Паладин. Глава VIII. На границе⁠⁠

В прошлом выпуске 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7

Несмотря на то, что паладин берёг коней и часто останавливался, всадники достигли границы всего-то через три недели. Чем ближе к северу, тем хуже становилась дорога и реже попадались гостевые дворы. Приходилось ютиться в крохотных полуземлянках колонов. Мальчишка в ужасе взирал на чёрные от копоти стены и потолок, скромный быт. Местные отличались от граждан низким ростом и особым говором, сглатывающим окончания.

– У них такие же глаза, как у вас, – шепнул на ухо Лев.

Родная деревушка Пимена немногим отличалась от этой, может была чуть больше из-за близости к тракту. Жили там колонны из бывших рабов и федератов, посаженных на землю. Старики ещё помнили, как выглядит клеймо на человеческой коже… Будучи учеником в монастыре, Пимен часто вспоминал, как ему казалось богатое место с высокими избами, расписными ставнями и крылечками. Деревня утопала в садах, вокруг тучные пашни, скот на выпасе. Пимен вернулся через десять лет – деревню словно заколдовали. Вроде всё родное, знакомое, но избы как-то превратились в полуземлянки и сараи из дерьма и палок. Стада? Три тощих коровы и свинья, покрытая густой шерстью. Умные, проницательные земляки оказались трясущимися от страха болванами. Он искал ту девочку – светленькую, голубоглазую, пытливую умом, что заправляла в их ватаге. Пимен нашёл её в вульгарной кобыле с тремя детьми. Иногда он думал, а что, если не деревня изменилась, а он сам? Если Зверь затуманил его рассудок?

– А что, любезные хозяева, какова жизнь на границе? – почти нараспев спросил Пимен.

Любезные хозяева переглянулись между собой.

– Не жалуемся, ваша светлость.

Не жалуются, как же! Скорее справедливо опасаются, что «ваша светлость» сделает невыносимую жизнь ещё более невыносимой.

– Варваров видели?

– Издалека. Спалили виллу в прошлом месяце и здесь немного прошли. Нас не тронули.

Трогать здесь нечего, без нужды варварам тощие доходяги и их пожитки.

– А армия что?

– А армия, ваша светлость, осталась в лагере.

– И что, варваров просто отпустили? – влез мальчишка.

– Монастырь вооружил монахов, но варвары уже ушли за реку.

Час был поздний, разговоры сами собой свернулись. Паладин спал вполуха, просыпался от каждого шороха – не доверял. Вновь и вновь вспоминал ту девочку с голубыми глазами. Как бы сложилось, если бы он остался? Не поехал с отцом в монастырь, не приглянулся монахам, не остался на обучение? Может, сейчас бы не чувствовал себя таким одиноким? Не мчался по первому зову на край света, где, возможно, и умрёт? Перед глазами картина – ромашковое поле, девочка свила для себя и него венок. Он зачем-то срывает цветкам головы и жуёт…

Говорили будто местные неровно дышат к варварам, но судя по тому, что утром проснулись – брехня. Хозяева уже встали. Баба пошла кормить скотину, а мужик колол дрова. Весил он немногим больше, чем четыре полена, но при этом вполне лихо орудовал топором.

– Понял? – спросил у мальчишки паладин.

– Что именно?

– Они куда сильнее, чем кажутся. И у тебя есть шанс.

Уехать далеко не получилось, они застряли в соседнем посёлке задолго до заката, опасаясь приближающихся чёрных туч. Чутье не обмануло – очень скоро небо раскрасилось вспышками молний. Яростно хлестал ветер, пригибая мелкие деревца и кустарник к земле, треснула и разложилась пополам яблоня напротив входа в хижину. Беспрестанно гремел гром, молнии били и били где-то рядом, под ухом, отчего подрагивали стены. Собаки, прижав уши, забились под лавку.

Очередной раскат застал Льва в дверях. Охнув, он рванул в дом.

