Тракт⁠⁠

Начало Тракт

Сентябрь до сей поры радовал тёплой и ясной погодой, и, хотя ночами уже подмораживало, настоящее осеннее ненастье ещё не наступило. День прошёл в волнениях и попытках облегчить страдания наших больных. Молчаливый возничий, имя которого стёрлось из моей памяти, лежал в беспамятстве, а Прохор Игнатов метался и кричал в бреду, порываясь куда-то идти и не имея сил подняться. На лицах обоих наших спутников выступила алая сыпь, которая на глазах воспалялась и превращалась в багровые нарывы. От больных несло прелью и жженым сахаром, находиться подле них было тяжело.

К вечеру затянул мелкий промозглый дождь. Дорогу размыло, и место нашей ночёвки под телегой превратилось в жидкую грязь. За день мы с Мишей собрали достаточно хвороста, сложив под кроной могучего кедра. Его широкая крона немного защищала от холодных струй, и костер решено было развести под кедром. Муся спала, по самый нос укутанная в овчинный тулуп. Оставив женщин поддерживать огонь, отец отправился в лес за лапником для навеса, взяв с собой Мишу. Я хотел пойти с ними, но отец запретил, повелев остаться защищать маман с Груней и собирать траву для лошадки. Вернулись они затемно. Никто из нас навесов или шалашей никогда не строил, но на помощь пришла Груня, выросшая в деревне, и дело заспорилось.

Переночевали ужасно. Капли шипели на дровах, и костер почти не грел, лишь дымил. Навес, хоть и удерживал воду, льющую сверху, но никак не защищал от косого дождя, задуваемого ветром со стороны. Больные бились в горячее и стонали, отец не ложился, был при них, смачивая их воспалённые рты водой из фляги. Мы вымокли и продрогли, Муся капризничала, а наступившее утро не принесло надежды на перемены в погоде. Дождь все так же сыпал с низкого, затянутого серой пеленой небосвода, мокрая, понурая тайга обступала раскисший тракт.

К полудню отмучился безымянный возничий, следом за ним отправился в царствие божие и хороший человек Прохор Игнатов. Рыть было нечем, и отец принял решение снести покойников в овражек. Сгребая руками размокшую землю, мы, как смогли, засыпали тела, надеясь, что дикие звери не разроют неглубокую могилу и не потревожат останки наших спутников. Для памяти над могилой установили крест из двух палок, скреплённых лентой, которую маман оторвала от нижней юбки. Отец прочитал молитву.

Поели кое-как. Хлеба оставалось мало. Маман убрала половину, остальное разделив между нами.

—Дорогу размыло, далеко не уедем. — сказал отец. — Заночуем здесь. Даст Бог, к утру дождь перестанет.

Маман с тревогой взглянула на него, но промолчала, лишь крепче прижав к себе Мусю.

—Пойдем, Миша. Нужно нарубить лапника и перестроить наш навес. Есть у меня идея.

Они ушли. Мы с Груней напоили лошадку и занялись костром.

Было ли мне страшно? Не припомню, что я боялся за себя. Я был ребёнком, а в таком возрасте лишения переживаются проще. Я очень жалел маман и Мусю. Родителям приходилось куда хуже, особенно отцу. Думаю, он тысячи раз проклинал себя за то, что не нашёл в себе сил порвать с семьёй, и что по его вине мы оказались в столь плачевных обстоятельствах. Маман, несчастная маман, первая красавица Москвы, ещё вчера блиставшая на балах, закутанная в серую бабью шаль поверх душегрейки, безропотно сносила ненастья, полагая, что это все же лучше, чем разлука с любимым мужем или детьми. О чем думал Миша? Мне так и не выпало расспросить про то брата.

Дождь то стихал, то принимался с новой силой. Руки коченели, а тело под вымокшей насквозь одеждой била крупная дрожь. Под новым навесом было почти сухо, и со временем, прижавшись и согреваясь от тел друг друга, мы задремали.

Проснулся я не от шороха, звука треснувшей ветки или звериного рыка. Наоборот, проснувшись от внутреннего толчка, я поразился тишине, укрывшей тайгу как одеяло. Дождь перестал, в костре не постреливали дрова, ни одна ветка не шевелилась от дуновения ветра. Вместе с тем, на меня навалилось чувство нереальности происходящего, как бывает во сне. Я привстал и огляделся. В предрассветных сумерках можно было разглядеть очертания деревьев, туман, стелющийся между ними и какие-то силуэты, бредущие в этом тумане. Силуэты двигались так медленно, что приходилось долго всматриваться, чтобы уловить изменения в их положении. Но они двигались. В ближайшем я, к своему ужасу, узнал Прохора. От накатившего страха сердце окатила ледяная волна. Протянув руку, я тронул отца за плечо, когда тот открыл глаза, прижал палец к губам и кивнул в сторону леса. Отец сел, некоторое время он наблюдал за туманом, затем, стараясь не шуметь, поднял всех.

Пока папа с Груней запрягали, а маман старалась не дать Мусе заплакать, мы с Мишей бегом перенесли вещи в телегу. Тронулись, поминутно оглядываясь. Колеса вязли в глине и лошадка выбивалась из сил, таща по размытой дороге тяжелую телегу. Над тайгой занимался рассвет. Солнечные лучи били сквозь кроны, разгоняя клочья тумана, обнажая то, что скрывалось в нём. Между стволами деревьев, брели человеческие фигуры. Это было кошмарное зрелище. Одежда на них давно превратилась в лохмотья, кожу покрывали гниющие язвы. У одного из глаза торчал сучок, но он шел, не обращая на него никакого внимания. У другого плоть с лица свисала лоскутами, обнажая кости черепа. Я видел женщину с разорванным животом, она брела, топча собственные внутренности, и видел другую, с разбухшим трупиком младенца на руках, которого она прижимала к отвислой груди с чёрным разложившимся сосцом. Все они двигались по направлению к нам, плелись вслед за нашей телегой.

Мы ехали медленно, но все же куда быстрее, чем могли передвигаться эти живые трупы. И одно это спасало нас до сих пор.

— Крепитесь. — Успокаивал нас отец, и натягивал вожжи. Он пытался говорить спокойно и уверенно, но голос звенел, предавая его. — Все же это не глухой угол, а проезжий тракт. Даже если никто не встретится, часах в десяти будет почтовый ям. А там люди.

Но то ли отец ошибся в расчетах, то ли ехали мы медленнее, чем казалось, но ни через десять часов, ни позже, до почтового яма мы не добрались. Деревни, что мы проезжали за это время были безлюдны и заброшены, и навстречу нам не попалось ни одной телеги. Не было слышно птичьих голосов, лишь шорохи и шелест, с которыми шла по лесу гниющая армия мёртвых.

На тайгу опускалась ещё одна ночь.

Продолжение следует