Про "Зеркало русской революции"⁠⁠

Так вот, пожаловал к графу нашему Льву Николаевичу персонаж удивительно чудной. В жилете, будто сшитом из папиросной фольги, и в шапчонке, что Толстому живо напоминала чайник (бейсболке), переосмысленный гением сюрреализма. Толстой, ясное дело, на него смотрит с неподдельным изумлением, ус ладонью поправляет и вопрошает:

— Ты кто ж, милый друг, давай-ка без шуток — сними-ка шапку-то, у нас ведь чай, а не ярмарка.

— Я, — заявляет гость, — из будущего. Год эдак 2024-й. Время, знаете ли, турбулентное…

Лев Николаевич бороду почесал, усмехнулся с легким скепсисом:

— Турбулентное, говоришь? А справедливость там есть, настоящая, не то что эта, временная, — он перекрестился, тихонько добавив: — Прости, Господи, что не верую в Тебя!

— Не знаю про справедливость, — гость пожал плечами, — а гречки — завались! Но не в гречке соль. Там, понимаете ли, Россия с Украиной… воевать изволят!

— Чего "с Украиной"? — Толстой сдвинул брови так, что усы выглянули из-под бороды. — Мордобой, что ли? А я тут, понимаешь, о непротивлении злу насилием пишу.

— Именно оно, — мрачно кивнул гость. — Да и это ещё не предел. Вон Ленин будет, как на свет выкатится — лысый, с бородёнкой, но глазастый, зараза. Он вас, граф, святым объявит, на вас всю свою революцию построит. Кровь, расправы, продразвёрстки… И литераторов разведётся — аж плюнуть некуда, чтоб в Желязны, Пелевина не попасть, а в Донцову тем более.

Лев Николаевич вдруг сел, словно под ним стул качнулся:

— Ты это… хочешь сказать, что мои книги — семена всей этой каши?

— Ну, примерно, — гость взмахнул шапчонкой, словно хотел прогнать невидимого комара. — Ваша философия, граф, очень уж многим пригодится. Ленин на ней баррикады строил, кровопролития чинил, Сталин школьникам ваши тома в зубы вставлял, зубрить заставлял.

Толстой глянул в окно, потом на перо:

— Так, может, мне не писать? — голос его дрогнул, но всё же звучал твёрдо. — Как это? У меня "Воскресение" недописано, Нехлюдов опять в своих муках. Да я и сам, как видишь, не Нехлюдов.

Гость задумался, потом пробормотал:

— Ну… это. Вы уж осторожнее со словами, граф. Народ у нас впечатлительный.

Толстой молчал, а потом, как схватит перо, как заскрипит, словно тут же решил увековечить все свои мысли. Гость руками всплеснул:

— Интеллигенция! Никакой гражданской ответственности! — проворчал он и исчез, будто его никогда и не было.

А Толстой, оставшись один, только покачал головой:

— Ну что ж, раз зеркалом меня прозвали, так будем отражать правду. Не кривую, а прямую. А кто из Пелевина, Донцовой или Ленина будет потом пенять на зеркало — это уж не моя забота.