– Не бойся, молодой господин, – улыбнулся хозяин, показав неровные зубы. – Это боженька на колеснице едет. Вот и треск стоит от спиц. А молнии только для грешников, вам ли бояться? Или есть чего за душой?

Всё семейство собралось тут же – рано постаревшая баба с безразличными глазами, четверо разновозрастных детей и какая-то сумасшедшая девка. При каждом раскате девка вздрагивала и перебирала волосы. Пимен, насколько позволяло освещение, всмотрелся и понял, что не ошибся. Когда боги хотят наказать человека, они насылают безумие. Так говорили древние, от которых остались только камни, литература, скульптуры голых баб и педофилия. Древние давно сгинули, а так бы, конечно, поправили. Ведь боги не человека наказывают безумием, а его окружающих, в первую очередь, семью. Разве дурак страдает от того, что дурак? Но нет боли сильнее, чем боль матери или отца из-за ограниченного ребёнка… С другой стороны, у варваров сумасшедшие вроде в почёте, избранники, мол, богов. Чего ещё взять с варваров? Но разве и республикой не правят безумцы?

Молния ударила совсем рядом. Безумная что-то зашептала. Голос у неё оказался неприятным, а язык явно выдуманным.

– Она нормальной родилась, – перехватил взгляд хозяин. Он был неимоверно стар и полностью седой. Но Пимен-то знал, что этот старик годился ему в младшие братья!

– А потом жениха убил медведь, когда они обжимались, ну, от испуга такой и стала. При этом всё как у настоящей женщины, можете сами убедиться. В полном порядке.

– Поверю на слово, – буркнул Пимен и некстати вспомнил трактирщицу из Устья. Вот ради неё он мог забыть обеты.

– Неправильно это, – продолжил старик. – Что лоно пустое. Хорошую пашню надо засеять. Я бы и сам засеял…

– Я тебе засею, ослиный сын! – подала признаки жизни баба и без замаха стукнула ему по макушке. Дети засмеялись и тут же осеклись при виде выражения старика.

– Ты-то куда лезешь, глухня? – возмутился он. – Говорю же, нельзя мне! Сестра моя. Это на юге на сёстрах женятся, а у нас все нормальные, только по необходимости. В общем… вас мне сам боженька послал, не иначе.

Пимен заметил, как у мальчишки окаменело лицо. Ему тоже тяжело. Но воин может компенсировать яростью в битве, а книжнику и тронуться недолго. В некотором смысле они и так все сбрендившие.

– Вы же знаете, кто мы?

Старик поднялся и подошёл к сестре. Он деловито задрал платье с безумной. Та даже не дёрнулась, лишь загадочно улыбалась.

– Сами посмотрите, всё как у женщины, правильно устроено.

Лев стыдливо отвернулся, а Пимену пришлось сделать усилие, чтобы не моргнуть взглядом. Он паладин, святой воин, меч. Разве его напугает щёлка какой-то девки? Разве грудь, чистая, нетронутая, белоснежная с рыженькими сосочками… может заставить хоть на мгновение отвлечься от службы? Если только раньше. Он слишком стар, его дух потух.

– Мы ходили к колдуну, простите, господин, оговорился, к лекарю. Лекарь сказал, что исцелить сможет благая сила жреца или хотя бы святого отца. Но где найти жрецов? Их давно перебили, а рощи сожгли. Но паладин… это же куда лучше жреца, верно? Сделайте доброе дело, а мы в долгу не останемся, отблагодарим как надо.

Искушение? Может, он бы и поддался, но только не на глазах мальчишки. И дело не в том, что Лев наябедничает епископу. Чего бояться Пимену? Он и так живой мертвец – вроде ходит, разговаривает, но сколько ему осталось? Год, два, десять? Век воина недолог. Нет, он пал, но даже павшим оставался паладином, верным клятвам. Пусть мальчишка увидит силу обетов… Пусть хоть мальчишка верит.

