Молодость⁠⁠

Под пристальным взором коренастой медсестры я, голый и смущенный, опускаюсь в ванну. Теплая пузырящаяся вода обволакивает по горло, снимает напряжение с ноющих мыщц и оставляет солоноватый налет на коже. Забыться в себе не дают навязчивое тикание будильника и сухие команды медсестер. Не могу привыкнуть к банным процедурам на глазах у посторонних.

– Как водичка? – с профессиональным равнодушием интересуется медсестра.

Ее сильные руки уперты в бока. Лоб под коротко остриженными светлыми волосами нахмурен. Мало кто станет жаловаться, но жаловаться особо не на что.

– В самый раз, – искренне отвечаю я.

Удовлетворенно хмыкнув, медсестра скрывается за перегородкой, облицованной пожелтевшей керамической плиткой. Под плеск наполняемых ванн раздаются указания. В одиночестве я, наконец, расслабляюсь, но голову заполняют безрадостные мысли. Вместо белых песков Кон-Дао, на которые профессорской зарплаты хватило бы с избытком, приходится довольствоваться унылым видом дряхлых сосен и услугами потасканного с годами санатория «Молодость». Когда сотрудники нашей кафедры примутся обсуждать, кто где отдохнул, я, пожалуй, промолчу.

– В четвертую готовьте хвойную! – гремит голос медсестры.

Минеральные ванны – лучшие из местных процедур. Особенно если сравнивать с колющими зад модулированными токами или иглорефлексотерапией, где ты становишься похож на дикобраза. Проблема в пользе. Кристина не перестает уверять, что мой организм придет в норму, кровь очистится, а иммунитет превратится в щит из адамантия. Я же не замечаю никаких полезных эффектов. Разве что о работе думаю меньше, хотя мой жадный до замысловатых задачек мозг требует нагрузки.

– В пятую – каштановую!

Я не подозревал, что Кристина относится к числу любительниц профилактического лечения, однако бегала она по процедурам, точно кролик из рекламы батареек. Подводный массаж, грязи, ДКР, ОНС и еще десяток прочих непонятных для меня аббревиатур пришли на смену групповой аэробике и йоге. Забота о здоровье ударила по Кристине ровно в сороковой день рождения. Коллега по работе, из чрезмерно прямолинейных зумеров, в шутку назвал ее старушкой, еще не подозревая, что заложил мину замедленного действия. Тем же вечером я заверил Кристину, что выглядит она на свой возраст, чем заслужил полный холодного презрения взгляд. В ее глазах я не отличался от серийного убийцы.

– В шестую и седьмую – кровяную!

Необычное слово вырывает меня из пучины рассуждений. Воображение услужливо подкидывает образ вытекающих из ванны потоков крови и сползающих верениц кишок. Из-за шума воды речь неразборчивая, поэтому я так и не могу определиться, что именно услышал. Кровяная или травяная? Нос улавливает запах с оттенками меди, но содержимого других ванн из-за высокой перегородки не разглядеть.

Вдоль позвоночника скользит нечто гибкое, теплое и продолговатое. Я замираю и сжимаю края ванны, прислушиваясь к странным ощущениям. Секундами позже лопатку пронзает болезненный укол. В груди вдруг становится пусто, словно внутренние органы обернулись мыльными пузырями. Кажется, легкие вот-вот лопнут. Я подскакиваю, кричу, бью ладонями по воде, но что-то удерживает меня, как цепного пса. Содержимое ванны выплескивается на кафельный пол.

– Что-то не так? – булькает знакомый безжизненный голос.

Фигура медсестры нависает надо мной так резко, что я едва сдерживаю очередной крик. Материализовалась она неожиданно и беззвучно, хотя только что отдавала указания в противоположном конце ванного отделения.

– Точно не знаю, но…

Я больше не чувствую боли. Ничто не цепляется за спину. Единственное неприятное ощущение – стыд от ухмылки медсестры.

