Тапок нравственности
Это очень длинный длиннопост. Супер длинный. В нём много букв. И воды - я пошел по наклонной. Предупреждаю об этом заранее. Добрые люди писали мне тёплые слова, просили что-нибудь рассказать – теперь я рассказываю, всем кто готов много читать. Будет про любовь и первый раз.
Вы когда-нибудь сражались с разъярённой женщиной преклонных лет? А вы сражались с нею в чём мать родила?
Я - да.
В эпоху бурных свершений подруга любила мне выговаривать, что я умею жить, но как-то через пизду. При всей противоречивости утверждения я не могу с ним не согласиться. Мир включает рубильник иронии в самые ответственные моменты.
Чтоб не сладко было, и лучше запомнился вкус момента. Ядрёный такой, как квас из бочки.
Мы сошлись с Мари, когда нам едва перевалило за четырнадцать. Она жила в жопе города, я в… просто жопе, за городом - всё просто замечательно начиналось.
Если вам интересно, как знакомились пригородные подростки восемнадцать лет назад, то я расскажу. Это не секрет. Нет, не на дискотеках. На сельской дискотеке можно познакомить разве что зубы с кастетом. Или свинчаткой. Под Руки Вверх, которые гремят из открытых окон. Их ставили, наверное, чтобы разбавить атмосферу - ну кто захочет получать пиздюлей под Руки Вверх?..
Парадокс, желающих было полно.
В России всегда умели умирать красиво.
С людьми мы знакомились оригинальнее. Через телевизор.
Был местный канал под названием "Волга". Эфир его уныл и зануден настолько, что люди, рискнувшие его включить, старели на глазах. С ними происходили страшные вещи. Но мы смотрели, рисковали мы, поскольку вечерами там был чат. Бегущая строка под программой. Схема работы такова: набираешь кадрильный опус в виде смс, и отправляешь на указанный номер. Не забудь в начале или конце приписать ник. Типа, чтобы было понятно - ты не хуй с лысой горы, ты kakademon89. Если ты велиричив и муза харизмы не покинула тебя надолго, кто-нибудь обязательно ответит. Скорее всего Ашот, ведь это было царствие Ашотов. Но может повезти.
Мне повезло. Я разболатлся с одной, слил деньги, так что пришлось бежать в ларёк за картой. Но успел оставить ей номер - вот так завязалось наше знакомство.
Встречаться мы начали зубастой зимой, когда мороз брал за нежное, до тошноты. На нейтральной территории - в центре города. Вообще место романтичное - фонарики пред и посленовогодние висят над головами, весело светит реклама тарифа Джинс. Кренится и всё никак не упадёт ёлка, разбитая подагрой. Атмосфера сказки, снятой на деньги фонда кино.
Мари была чистым ангелом; в короткой розовой дублёночке с опушкой, с этими своими светлыми гроздями кудрей, на которых не таял снег. И которые смешно прыгали при ходьбе. Она умела улыбаться с ямочками, при лице сердечком. И хлопать огромными глазищами, зелёными как грех.
У Мари отлично выходило щебетать о всякой школьной чепухе, а у меня получалось хорошо слушать. Скоро в нас вспыхнули настоящие чувства, и мы научились примерзать друг к другу губами и соплями, почему-то обязательно под фонарём. Если фонарь не горел, подходил столб с лампочкой. Так положено. Бедные прохожие! Простите меня, грешного. Наблюдать сосущихся подростков - это ничуть не лучше, чем слушать долбёж из портативных колонок.
Хотя нет, всё-таки это интереснее. Можно ставить деньги на то, кто кого сожрёт первым.
Меня потащили знакомиться с её предками. Мари росла в просторной трёшке с двумя бабками, плюс маман да плюс папан. Последних в истории не будет. Извини. Одна из бабок, по всему судя, имела польские корни, потом что обожала по делу и не очень вворачивать слово "курва". Курва то, курва сё, сука курва где ключи, курвяная жизнь. У неё был ястребиный нос, орлиный взор, с ней можно было удавиться, мы запомним её.