– Не все паладины принимают обет безбрачия, – твёрдо произнёс Пимен. – Вам просто не повезло на нас нарваться. Молчите! Иначе я восприму это как искушение. А с бесами в Ордене короткий разговор.

Больше с ними не разговаривали и сторонились. Безумная играла со своим платьем, поглаживая себя между ног. Дети смеялись и осекались при виде паладина. Лев дурно спал и ворочался во сне. Ничего, вытерпит, а нет – так нет.

Утром, уезжая, Пимен слышал приглушённые проклятья старика. Он не обижался – не отравили, и на том спасибо.

Монастырь совсем близко, можно и до обеда добраться, но зачем? Если варвары не разорили его за месяц, то, верно, подождут и ещё немного. Согласно предоставленной епископом карте, в четырёх милях от монастыря постоянный лагерь пограничной когорты и посад из ремесленников, обслуживающих армию и округу. Туда Пимен и направился.

Ворота лагеря оказались открыты. Паладин насчитал всего лишь двух караульных на целую стену и это при угрозе вторжения! А так ничего защита, внушает – земляные валы в сочетании с частоколом, вышки для стрелков и наблюдателей, лестницы и переходы. Правда, дерево потрескалось и потемнело, труха кое где, стена требовала внимания.

Всадники медленно ехали бок о бок, их плащи, алые, с изображением собак, развевались за плечами. Блестели на солнце золотистые чешуйки брони. Наполовину закрытый шлем с тёмным хохолком визуально делал паладина ещё выше. Караульные не задавали вопросов. Либо это говорило о безграничном уважении к Ордену, либо о разгильдяйстве. С обеих сторон проезда громоздились бревенчатые бараки и сараи, но не сказать, чтобы в лагере оказалось много солдат.

Мальчишке явно зрелище было в диковинку, а Пимен повидал слишком много лагерей, чтобы удивляться. В молчании оба добрались до палатки старшего офицера. Вместо палатки высился вполне себе благопристойный особняк со скульптурами голых баб у входа. Пост охраны. Паладин молча протянул верительные грамоты и, после короткого ожидания, прошёл. Жили здесь как в метрополии – судя по трубам и вентиляции – с отоплением и водопроводом.

Офицер – темноглазый пузан, тщетно пытающийся хоть на мгновение втянуть живот. Всколоченные волосы и заспанные глаза, как бывает, когда внезапно разбудили.

– Чем обязан нежданному счастью? – спросил офицер, улыбнувшись кончиками рта. Он скользнул глазами по мальчишке и уставился на паладина. – Меня не предупреждали о гостях, иначе мы бы позаботились об эскорте.

– Давайте оставим любезности, – с ходу предложил Пимен и тяжело плюхнулся на стул. – Как дела на границе?

– Дела отлично, как обычно, – ухмыльнулся офицер. – Как насчёт обеда?

– Было бы неплохо, жаль мы уже перекусили, – соврал паладин. Не хватало только нарваться на яд. – А что с варварами?

– А что с варварами? Понятие это относительное. Для меня добрая половина солдат всё те же варвары, а для кого-то из метрополии и я сам. Никуда они не делись. Сидят за рекой, периодически в гости ходят.

– Почему не отвечаете?

– Дураков нет, уж извини за откровенность. Мы же откровенно разговариваем, как брат с братом, да? – Офицер сделал неуловимый для Льва жест причастности к культу.

Паладин ответил, пусть цвет его плаща и эмблемы и так говорили о братстве. Они заново представились. Офицера звали Фарнак.

– И как это понимать?

– А вот так. Все помнят, что случилось на Западе. Варвары насели, а в метрополии денег нет. Наместник на свои кровные собрал легион и победил. А дальше, за самоуправство и покушение на полномочия императора, выбор между самоубийством, казнью или мятежом. Здесь дураков нет! Я слал отчёты – их возвращали с припиской, что денег не будет, поэтому нет смысла фантазировать. Вот мы и отсиживаемся. Разведку я свернул, добровольцев нет, а те, что вызвались – погибли. Река под плотным наблюдением. Лет двадцать назад мы приплачивали тамошним рексам за информацию и лояльность. Деньги давно закончились, так что друзей на той стороне у нас нет.