– В воде что-то было. – Я нелепо ерзаю в ванной. – Похоже на змею. Глупо звучит, простите.

– Бросьте. С нашей системой фильтрации ни одна змея не подберется. Это же цепочка от пробки, посмотрите. Вы первый раз, что ли?

Вглядываясь в мутноватую воду, я вижу собственные ноги и звенья цепочки. Крохотные пузырьки, поднимающиеся с обшарпанного дна, будто бы смеются надо мной. Им вторит звон будильника. Я торопливо завершаю процедуру, насухо вытираюсь и выхожу в коридор.

Мимо проходит симпатичная девушка в цветастом платье. Инстинктивно провожаю ее взглядом и замечаю одну странность. Вместо «Яблока» последней модели у уха – кнопочный «бабушкофон». Китайская дешевка с нарочито крупными цифрами. Картина столь редкая, что я долго не могу отвернуться.

В движение меня приводит неприятный зуд под лопаткой. Точно комарик укусил.

***

Мы бредем сквозь парк – две темные фигуры в тусклом свете фонарей. Кристина уговорила выбраться из номера и подышать свежим воздухом, но воздух отдает запашком подгнивших растений, из-за духоты одежда пропитывается потом, над ухом зудят назойливые комары. Впереди еще пять дней кромешной тоски. Не понимаю, как люди живут в санаториях неделями и месяцами. Может, их обыденность еще скучнее: монотонная работа, осточертевший дом, бытовуха перед сном, повторить.

Кристина шагает быстро и уверенно. Конский хвост задорно подпрыгивает в такт движениям. Духота ее избегает, лишь на щеках виднеется слабый румянец.

– Ты веришь, что процедуры подействуют? – спрашиваю я.

– Я верю доктору, – без промедления отвечает Кристина. – Или ты думаешь, они тут все шарлатаны с дипломами?

– Дипломы-то у них есть, но ванночками и магнитами ребенка не заведешь. Сама понимаешь.

Я смотрю на Кристину и прислушиваюсь к собственным чувствам. Иной раз мне казалось, что от любви остались только привычка и повседневные ритуалы. Мы больше не «Два Ка», не «Костя и Крис», как называли нас общие друзья. Я задаюсь вопросом, когда все пошло наперекосяк, и не могу найти ответ. Наши надежды на счастливое будущее рухнули не в один момент. Ничто не заберет из моих воспоминаний полные жарких впечатлений встречи, глупые планы на будущее, первую ночь в ипотечной квартире на голом полу. Первую и единственную беременность Кристины.

Замершую беременность.

Дети – худшая инвестиция в мире. Вкладываешься годами ради непредсказуемого результата. Однако у нас и года не было.

Кристина отобрала сразу три подходящих имени из тысяч других, заранее купила коляску серого цвета (который прекрасно подходит и для мальчиков, и для девочек), перечитала популярные книги для матерей, и после столь тщательной подготовки ей пришлось отправиться на прерывание. Даже я не находил себе места, что уж говорить о ней – несостоявшейся матери. Дефектной матери, как она себя называла.

Перед очередной попыткой мы сделали перерыв. Разумное решение, учитывая необходимость восстановления организма Кристины. Я написал и защитил докторскую диссертацию, она получила неплохую должность в банке. Мы старательно делали вид, что жизнь без детей имеет смысл.

Перерыв так и не закончился. Я не смог бы сосчитать безуспешные попытки зачать ребенка. С каждым прожитым годом наши шансы таяли на глазах. Не сработало всемогущее ЭКО – ни с первого раза, ни с четвертого. Последние несколько лет я медленно примирялся с мыслью, что не оставлю потомства. Конечно, оставалась куча свободного времени для себя и Кристины. Путешествия в новые страны, безостановочное саморазвитие, благотворительность – в современном мире найдется чем себя занять, однако невидимый молоточек биологического инстинкта неустанно бил по мозгам: неудачник, неудачник, неудачник. Бездетность обесценивала прочие свершения. Кристина хотя бы была единственным ребенком, а я вырос в окружении братьев и сестер, и отношения между нами сложились крепкие.

