я.

Паша поднимает на меня тяжёлый взгляд.

— Илья Борисович, ты пять минут назад покойника из банки пивом поил. Мне тебе справку из академии наук принести, чтобы ты поверил?

Крыть нечем. Я отвожу глаза.

— Но если на озере ещё утопленники есть, — подаёт голос Вера, — почему мы только Толика видим? Тут же за столько лет народу потонуло — не счесть. Рыбаки по весне, пьяные туристы летом...

— А ты зимой, в январе, когда мороз под тридцать, ночью к воде выходила? — тихо спрашивает Паша. — Слышала, как на середине озера глухо так стучит и скребётся? Будто железяку корежит?

Мы с Верой переглядываемся и синхронно киваем. Я всегда думал, что это просто лёд трещит от перепада температур.

— В девяносто шестом году тут тверские бандиты коммерсантов утопили, — спокойно продолжает участковый. — Запихнули их живьём в цельнометаллическую «Газель», двери заварили и с обрыва скинули. Вот они в ней до сих пор и сидят. Выбраться не могут. По ночам в обшивку изнутри колотят. А летом, думаете, это выпь в камышах на болоте кричит? Ни хрена это никакая не выпь. Это пацанёнок из пионерлагеря, который в восемьдесят четвёртом из лодки выпал. До сих пор мамку свою зовёт.

В комнате повисает гробовая тишина. Даже дрова в печке перестают трещать.

— Тех, кого сразу баграми достать успеют — те спокойно на кладбище лежат, — говорит Паша, поднимаясь из-за стола. — Главное — на сушу вытащить и земле предать. А кого в ил затянуло — те всё, местный контингент. До Толика они нам особо никому не мешали. Сидели себе на глубине, в топляке, к берегу не лезли.

— А этот полез, — мрачно говорю я. — Потому что это Толик.

— Вот именно. Это ж Косой. Ему и при жизни на правила плевать было, а теперь ему вообще море по колено. Статью за хулиганство к трупу не пришьёшь.

Участковый надевает шапку, застёгивает бушлат.

— Погодите, Павел Сергеевич! — я вскакиваю следом. — И что нам теперь с ним делать?! Вы куда?

— Домой, к жене, — отвечает он совсем по-простому. — А делать... Во-первых, перестаньте наливать покойнику. Вы ж ему рефлекс вырабатываете, как собаке Павлова. Поорёт под твоими мостками неделю, поймёт, что халява кончилась, и уплывёт в коряги спать. Водолазов вызывать — у меня в бюджете даже на бензин для УАЗика лимиты урезаны, а частники три шкуры сдерут. Весной, как лёд сойдёт, попробуем его «кошкой» с лодки зацепить и вытащить, пока отдыхающие не понаехали. И главное — рот на замке. Оба. Если слух пойдёт, к нам летом ни один турист не сунется. Сама понимаешь, Вера, чем это твоей торговле грозит.

Вера угрюмо кивает и тоже тянется за своей телогрейкой.

— Я тоже поеду, Борисыч. Темнеет уже.

— Вы что, издеваетесь?! — срываюсь я. — Вы оставите меня тут одного с этой сгнившей тварью в проруби?!

В наступившей тишине с озера, перекрывая вой ветра, доносится глухой, протяжный вопль:

— Бори-и-исыч! Выходи, сука, побазарим!

— Ну, бывай, доктор, — Паша хлопает меня по плечу. — Ватой уши заткни, говорят, помогает.

Они уходят. Я остаюсь один посреди остывающей избы. За окном сгущается синяя ноябрьская темень, а снизу, из оврага, продолжает нестись отборный мат перемежающийся ударами в лёд. Спать под это невозможно. Жить под это — тем более.

Взгляд мой падает на шкаф где я припрятал вторую бутылку французского коньяка.

Через пару минут я уже стою на льду у чёрной лунки. В одной руке у меня бутылка, в другой — длинная силиконовая трубка от старой медицинской капельницы, которую я нашёл в своей аптечке.

— Слышь, ты! — ору я в чёрную воду.

Из дыры с бульканьем всплывает изуродованная макушка, а следом и единственный белый глаз.

— О, явился, интеллигент вшивый! Пиво принёс?