Чем-то наша родня была похожа. Не интеллигенция, но и не русь сермяжная. К тому же слово курва мне очень понравилось, ещё до того как пан Анжей свёл меня с Геральтом Рив.
По итогу я был запущен в дом, возил воздыханной подарки и цветы, словом, бывал там частенько. Хоть приходилось тратить на дорогу по четыре часа с тремя пересадками. Каждые выходные, и через день в каникулы. Ебанутым нет покоя, я катался.
Ну а кто б не катался, если через час - полчаса стандартной тоски, домашним надоедало слушать наш трёп, и все расползались по делам. Чем занимались подростки, пока никого нет? Ну, тем же чем под фонарём, только без звенящих на ветру соплей. Плюс ещё бонусы тёплого домашнего климата.
Смелое и далекоидущее доверие. Сказалось, наверное, что оба мы обладали чисто ангельской внешностью - хоть на открытку хуярь. Утипути оба. Такие милые. Мари была отличницей. Я нет, но умело скрывал. Мари умела выражаться по-французски, с прононсом, картавила на обоих языках, у неё была мягкая грудь и глубокая талия. Она росла как роза в парнике, в который постоянно была открыта дверь, потому что сторож проебал ключи. Заходи и трогай. Я тоже рос в парнике, но умел выбираться, прикладывая голову. То выбивать стекло стены башкой. Мне говорили: "неспокойная натура, вот же дверь"! А я не слушал. Мне зачем?
Эти высокие отношения тянулись и тянулись. Мы росли на глазах друг у друга. И менялись. Где та милая девочка? Почему мы стали такими злыми и циничными? В одну воду не войти дважды. В шестнадцать нам обоим стало ясно, что и поговорить-то не о чём. Велкам, первый кризис отношений.
Мы разные люди. Меня терзала муза творчества, её нет. Ей нравилось загорать и фоткаться. Я залип в Сферу. Это могла быть Линейка, но я отделался легко. Линейка ломала людей через колено, так что хрустел хребет. Крошить цианов и тропосов, сливать пк, качать тит и степь в мире, сотканном Ткачом из наших страданий, было очень интересно. Но не так, как с девушкой.
В онлайне тоже любовь, льётся кровь и пьянящее вино. Там всё взаправду, не понарошку: рассветы и закаты, стяги над замками с клыкастыми коронами из бойниц. Но жизнь, она тут.
Приходилось разрываться. Горели нулевые: на улицах неглупым было высматривать бритые затылки банов, стричься модно "под Билана", можно и под эмо, если не боишься получишь пизды. Хотя, говоря за эмо, наш сонный городок не знал тогда тогда что это такое. Но чёлка парню не положена, это по-пидорски. Это надо бить. У меня была такая чёлка, ну что ж, ноги - выносите!
Херки ходили с браслетиками Аврил Лавин, с причёской треш, сверкая в просторных проймах маек нулёвым размером белья. Жаркое солнце поздней весны плавило асфальт, в нём тонули острые каблуки, липли кроссы. А кому тогда жилось легко?..
До выпускного из школы целый год... теперь весна, и мозг клюют курсы подготовишек - на них из будущих студентов вытягивали деньги через золотые методички. ЕГЭ не изобрели, ну и ладно. На уроках в сидюшнике шуршит новый диск Мельницы. У меня по "лазоревой степи ходит месяц молодой". Наше Радио ещё не покинуло город у меня, Максимум тут же, а вместо будильника - Бачинский и Стиллавин. После подготовишек - скрип Трахтнбергового голоса. Пластилиновые уроки жизни. Всё ново, и очень интересно.
Настроение такое, что под ногами видишь небо, а на нём - фиолетовые облака в сиреневой дымке вечера. Солнце, солнце! Слышишь, солнце? Не садись за горизонт...