– Снова о детях, Костя? Расслабься, – улыбается Кристина. – Вспомни, что доктор Дрягин говорил. Стресс плохо влияет на фертильность. Доверься профессиональному массажу и теплой водичке с минералами.

Было бы проще, будь у меня страшный диагноз, вроде крипторхизма или водянки яичек. Так легче смириться и легче решиться на усыновление. Однако появлению долгожданного потомства мешала слабая подвижность сперматозоидов. Так совпало, что у Кристины диагностировали небольшие эндокринные отклонения с гормональными нарушениями. Прием таблеток обещал решить проблему, но результата мы ждем до сих пор. Наши «почти нормальные» организмы преодолели двадцать лет бесплодных попыток. По крайней мере в одном все врачи сходились: меньше стресса – больше вероятность успешного зачатия.

– И вообще перестань себя накручивать, – продолжает Кристина. – Считай, что проходишь курс омоложения. Почистишь кожу, отбелишь зубы, избавишься от морщин. Уж это-то никому не повредит.

Она наклоняет голову и проводит ладонью по волосам, изображая модельную стойку. Я невольно любуюсь изящными плечами и кожей, поблескивающей в янтарном свете фонаря. Не знаю, благодарить местный климат или отдых от работы, но Кристина выглядит заметно моложе. Исчезла синева под глазами, поблекла морщинка на лбу. Даже голубые глаза блестят ярче.

Любуюсь не я один. Под гнетом моих нахмуренных бровей усатый садовник поспешно опускает глаза и принимается кромсать декоративный куст. Кристине такое внимание заметно льстит.

– Мне и в своем возрасте комфортно, – говорю я. – Но ради тебя готов стерпеть хоть иглоукалывания.

Садовник в прошлом. Кристина смотрит только на меня.

– Вот это другой коленкор, – радуется она. – Молодея духом, молодеешь телом.

– Сама придумала?

– Девиз санатория. На воротах написан.

Я сжимаю Кристину в объятиях. Ее губы непривычно холодные, но это ничего.

***

– Баженов Константин, проходите.

Я вздрагиваю, когда динамик выплевывает мою фамилию. Старушки в очереди переглядываются, как будто кого-то из них могли звать Константином. Протискиваюсь мимо замешкавшейся женщины в инвалидной коляске и у входа в процедурную вижу лицо моего научного консультанта по диссертации.

– Владимир Петрович, – стискиваю его сухонькую руку, – какими судьбами! Здоровье поправляете?

– Костя? – неуверенно произносит он. – Сразу не признал, прости. Зато богатым будешь.

Я проглатываю замечание о внешности. Некогда буйная шевелюра деградировала до редких седых клочков. Обвисшая посеревшая кожа напоминает мокрую половую тряпку. Потускневшие зрачки растерянно шарят по коридору – в них больше не угадывается искра мощного интеллекта, благодаря которому Владимир Петрович Незнамов стал известным ученым. Неужели так быстро летит время?

– Посыпался весь, как прогнивший запорожец, – сокрушается Владимир Петрович. – Подагра доканывает. Думал, хоть в санатории полегчает. «Молодость», как же. Чувствует мое сердце, скоро в гроб положат.

– На вас пахать и пахать, – утешаю я. – Еще не все труды написаны.

– Баженов Константин, проходите! – ревет динамик.

Старушки в очереди неодобрительно шушукаются. Не хочу их задерживать.

– Давайте вечером встретимся? Поговорим о нашей многострадальной экономике.

– Без проблем, Костя. Звони, как освободишься.