Паладин вспоминал отчёты. Варвары вплотную подступают к границе, угоняют скот, крадут даже развешанную после стирки одежду, тащат металлические ручки с дверей, снимают замки, похищают инвентарь. Епископ сразу предусмотрел худший вариант – обвал границы.

– Сколько у тебя людей?

– По бумагам или как есть? – ухмыльнулся Фарнак.

– Как есть.

– Около сотни.

В четыре раза меньше штата. Стоит варварам вызнать численность солдат, как лагерь быстро перестанет быть надёжным укрытием.

Пимен показал перстень епископа.

– Кивни, если узнал чей он. Вот и хорошо. Именем Ордена, я требую смотр через… сколько необходимо времени, чтобы осушить чашу?

Офицер взмахом руки подозвал слугу и что-то быстро прошептал на ухо. Слуга побежал так, словно за ним гнались бродячие собаки.

– Смотря какую чашу, – усмехнулся хозяин и вытянул из-под стола кувшин с вином. Вино – суть кровь Быка. В нём и звериная сила, и его посмертное проклятие...  

Пошли на смотр лишь когда приговорили кувшин. Если там и был яд, то хозяин выжрал достаточно, чтобы самому слечь. Молокосос не пил, хмурился, изображая невинность словно содомит. Ничего, доживёт до посвящения, узнает, что быка заменили на огромный рог с вином. Такие теперь поединки.

– Что с глазами? – развязно спросил изрядно окосевший Фарнак. – Выговор столичный, а рожа чужака. Мать что ли загуляла? Или отец с рабынями баловался?

– Отец из колонов, – произнёс паладин. – Какие-то проблемы?

– Нет, конечно, – торопливо сказал офицер. – Перед Убийцей Быка мы все равны.

Разницы не было, но хорошего вина больше не предлагал.

Солдаты выстроились перед особняком. Со стороны они производили впечатление – кольчуги блестят, шлемы отполированы, круглые щиты с орлами. Но Пимена не обманешь. Он обошёл первую линию и увидел настоящих оборванцев. Вместо кольчуг – куртки и плащи, в ножнах деревянные муляжи.

– Это что такое?

– Солдат покупает снаряжение из собственного жалования, – спокойно объяснил офицер. – А полного жалования они не получали с прошлого года.

– Поэтому у тебя мёртвые души в списках, чтобы хоть что-то получить, – продолжил паладин. – Всё это, конечно, благородно, если, разумеется, эти и без того небольшие средства не отправляются в твой собственный карман. Жаль, варваров это не удержит. Спасибо, я увидел всё, что хотел! Мы проедем вдоль реки и сразу отправимся к настоятелю.

Офицер нервно хихикнул:

– Если ты прокатишься вдоль реки, то велика вероятность, что отправишься сразу к Убийце Быка.

Вот оно как! Тогда положение куда хуже, чем считает епископ. Паладин протянул руку на прощание. Этот человек вор и заслуживал ссылки, но при этом посвящённый. По крайней мере, Фарнак не строил из себя святошу.

Река произвела на мальчишку неизгладимое впечатление. Такая огромная, что дальний берег едва различим в дымке, с непроглядной почти коричневой водой, закручивающейся водоворотами в протоках между островками. Течение увлекало за собой мусор из верховий, топляк, подмытые деревья, солому… Они стояли, замерев, а огромные массы воды беспрестанно проходили мимо и заворачивали за излучину. Ветер постоянно менял направление – то бил в лицо, холодный, порывистый, то вдруг успокаивался и стелил вдоль берега. Перистые облака походили на перегоняемую на стрижку отару. За спиной солнце расправляло обмякшие за зиму крылья. Утром лужицы покрывали тонкие прожилки льдинок, а теперь всё высохло и пахло свежестью. Сквозь прошлогоднюю неубранную траву зеленела новая, а деревья стояли голые, только почки набухли.