В общем, настроение было весеннее. И что-то щёлкнуло в нас, и на время всё стало как раньше. Она красива, как богиня, я тоже ничего, в общем, всё шло ко дню икс. Понимаешь, что я клоню к сути?
Плотский интерес достиг апогея - весна виновата. Мари, конечно, к нему готовилась. Когда никого не было дома, она захлопнула створку двери, ведущей в её комнату, и повернула шпендель замка. Тот сухо щёлкнул, и разделил мир надвое.
Я начал кое о чём догадываться.
А потом как-то, я уж и не пойму теперь как, мы оказались ну совершенно голые, и почему-то на полу. Сердце забыло как биться. И воздуха не было в лёгких. И не вполне понятно, что надо делать. Но вот как-то разобрались, и должно было получиться. И может быть получилось бы, но-о тут... услышали как кто-то прошёл за дверью, по коридору. Мари была настроена серьёзно, и языком мимики дала понять, что париться не стоит.
И мы не парились. Ага. Пока с той стороны двери кто-то не вставил ключ в замок. Это случилось настолько стремительно и внезапно, что мы пришли на самый пик растерянности. То есть ахуели. Всё что я успел, так это чисто инстинктивно откатиться куда-то в сторону.
В дверях стояла бабка- коршун. Бабка, сука, гарпия. Лучше было б, стой на её месте расстрельная команда. Секунду она взирала на разврат. А затем изрекла:
- Курва! - выдохнула. - Пи-изда кобылья!
Она метнулась в коридор, и вот уже матеарелизовалась с босоножкой в крючковатых пальцах.
Я забыл что-то думать, кроме того, что это, бля, не должно случаться с людьми в реальной жизни. Что это какой-то тупой сценарий. И ладно, допустим, не сценарий. Но почему я?! Почему со мной? Полагаю, то же самое думает человек, на которого летит потерявшая управление маршрутка. Хотя не знаю. Не пробовал.
- Ах! Блядина курвяная! Ёб твою горошину, сука, за дышло. А?!
Мари сумела нащупать дрожащей дланью крохотную подушку. Только женщина умеет прикрыться милюпизерной подушкой так, чтобы напрочь скрыть срам. И выглядеть при этом ну просто изумительно.
Момент рассыпался под ударами прозы характера. То что она изрекла Мари, не покинуло меня по сей день:
- Бабушка! - крикнула она. - Я не нарочно!
Я дар речи потерял, окончательно. Вот значит как! Ненарочно! А любовь?! Ладно, думаю, дай мне японский бох пережить этот день, спрошу. Какой такой дополнительный смысл кроется в "не нарочно".
Бабка была неумолима. Она снова назвала девушку курвою. И, потрясая босоножкой, предрекла:
- Ой, пиздец тебе, пиздец, кобыла шалая! Ах, ебаная ты манда!
С последним надо бы поспорить, да как докажешь? - подумал я.
- Баб! - взмолилась дева. - Не надо!
Но польская кровь неумолима. Женщина пошла в атаку. Так шла тяжёлым галопом бронированная, гремящая гусарская конница под Кирхгольмом - опустив пики, шурша перьями в крыльях за стальными спинами. Прямо, неотвратимо, с громом и помпою.
Мари взвизгнула, и попыталась уклониться от боя. Маневрировала, прыгая с дивана на пол, и снова на диван. Проявляя при этом чудеса кошачьей ловкости. Дрожали в беге ягодицы, и мне подумалось, что нет в природе прекраснее и нелепее зрелища, чем голая женщина, спасающаяся от беды.
Бабка гоняла бедняжку по комнате, как птичница гоняет куру по овину, чтоб нахер срубить ей башку. Птичка с головой расставаться не желает, прыг на насест, еблысь в стену. Хлопает крылами, высоко подкидывает ноги. Ой пиздец...
Старая гарпия загнала девчонку в угол, к телевизору. Жертва попыталась зарыться шторах, но блюстительница нравов сорвала их с корнем. Стоптала копытами. Мари нырнула в бок, и вот уже попала в ловушку; бабка зачем-то отобрала у жертвы подушку, со звоном ебошила по голой жопе босоножкою. Ламповый бдсм.