Я пялюсь на его немощную сгорбленную спину и думаю, что каждому отведен свой срок, пока динамик не оживает вновь. Короткостриженая медсестра встречает меня со слабым раздражением:

– Баженов? Зову вас, зову. В четвертую проходите.

– Вы разве не в ванном отделении работаете?

– Это моя сестра-близняшка. Бейджик читайте! Имена же разные, ну?

Я прохожу вдоль вереницы коек, отделенных шторками. Что-то непрерывно гудит, щелкает и вздыхает. Вид лимфодренажного массажера с подключенными к нему манжетами навевает ассоциации с космонавтикой. Робко переминаюсь с ноги на ногу, пока медсестра не велит раздеться и лечь на койку. Я отдаюсь в волю ее манипуляций. Проворные руки надевают манжеты, защелкивают застежки. В груди немного тревожно.

– Раньше прессотерапию делали? – осведомляется медсестра.

Я мотаю головой.

– Лежите ровно десять минут. Манжеты подавят на участки тела. Массажер улучшает циркуляцию крови, снимает тонус.

Речь сухая, тон равнодушный. В точности, как у сестры. Имена разные – повадки одинаковые. Подумать только, у кого-то рождаются сразу двойняшки или тройняшки, а у нас с Кристиной – никого.

– Аппарат отключится автоматически, – продолжает она. – Дискомфорта не почувствуете. Если что-то пойдет не так, сразу зовите. Лежите, расслабляйтесь.

– Мне все советуют расслабиться.

– Полно вам причитать. Молодея духом, молодеешь телом.

Завернутый в раздувшиеся манжеты, я ощущаю себя футуристической мумией. Плакат в коридоре с придурковатой теткой в главной роли обещал чистые «блаженство и легкость в теле». Кристина тоже отзывалась о процедуре с восторгом. Я же приятного нахожу мало – тело как будто сжимает гигантский надувной круг.

Отсчитываю минуты до того, как аппарат отключится. Как назло, чешется загривок, однако ноги и руки зафиксированы надежно, так что не дотянуться. Хочется сбросить манжеты и хорошенько размять конечности. Каким образом улучшенная циркуляция крови поможет зачать ребенка? Для этого надо заниматься сексом, который и так стал редким явлением за последние годы, а с момента приезда в «Молодость» исчез вовсе. Кристина не проявляла инициативы, а на мои поглаживания и намеки не реагировала.

Поясницы неожиданно касается что-то очень тонкое и непохожее на материал манжетов. По-паучьи перебирая волосатыми лапками, оно пробирается вдоль позвоночника, пока я тщетно напрягаю мышцы и пытаюсь приподняться. Аппарат монотонно накачивает давление, стискивая меня в резиновых объятиях. Я уговариваю себя, что все это часть процедуры. Может, шов у манжетов отошел или выпал проводок.

Боль приходит без предупреждения.

Под лопатку впивается – вгрызается – острая твердь. Зубчики разрывают кожу и входят под мышцы четко отмеренными, фрикционными движениями. Дыхание перехватывает так, что в первые мгновения я только сиплю и бессильно качаю головой, как бы протестуя. Кажется, что ковыряющий мое беззащитное тело прут выскочит из груди. Аппарат неисправен, но продолжает терзать меня, и никто не спешит на помощь.

Собравшись с силами, я напрягаю горло:

– На помощь! Кто-нибудь, подойдите!

Ответной реакции нет. Лимфодренажный массажер оставит меня калекой или убьет в считанных метрах от врачей и медсестер. Я бросаю полный отчаяния взгляд на кабель питания. Если как следует раскачаться и упасть с койки прямо на него, смогу выдернуть его из розетки. Тогда этот ад закончится.

Но вот раздаются шаги, тихие и неспешные. Медсестра одним движением выключает аппарат и разглядывает мое потное, перекошенное лицо:

– Что стряслось? Чего вы всех взбудоражили?

– Больно! – огрызаюсь я. – Ваш аппарат мне спину проткнул.