– Что ты видишь? – спросил Пимен.

– Реку и первозданную мощь Быка, но вы ведь не об этом спрашиваете, да?

– По воде плывёт дерьмо. Значит выше по течению стоит настолько большой лагерь, что они засрали даже такую реку. Думаю, с этих островков ведут наблюдение и там же держат лодки для набегов. Заняв эти островки, мы бы сдержали варваров ещё лет на десять. Поехали, пока они не решили проверить, что это за два всадника на берегу! Река потеряна.

Мальчишка встрепенулся:

– Вот так, без боя? А как же не отступать и не сдаваться? Как же ежедневный вызов Быку?

– Звучит это хорошо, приятно. Но кого ты поведёшь на ту сторону? Оборванцев из лагеря? У них одна кольчуга на пятерых. Покажешь пример?

– Может, и покажу! – буркнул Лев.

Мальчишка, что и говорить. Но это пройдёт, если выживет. И вдруг он ощутил, что костями изойдёт, землю жрать будет, но мальчишка выживет. А если и подохнет, то не здесь и не сейчас. Странное чувство, новое. Влюбился что ли? Захотелось стать содомитом? Нет, хрен даже не шелохнулся.

– Полно историй, как паладины в одиночку выходили на армию. Знаешь что? Мне сорок лет, а я ни разу такого не видел. Заруби на носу, Убийца Богов на стороне больших легионов!

Вспомнился столичный легион, такая же история, как и в этом захолустье – мёртвые души и отсутствие снаряжение. Жалование с задержками, поэтому солдатам разрешили торговать и работать на стороне до четырёх дней в неделю. Казна разворовывается до последней монетки. Воруют все – от императора до откупщика. Но даже если бы и не разворовывалась, то собираемых крох всё равно не хватит на армию, гарнизоны, разведку, флот, поддержание мостов и дорог. Хуже всего колонам. Не отработал долги – продай себя или члена семьи в рабство на десять лет. Провинция вымирает, жениться не на ком, ослицу без присмотра не оставишь, зато у магнатов – гаремы, никак не натрахаются. Театры рабов, тысячи слуг. Соревнования колесниц, запряжённых голыми бабами. Церковь, руками Ордена, стояла на страже, устраняла перегибы, вмешивалась, когда могла. Но всех не накажешь, не посадишь в монастырские ямы, не наложишь епитимью, не отлучишь от благодати. Всё чаще и чаще паладины отворачивались от того, с чем клялись бороться. А некоторые, вроде проклятого Ореста, и вовсе переходили под руку тёмных сил.

Монастырь, конечно, производил впечатление. Особенно гостиницей для паломников и почтовой станцией с относительно свежими конями. По преданию, Убийца Быка проезжал мимо, притомился и уснул под раскидистым дубом. Дуб в честь события обвешали ленточками, жёлуди заботливо рассадили по округе, так что вокруг первого молельного дома зазеленел лес. Паломники скинулись на жильё для священников, заодно пристроили крыло себе и торговцам сувениров из освящённой древесины. А потом нашлись и другие чудеса, вроде волшебного колодца, исполняющего желания, следящих глаз статуй, трёх солнц в небе во время первой службы, кровавого свечения на закате, окрасившего купол строящейся церкви в знак принятия жертвы… Иногда шутили, что империя держит север только ради монастыря. Отсюда пошла вера. Нет, так, конечно, с Востока, но здесь писался Устав, в холодных кельях обретались первые паладины, отсюда прибыл в столицу будущий учитель и первый советник императора.