Потом притомилась.
Я, наконец, выпал из ступора. Нащупал девушкину пижамку, скомкал для верности. И метнул в Мари, чтоб та могла одеться и уже перестать изображать рожающую креветку. Рука дрогнула. Ком попал аккурат бабке в башку, когда та поворачивала клювастое лицо. Как нервом чуяла - слух совиный!
Наши взгляды встретились.
- Давайте поговорим, - предложил я. - Дипломатия - убийца войн.
- Кобелина! - прошипела разлучница. - Пёсий сын!
- Вы всё не так поняли, - соврал я.
- Ёбарь деланный!
Теперь я на своей шкуре мог ощутить всю мощь войска польского. Меня осыпало ударами со всех сторон, как хорошо что у неё не было под рукой чего потяжелее. Ситуация выходила дурацкая: по комнате метаться было совсем смешно. И я вступил в борьбу. Я бы сказал что как Самсон со львом, но комплекцией не вышел. Ухватил в полёте босоножку, и начал её выкручивать. Бабка тянула на себя.
Молодость брала верх - одной руки гарпии было мало, и она тянула уже двумя. Я чувствовал себя голышом на похоронах, но при галстуке. Не знаю, сколько длилось это состязание, однако бабка быстро смекнула, что проигрывает. Она освободила руку, и залепила мне кулаком в подносье. Хорошо так залепила.
Уфшш, ёп твою! Ошарашенный, я выпустил оружие, и зря - мне тут же прилетело подошвой по уху. В ухе заговорили колокола Нотр Дама.
Словом, пришлось отступить. Бабка, играя желваками, подумала слегка, и снова бросилась на Мари. Я успел запрыгнуть в джинсы. Носки потерялись на поле боя - к черту носки! Где футболка? А вот...
- Кобелина, - обратилась ко мне гарпия, - утекай, пока не ушибла!
Мари за её спиной трясла прелестной грудью, и сигнализировала руками, чтоб да, самое время уёбывать под полным парусом, мой смелый капитан. Ладно. Начал отступать - но фурия настигла меня в прихожей, будто думала что и так не уйду. Порхала, сука, как бабочка, жалила как бур нефтяника. Обуться не позволила, пихнула в спину - на лестничную клетку я вылетел босой.
В лицо мне полетел зимний ботинок и с грохотом ударился о дверь за спиной.
Секунду я ошарашено смотрел на захлопнувшуюся створку. За ней слышались вопли и звуки второй фазы боя. Тут до меня дошло, что рюкзак остался в прихожей. Вместе с кошельком. Там же где и драгоценные кроссы мои. Ну почему я вас не ценил? Почему не любил, а теперь вы так нужны мне!..
Я страдал и мялся.
Позвонить в дверь мне духу не хватило. Шестнадцать лет - время тупых поступков. Босиком я спустился по холодной лестнице, в жаркие объятия улицы. Пробежал за дом, провожаемый удивлёнными взглядами стайки местной гопоты, которая хехекающим вороньём гнездилась на лавках.
С час, или два я ошивался босым под окнами, стараясь не ступать на стекло. Гулял по газону - плохая идея, прошлогодняя трава ой как больно колит стопы. Вечерело. Кудрявая моя Рапунцель не думала появляться ни в окне, ни на балконе. Трубку она тоже не брала - хорошо что телефон унёс на себе, вместе с джинсами.
Делать было нечего, сложив ладони рупором, попытался её выорать. Орал я отчаянно, и наорал бабку. Она показалась на балконе.
- Чаво надо, кабелина?!
- Мои кроссовки! - объяснил я.
Мне был показан кулак. Уже стемнело, когда гарпия явила себя вновь, и прицельно запустила сначала одним кроссом. Затем вторым. Оба раза попала, меткая стервь.
-Явишься, - пообещали мне, - оторву!..