– Нечем там протыкать! Не преувеличивайте. Сейчас поглядим.

Я вскакиваю, едва медсестра снимает первые манжеты, и нервно сбрасываю с себя остальные. Изогнувшись, провожу ладонью по лопатке и торжествующе предъявляю окровавленные пальцы. С коротким хмыканьем медсестра осматривает мою спину.

– Ну и воображение. Маленькая царапинка, а криков-то! Кровь уже остановилась.

Царапинка. По ощущениям в спине хорошенько поковырялись крестовой отверткой, не меньше. Я касаюсь раны, но свежей крови не нахожу. Нет углублений и отверстий, нет жжения и зуда.

– Вы обещали никакого дискомфорта, – сухо бросаю я.

– Наверное, заколка попала внутрь от прошлого пациента, – пожимает плечами медсестра. – Редко, но случается. Хватит народ волновать, ну?

Я надеваю сланцы, хватаю листок с расписанием и направляюсь к выходу из процедурной. Ухмылку медсестры представляю с легкостью – мне не нужно ее видеть. До ушей долетает едва слышное:

– Так раскричался из-за царапины. Вот мужики пошли.

***

Следующим в расписании значится вибромассаж, но я иду в номер и долго кручусь перед зеркалом. Медсестра соврала. На лопатке нахожу три одинаковых шрама в форме кругов на одинаковом расстоянии друг от друга, как будто в далеком детстве в меня вонзили штекер от игровой приставки. Рубцовая ткань не оставляет болезненных ощущений, хотя я давлю на нее и даже пытаюсь соскрести ногтем. Таинственным образом исчезли кровоподтеки. Пожалуй, я не обратил бы на шрамы внимания, если бы минутами ранее не пережил приступ острой боли.

Заколка, как же. Царапинка. Что же тогда меня кольнуло в ванной? Я перебрал с дюжину объяснений, но ни на одном не остановился.

Не сразу замечаю, что шрамы – не единственное изменение в моей внешности. Отбеленные полгода назад зубы пожелтели, истончились. Грудь и плечи обвисли вопреки ежедневным отжиманиям. Вглядываясь в собственное лицо, я вижу неприятную сетку морщин, побелевшую щетину на подбородке и пигментные пятна на щеках. Человек в отражении не спал неделю подряд или перенес тяжелую болезнь. Разум отказывается признать столь значительные перемены – я щипаю себя за кисть, но кошмар наяву продолжается.

Хлопает входная дверь.

– Гидромассаж обалденный! – задорно кричит из коридора Кристина. – Только после него хочется растечься по кровати, как желе. Через пятнадцать минут у меня галокамера. Как дотащусь – не представляю.

Она скидывает с себя халат и распускает мокрые волосы. Подтянутое тело излучает силу и свежесть, налитая грудь затмевает все образы когда-либо увиденных мною порноактрис, но возбуждения я не чувствую. В трусах нет оживления, в мыслях – ни одной похотливой нотки. Я будто евнух подле королевы.

Обнаженная Кристина потягивается, лежа на покрывале, затем пристально разглядывает меня:

– Ты что такой недовольный? На процедуры ходишь?

– Хватит спрашивать о процедурах, – морщусь я.

Двадцать лет совместной жизни. Кристине знакома каждая неровность моего лица. Она с легкостью улавливает малейшие колебания мимики и недомолвки, но по какой-то причине в упор не замечает частую седину и пожелтевшую кожу. Ее волнует лишь долбанное расписание. Где женщина, которая бежала с пластырем и перекисью водорода, стоило мне порезаться или ударить молотком по пальцу? Откуда взялась Снежная королева, обворожительная, но отталкивающая?

– Опять нервничаешь, Костя. За инфарктом гонишься?

Кристина переворачивается на живот, представляя на обозрение округлые ягодицы, лишенные малейшего намека на целлюлит. Неделю назад я бы накинулся на нее с игривым ревом, а сейчас думаю только о шрамах и дурном самочувствии. Думать тяжело. Мысли как муравьи – разбегаются по углам.