Мальчишка, конечно, поплыл. От созерцаемой благодати у него заслезились глаза, и он едва не сверзился под копыта своего же коня. Паладин сделал вид, что не заметил, ведь он и сам был таким же восторженным мальчишкой, только младше, когда его забрали в монастырь, крохотный, если сравнивать с этим, но огромный, с гигантскими стенами и многоэтажками по меркам деревни. Монахи казались умными и неимоверно набожными, одной ногой стоящими рядом с Убийцей Быка. Картины поражали воображение, а ещё статуи, бесконечные статуи мускулистых воителей, повергающих змеев, быков и орлов. Он хотел быть таким же, чтобы и его статуя украшала монастырь. Сбылась ли мечта? Сбылась бы, если бы он как нормальный паладин погиб до тридцати лет, пока не очерствело сердце, пылкость не сменилась равнодушием и вспышками ненависти. Сдохните вы уже – святоши, ханжи, лицемеры, простаки, грешники, умные, дурачки – лишь отстаньте, оставьте меня в покое, не мозольте глаза, закройте поганые рты! Только дети и чистые сердцем дураки остаются паладинами, а он стар и зол. Зол на себя. За то, что верил – в камень, братство, республику, Церковь. За то, что оставил ту голубоглазую девочку. За то, что из горячего, кипящего мальчишки превратился в желчного мудака.

Они невольно склонили головы под огромной аркой с изображением скорпионов и собак. Вдоль мощённой камнем дороги росли стройные тополи, свечками уходящие ввысь, и дубы, конечно. Повсюду зелень, что-то распускается, что-то никогда и не отцветало, фонтанчики, приятный холодок. Стаи очарованных паломников – замершие в приступе благодати, соединения с волей Убийцы Быка, пытающиеся поймать пока не воплощённую идею. Одиночки – философы или просто нелюдимы, блаженные с размалёванными краской лицами, скопцы в плащах на голое тело, чтобы беспрестанно показывать доказательство веры и решимости, неважно, просят об этом или нет. И, наконец, огромный дуб, обнесённый золотой цепью. Из отчётов по закупкам Пимен знал, что позолота регулярно облезала и цепь подкрашивали. Да и с дубом было не всё просто.

Плащи всадников приковывали внимание. С тех пор как паладины стали востребованы по всей империи, они редко наведывались на северную родину.

– Слава Ордену! – послышались крики. Их ещё уважали, даже любили. Хотя за что? Паладины просрали все войны. Империя сужалась год от года, налоги росли и народ шептался, что лучше стать варварами, лишь бы освободиться от долгового бремени.

– Выпрямись! – шепнул Пимен. – Они и тебя принимают за паладина.

Лев буквально налился от счастья. Возможно, это был лучший момент его жизни, ну, кроме того, когда взяли в монастырь.

Под овации паломников и бесноватых, оба добрались до конюшни и расстались с подуставшими животными.

– Господа! – к ним обратился вполне светский слуга в зелёной тунике. – Вас ждут наверху.

Пока поднимались, паладин приказал мальчишке помалкивать. Он и сам с трудом подбирал слова. Что говорить? Монастырь обязан эвакуироваться. Армия не удержит реку. Но если варвары ограничатся набегом? Если угрозы нет? Да и разве можно сдать землю без боя? Область за областью, так не успеешь оглянуться, а уже и вечный город за спиной.

«Наверху» – означало помещение с белоснежными колонами, статуями, пейзажами на картинах и уютными лежанками у стола с яствами. Полежать, впрочем, не предложили, да и неудобно в доспехах. На фоне окна и заходящего солнца стоял священник в фиолетовой мантии, увешанный золотыми амулетами.

– Надеюсь, брат, ты не возражаешь против охраны? – то ли спросил, то ли предупредил священник, указав на солдат между статуями. Мальчишка вздрогнул от неожиданности. Они стояли настолько неподвижно, что он, должно быть, принял их за часть интерьера.

– Времена нынче опасные и хоть я не сомневаюсь в мастерстве членов Ордена, но меч лишним не бывает. Не так ли?