Ах, как это низко - кидать в людей их же обувью! Как это бесчувственно и цинично! Ну да хуй с вами. На память вам мои трусы.
Над головой развернулась ранняя ночь. Маршрутки ещё возили людей по домам, но что толку? Денег-то нет. До малой родины пешком идти - к утру не добраться. Ну и хер там. Автобусы по дороге ходят, а мы чем хуже? В одном прокатился зайцем. Из второго выгнали. Сумел поймать попутку - сжалился какой-то мужик, довёз до пригородной автостанции. На станции жизни уже не было, всё что могло уехать - уехало.
Пришлось включить пешкарус. Телефон оборвали предки, всю дорогу объяснял, что потерял рюкзак и что я теперь навроде Ломоносова, хожу пешком. Явился сильно заполночь, душа была полна противоречивых чувств, гудели ноги. Было стыдно так, что хотелось утопиться.
Но жить - страшно интересное занятие. Всегда любопытно, что там дальше.
Разлучили нас с воздыханной на целый месяц лета. Когда звонил, трубку брали предки и обещали познакомить с милицией или пиздюлями, это на выбор. Ни голоса, ни писка её я не слышал даже эхом. Было ясно что человек конкретно в плену. Обиделся - в книжках пленные мамзели стремятся навстречу рыцарю. Врут, что ли, писаки?.. Но был я по-бараньи упорен, и продолжал ездить к ней, чтоб явиться под окно. Тренькал даже на гитаре и как-то раз исполнил что-то из Красной Плесени. Гопникам понравилось.
За меня болел, походу, весь двор. Меня знали по имени и угощали пивом.
К июлю Рапунцель таки объявилась на балконе, и мы общались как в Шекспире.
- Что слышно во дворце? - спрашивал. - Ужель и нынче дело пахнет пиздюлями?
- Ой, пахнет! - округляла она зеленющие глаза. - Да какими! И не орите так, подслушают - убьют.
Из дома её не выпускали - ужасная тирания. Но потом ярмо диктатуры ослабло, она стала понемногу выходить (ну там, в магазин), вернула мне рюкзак (до этого зачем-то прятала, кто её поймёт). Начали гулять за ручку. В итоге всё как-то само-собой образумилось. Снова запели соловьи.
Мы взялись за старое, но сделались умными, как змеи. И уж не попадались.
На этом можно кончить, но вот для тех, кому интересно, чем всё завершилось.
Год пролетел просто великолепный: сопливая зима, весна в духоте экзаменов, угаре выпускного. Последнее лето казалось бесконечным – свобода, впереди маячит новая жизнь. Я отказался от щедрого предложения поступить в московский универ. Тогда мне это казалось такой красивой и благородной жертвой (во дундук!).
Едва мы только ступили за порог универов, как Мари будто подменили. Она сделалась холодной и заносчивой. Её бесило во мне всё – как я одеваюсь, что слушаю, и над шутками моими уже не смеялась. У неё случались провалы в памяти. Она забывала что обещала, слово - дым. Я тоже был хорош, ультрагордый, задрал нос и шутил уже ядовито.
Видеться стали реже, и только ради того самого. Мне начало казаться, что хожу к ней на работу.
Комментарии становились всё язвительнее, холод обжигал – стучали зубы. В итоге эта перемена, обида, высушила меня настолько, что я по черствости стал близок к макдаковскому маффину. Обида грязным веником выметает из человека всё хорошее, но мы почему-то не расставались.
В итоге меня стали называть «братишкой». Пытались обнять за плечо. Сук, это било очень точно, прям точка ж наоборот. На это я резонно заметил, мол, какого хера сестрёнка, у нас тут что, Алабама? К чему тогда эта экзотика? Она фыркала, и продолжала гнуть своё.
- Ты от меня устала? – спрашивал. - Не любишь меня?
- Нет-нет, всё нормально, как можно так думать?
Да-да, сестра, померещится же такое!