– На прессотерапии аппарат пробил мне спину. Больно было, как будто вилку вонзили.

– Кошмар.

Кристина сочувствующе кивает, но даже не предпринимает попытки осмотреть мои шрамы.

– На сегодня обойдусь без грязи и магнитов. Прогуляюсь по парку. Может, посижу в кинозале.

– У тебя все процедуры оплачены. Денег не жалко?

Улавливаю оживление в голосе. Деньги ее взволновали больше, чем новости о ране.

– Зато буду меньше переживать, как мне советуют все подряд.

Я выхожу из номера и достаю смартфон. Из списка контактов выбираю Владимира Петровича и жму на кнопку дозвона. Голос виртуального помощника оповещает, что абонент находится вне зоны действия сети. Необъяснимое мрачное предчувствие отдает зудом в лопатке.

***

Моя внешность полностью соответствует внутреннему содержимому. По лестницам я спускаюсь втрое дольше обычного. Ноют суставы, стреляет бедро. Из-за одышки опираюсь на поручень и долго перевожу дух. В желудке то ли пусто, то ли густо – явственно ощущается только изжога. Мирно дремавшие болячки проснулись по сигналу и бросились в атаку целым взводом.

– Мужчина, не поможете?

Девушка в цветастом платье водит растерянным взглядом по автомату с кислородными коктейлями. В электронном меню выбран «апельсиновый», но дальше дело не идет.

– Вы уже на полпути, – откликаюсь я сквозь тяжелое дыхание. – Осталось оплатить картой или с телефона.

– С этого? Надо какой-то номер набрать?

Она демонстрирует «бабушкофон». Воспоминание бьет прямо в сердце. Я видел эту девушку парой дней раньше, у ванного отделения, однако теперь она выглядит заметно моложе. Ее гладкая кожа, россыпь веснушек и острые холмики грудей сводят меня с ума.

Господи, что происходит?

Я невнятно бормочу и по-крабьи отхожу боком. Выгляжу идиотом, но мне наплевать. Внутри готова разорваться догадка, которую я пока боюсь озвучить. Хоть бы посоветоваться, но не с кем. Владимир Петрович снова вне зоны доступа. Кристина тоже не отвечает. Уверяю себя, что совсем недавно она была в полном порядке, но внутри зреют зачатки паники.

Перебирая в уме список процедур Кристины, я отправляюсь на поиски. Номера помещений безнадежно перепутались в памяти. Извилистые коридоры приводят куда угодно, но не в нужное место. Накатывает одышка. С каждым шагом стонут суставы. Вдобавок зрение подводит сильнее обычного – детали вдалеке расплываются, фокусироваться приходится с усилием.

Очередной тупик. Массивная дверь заперта на электронный замок. Табличку как будто позаимствовали у психиатрического стационара: «ИНТЕНСИВНАЯ ТЕРАПИЯ». Глазки видеокамер таращатся на меня.

– Какая, нахрен, интенсивная терапия в санатории? – бормочу я. – Кого вы там лечите?

Пытаюсь представить процедуры, но картинка неприглядная. Мне мерещатся закрытые камеры, заполненные зеленоватым газом, и руки, сжимающие огромные шприцы. Хочется дернуть за ручку, но осторожность побеждает. Я разворачиваюсь и ковыляю в противоположном направлении. Ноги вот-вот отвалятся, как плохо закрепленная деталь конструктора. Надо бы пройти осмотр у доктора, благо в «Молодости» их с избытком. Но только после того, как увижу Кристину.

– Девушка, девушка! Я чувствую себя нехорошо. Разве так должно быть? – улавливаю приглушенный мужской голос.