– Аббат, – склонил голову паладин и протянул верительные грамоты. – Восхищаюсь вашей осведомлённостью о нашем прибытии.

Священник внимательно рассмотрел бумаги, будто ожидая тайнописи, и нехотя вернул обратно.

– Зачем вы здесь? Инспектируете армию? Передайте в столицу – нам не помешают подкрепления! Варвары сами себя не остановят.

– Боюсь, что подкреплений не будет, – отрезал паладин. Он быстро терял терпение от этикета и говорил, как есть. – У империи существуют дела и поважнее северной границы.

Ещё бы, ведь у императора не стоит! Это дело требует куда большего внимания, чем какие-то варвары.

– И что ты предлагаешь? – спокойно спросил аббат.

Объявить общий сбор, отбросить варваров и идти на столицу провозглашать нового императора.

– Я ещё оцениваю ситуацию, – признался паладин. – Но сомневаюсь, что результаты вам понравятся. Лучше собирайте вещи и чем скорее, тем лучше.

– Ты с ума сошёл? – взвизгнул аббат. – Монастырь не какое-то варварское стойбище, чтобы его забросить! Оставить святыни на поругание? Ты же брат Ордена! Отсюда пошёл Устав, учение…

– Наше учение пришло с Востока, – поправил Пимен.

– Восток пал! Его поглотили демоны, сожрали, извратили и выплюнули! Мы – единственная опора Убийцы Быка и надежда на спасение!

Восток, конечно, не пал и никакими демонами там и не пахло. Пимен участвовал в последнем походе. Братья, прикреплённые к армии в качестве тяжёлой кавалерии, горели желанием встретиться с учителями. Не только чтобы позвенеть мечами, но и обменяться мыслями. Убийца Быка пришёл с Востока. Мало ли какая мудрость осталась на Родине? Но тамошнее братство не понимало тайные знаки. Местные вызывали оторопь своими странными обрядами с зацикленностью на огне, заунывными песнопениями, отказом присоединиться к праведному походу… Проще назвать Восток павшим, чем понять. Поход провалился. Противник трусливо уклонялся от схватки, пока голод, жажда, палящее солнце и кровавый понос не погубили армию. Восток всё испортил! Пимен не забыл, как святые воины пили свою мочу и кровь лошадей.

Паладин показал кольцо епископа. Аббат вцепился в собственные волосы. Понятное дело, почему он расстроился. На границе аббат царь и бог со стабильным доходом и всеобщим уважением. Вон, даже запрещённые цвета носит… А в метрополии аббатов пруд пруди, только у этого прихода не будет.

– Надеюсь до этого не дойдёт, – произнёс паладин. – Но вещи всё равно собирайте.

На выходе телохранитель привлёк внимание Пимена знаком принадлежности к братству. Он был немногим выше паладина и ощутимо тяжелее. Смуглое лицо, блестящее от пота. На наплечниках выгравирован ворон. Ухмыляясь, телохранитель спросил:

– Меня всегда интересовало, так ли хороши посвящённые твоего ранга, как о них говорят.

– А сам-то как думаешь? – грубовато ответил паладин. Он не собирался трепаться с каждым наёмником.

– Думаю, что нет.

Они уставились друг на друга. Телохранитель буквально подзуживал на поединок, но драться не было смысла.

– Может, однажды и проверим, – буркнул Пимен и прошёл мимо.

– Ловлю на слове! – донеслось в спину.

Ночевали при монастыре, так как в гостинице не хватало мест, разве что спать в общей зале на лавках. Выделили соседние кельи, владелец одной накануне умер, а второй принял аскезу две ночи простоять на улице в образе статуи. Засыпая, Пимен вновь видел низкие каменные своды и тёмные, разветвляющиеся переходы без окон. Он шёл по ледяному полу босыми ногами, сжимая кинжал. Где-то ревел разъярённый зверь. За каждым поворотом мерещилось отражение красных глаз. Зверь поджидал его внизу. Чувствовал и от того ярился сильнее.