Я заподозрил неладное. До журналистики было ещё далеко, и это было моё первое расследование с опросом свидетелей, и звонками. Я подключил связи (пацандропол из её дома). Надавил на общих подруг. В итоге выяснилось, что это кудрявое чудо гуляет с каким-то евреем. И даже пишет ему на стену! И рисует граффити! Углубленное изучение вопроса показало, что не показалось.
Они гуляют под ручку, и, вероятно, хлюпают телами, пока я учусь днём и раскуриваю кальянчики на подработке ночью. Нунахуй!
Вот жеж змейство!
Мне стал противен и этот гордый нос, и полная нижняя губа, и чёртовы пудельи кудряшки. И голос. И вот эта вот заносчивость: ах ты так, ещё и смеешь мне грубить!.. я много думал. С непривычки болела голова. Хотелось жестоко убить еврея, хоть это звучит нехорошо.
Стало очевидно, что в последнее время как-то много стала вранья на нас двоих врулей. Передо мной вставал выбор – поговорить, дать всем причастным люлей, и оставить как есть. Чтоб не пускать курвяному псу под хвост потраченные годы. Или послать всё нахер, руки в карманы, и выдохнуть, наконец.
Очевидно же обоим, что нас к земле тянут эти отношения. Плюс враньё, которое я бы не забыл (сука злопамятная), плюс обида, разные характеры, моя ненависть к некоторым вещам. В итоге я вызвал её на переговоры. Сказал что знаю.
Отпираться она не стала. Были полные скорби (и раскаяния) слёзы, сопли, намотанные на кулак. У меня не просили прощения – она тоже была гордой. От неё поступило предложение на всё забить, и вернуть как было.
-Нет, - говорю. – Не-а. Кхуям.
-Ну па-а-ачему-у-у-у?!
-Мадемуазель, ваша пизда утратила эксклюзивность, причём во время, когда мы встречались. Это адюльтер, аревуар.
Были попытки меня вызвонить, возвернуть – вот зачем? Я чувствовал себя свободно, как хер в батиных семейниках. Мне нужен был отпуск от женщин, истерик, кудрей. Никогда ещё я не чувствовал себя так хорошо – и не надо никакого секса, никаких отношений, упаси бох. Как хорошо, когда одиночество тебе в радость, и не гнетёт. К тому же впереди было много интересного.
Потом случилось смешное. Года два спустя, мне написал в юном вконтактике этот злокозненный еврей. И начал жаловаться! Мне! На неё! Су-у-у-ка! Смеяться, или плакать?
Писал он следующее: всё плохо, она чето холодна как рыба-путасу, с тех пор как ты её взял и бросил (здрасте, приехали! А ты что предлагаешь, Маяковский ёбаный?). Почему она сношает мне мозги, почему у неё такая странная семья? (ха-ха-ха!) Объясни, ты её полжизни знаешь. Ты меня ненавидишь, но к кому мне обратиться?
Вот бля не знаю! К президенту Медведеву в Кремль? Папе римскому на святую гранату позвони. Ленину в мавзолей. Мне-то зачем?..
- Тебя, - спрашиваю, - тапком пиздил в этой семье кто-нибудь?
- Нет. Зачем?
- Узнаешь. А так, спасибо, родной, что написал, давно тебя жду. Иди нахуй.
Мне в прошлый раз пеняли, что я не вывел морали (sic!). Ну да, без морали сказка, как говном обмазка. Тогда мораль следующая. Я в курсе, что сейчас дети частенько начинают крутить любови в четырнадцать. Эти отношения, если не рассыплются через неделю, могут очень многому научить ваше чадо. Как брать женщину за грудь, например. Или ягодицу. Что такое кризис отношений, и как его преодолевать. Как вообще вести дела амурные. Но есть серьёзные риски, что у кого-то надуется пузо, вы даже не поймёте, как это случилось! Дети они же… хитрые сукины дети.
Но я не настаиваю. Каждая семья решает за себя. Кланяюсь, не прощаюсь. Навеки ваш.