Доносится он из ближайшей процедурной. Дверь с надписью «ИНГАЛЯЦИИ» с легкостью поддается моему напору. Из-за приоткрытой шторки замечаю обнаженного по пояс мужчину с напяленной на голову маской, напоминающей массивный противогаз. Из спины торчит коричневатый «палец» с множеством фаланг. Откуда он произрастает – не видно. Навершие, погруженное в плоть, едва заметно двигается. Глядя на пульсирующее тельце «пальца», я понимаю – оно пропускает что-то сквозь себя. Отдает или забирает. Кормит или насыщается.

Расстегнуть ремешки маски мужчина самостоятельно не может. Запотевшие стекла не позволяют ему разглядеть ни меня, застывшего в дверном проеме, ни медсестру, неторопливо приближающуюся с другой стороны. Движения ее размеренные, лицо лишено эмоций, как у близняшек. Медсестра скрещивает руки на груди и лениво наблюдает за потугами пациента. Наконец изрекает:

– Да не дергайтесь вы так. Уже за выступ зацепились, спину себе расцарапали. Повнимательнее надо быть, поспокойнее.

«Палец» с хлюпаньем отсоединяется от тела и скрывается внутри кресла, за металлической крышкой, встроенной в подлокотник. На навершии я успеваю заметить три полых стержня, покрытых кровью и кусочками мышц.

Вот что оставило мои шрамы.

Вот что разгрызло мою спину.

Я не верю глазам. Не могу поверить, как все это может происходить в обычном санатории с четырехзвездочным рейтингом на рекомендательном сайте.

– Вы на процедуру?

Я прихожу в себя от вопроса медсестры. Впервые замечаю не равнодушие – боязливое любопытство.

– Перепутал кабинеты, – скрываю дрожь в голосе. – Не могу найти галокамеру.

– Вашу карточку с расписанием, пожалуйста.

Медсестра направляется ко мне.

– Сейчас принесу. В номере оставил.

Я вылетаю в коридор и удаляюсь прочь торопливо, насколько позволяют одряхлевшие ноги. Дурное предчувствие заставляет меня обернуться, но никто не идет следом, никто не намеревается схватить меня и усадить под прицел «пальца». На пути попадаются семейные парочки с веселыми детьми, довольные отдыхом старики и вечно занятой персонал. Будничность обстановки наносит мне удар под дых. Лучше бы за мной гнались, лучше бы включили сирену или вызвали крепких парней на подмогу.

– Мама, это бабай? – слышу краем уха.

Маленькая девочка испуганно тычет в меня пальцем.

– Нет, зайка, – женщина краснеет и поспешно опускает руку девочки. – Просто такой дядя.

Я останавливаюсь в холле и растерянно озираюсь. На диванчике ждут размещения новые отдыхающие. Молодые парень с девушкой пьют кофе и перешептываются. Ворчливый старик доканывает вопросами администратора. Прямо картинка из рекламного ролика. Единственное исключение – я. Неужели что-то стряслось с моей головой?

Короткая вибрация смартфона дает знать о пришедшем сообщении. Я открываю мессенджер и не верю глазам. В университетском чате разместили некролог.

«С прискорбием сообщаем о скоропостижной смерти нашего ведущего научного сотрудника Незнамова Владимира Петровича…»

Смартфон выскальзывает из моих ослабевших рук.

***

Вал сообщений о похоронах Владимира Петровича преследует меня, бродящего по закоулкам санатория в поисках Кристины. Смартфон вибрирует в такт биению сердца. Настенные динамики называют фамилии очередных жертв. Чудовищный «палец» втыкается явно не во всех, однако насчет Владимира Петровича у меня сомнений нет. Я с содроганием думаю о том, как близок был к смерти на процедурах, и как близка сейчас к смерти Кристина. Обещаю себе, что уберусь из «Молодости» сегодняшним днем, но только вместе с женой.