— Пива больше не будет, — жёстко говорю я, приседая на корточки в метре от полыньи, и показываю ему пузатую бутылку. — Видишь это? Это коньяк. Французский. За одну такую бутылку можно купить цистерну твоей бормотухи.

Толик щурит свой мёртвый глаз, облизывая серым языком остатки изъеденных губ. Зрелище такое, что желудок снова сжимается в узел.

— Не врёшь?

— Уговор такой, — я откупориваю пробку и опускаю один конец капельницы в бутылку. — Я выхожу сюда каждый вечер и даю тебе по три глотка. Ровно по три. Пока бутылка не кончится. Но если я услышу от тебя хоть один писк, хоть один удар по льду — я вылью всё это в сугроб, а лунку засыплю солью и заколочу досками. А когда коньяк закончится, ты уплывёшь от моих мостков на другой конец озера и забудешь сюда дорогу. Понял меня, Косой?

Мертвец долго сопит, пуская из ноздрей вонючие пузыри, потом медленно кивает своей размозжённой головой.

— Лады, Борисыч. По рукам. Давай сюда свою соску.

Я бросаю свободный конец силиконовой трубки ему в лунку. Он хватает её синими пальцами, засовывает в рот и с такой силой втягивает воздух, что коньяк со свистом уходит из бутылки на треть. Я резко выдергиваю трубку.

— Хватит! Сказано — три глотка!

— Ух, б*ля, хороша чертовка... — сипит Толик, и по его мёртвому лицу расползается выражение почти человеческого блаженства. — До завтра, доктор.

Он медленно уходит под воду, оставляя на поверхности лишь маслянистые разводы.

***

Поздней весной, когда Синецкое наконец целиком оттаяло, мы с Пашей три дня плавали на его старой «Казанке», траля дно железными кошками. Бесполезно. Вытащили только старую покрышку, пучок гнилых сетей да кусок рукава от Толикова бушлата. Он явно прятался в затопленном лесу на глубине, пережидая облаву. К июню участковый махнул рукой и списал дело в архив.

А в июле начался сезон.

Мы с Верой сидели на лавочке у её магазина, пили холодный квас и глядя на озеро лениво щёлкали семечки. Вода сверкала на солнце, пахло нагретой хвоей и шашлыками.

В ста метрах от берега плыла яркая надувная байдарка. В ней сидела парочка столичных туристов в одинаковых белых панамках и спасжилетах. Они весело смеялись, делая селфи на фоне кувшинок.

И тут вода прямо перед носом их лодки забурлила.

Из зелёной ряски, облепленный пиявками и водорослями, по пояс вынырнул распухший до размеров бочки, зеленовато-чёрный Толик.

— Эй, глисты в панамках! — разнеслось над зеркальной гладью озера. — Пивко есть?! А если найду?!

Поросячий визг девушки вспугнул всех чаек в радиусе трёх километров. Парень начал в панике бить веслом по воде, но Толик уже вцепился своими облезлыми клешнями в борт байдарки, пытаясь её перевернуть, пока перепуганные москвичи не догадались швырнуть ему в воду весь свой пакет с баночным «Хайнекеном» и не погребли к берегу со скоростью торпедного катера.

— И ведь какой упорный, зараза, — задумчиво произнёс я, сплёвывая шелуху от семечки. — Есть в этом даже какой-то свой, особый шарм. Русский дух, можно сказать. Неистребимый.

— Дурак ты, Борисыч, — вздохнула Вера, поднимаясь с лавки. — Никакой это не шарм. Это обычный хронический алкоголизм, который даже смерть не лечит. Пошли в подсобку, в дурака перекинемся, пока эти припадочные до берега не доплыли и полицию вызывать не начали. И вот что... В следующий раз, как с покойниками договариваться будешь, коньяк свой буржуйский не переводи. Покупай у меня самую дешёвую водку. Ему один хрен чем трубы заливать, а мне хоть выручка будет.

Я усмехнулся и шагнул вслед за ней в прохладную темноту магазина.

Прямо перед тем, как за нами захлопнулась тяжёлая дверь, со стороны старого пляжа, где на мелководье возилась чья-то ребятня, донёсся хриплый, булькающий свист:

— Пс-с, малой! Слышь, пацан! У папки в машине пивас есть? Сбегай по-быстрому, я тебе рака живого дам... Эй, ты куда побежал, щенок?! А ну стоять!..