Из-за угла выплывает толпа отдыхающих. Продираясь сквозь потные тела, я невольно обращаю внимание на их спины, насколько позволяет одежда. Родинка на плече, следы загара, ремешок бюстгальтера, татуировка… У семейной пары замечаю такие же шрамы, как у меня. Он – подтянутый мужчина моего возраста, около сорока. Она выглядит намного старше, намного больнее. Почти старуха, но обнимает его и воркует, как молоденькая девушка. Редкий энтузиазм в таком возрасте.

– В каком именно возрасте? – спрашиваю себя, но не нахожу ответа.

Галокамеры пусты. Перерыв для приборки на десять минут. Значит, процедуры только подошли к концу. Я оглядываюсь и замечаю удаляющийся силуэт, похожий на Кристину. Идет она явно не в номер. Устремляюсь следом – с большим трудом мне удается идти хотя бы с той же скоростью.

Мы опускаемся на этаж ниже. Впереди только кабинеты врачей. Охваченный любопытством, я храню молчание и невольно пригибаюсь, как вор. Кристина без стука заходит в кабинет к доктору Дрягину, который принимал нас в день прибытия в «Молодость». Я подбираюсь к двери и напрягаю слух.

– Давайте на этом остановимся, – просит Кристина. – Я чувствую себя превосходно. Отличный возраст для того, чтобы зачать ребенка. И не такой юный, чтобы знакомые допытывали вопросами.

– Бросьте. Неужели не хотите скинуть еще лет пять? – вкрадчиво спрашивает Дрягин. – Мужчины выстроятся в очередь. Выберете лучшего из них. К тому же…

– Что?

– Посмотритесь в зеркало. Видите, морщинки так и не исчезли полностью? У краешков глаз.

Кристина медлит с ответом.

– Что мешает вам принять решение?

– Костя. Счастливого совместного будущего нам не видать, но смерти я ему не желаю. Он ведь уже выглядит на шестьдесят.

Шуршит бумага.

– Вот карточка вашего мужа. Смотрите, у него хорошие показатели. Я такие видел всего пару раз в жизни. Возрастной предел очень далек, – настаивает Дрягин. – Хватит и на вас, и на десяток других пациентов. Нам необходимо пополнять запасы. Помните, о чем мы договаривались?

Тварь. Других слов не нахожу. Не представляю, каким образом Дрягин отобрал у меня годы жизни, но это и не важно. Важен не способ – результат. Предательство Кристины поражает меня не меньше. В последнее время мы оба чувствовали холод в отношениях, хотя до развода еще не созрели. Я готов был отпустить ее, готов был расстаться с львиной долей нажитого имущества, но не с частичкой собственной жизни.

– Он заплатит за меня и других, я помню, – Кристина вздыхает. – Если вы обещаете, что Костя не умрет, давайте продолжим. Только он отказывается идти на процедуры. Не уверена, что смогу его уговорить.

– Тогда отправим его в интенсивную терапию. Грубо, но не придется ломать комедию.

Колени издают предательский щелчок. Робкая надежда остаться незамеченным рушится одновременно с испуганным возгласом Кристины. Она выбегает из кабинета и сталкивается нос к носу со мной.

– Костя! Что ты тут делаешь?

Впервые за годы брака внутри меня горит желание ударить Кристину. Вместо этого я отталкиваю ее и позорно спасаюсь бегством. Вслед мне летит некогда родной голос. Пока что Кристина не пытается меня догнать, но рисковать не хочу. Я захлопываю дверь, ведущую в коридор, подпираю ее спинкой стула, и на мгновение чувствую себя героем крутого боевика из 90-х, только немощным и медленным.

Медсестры переговариваются посреди холла и жестом указывают в мою сторону. Я сворачиваю к лестнице, поднимаюсь в номер и хватаю сумку с ключами от машины. Остальные вещи меня не волнуют. Грудь горит огнем. Ноги, напротив, холодеют так, что ощущаются как деревяшки.

Плохое самочувствие не мешает мне выбраться наружу, под обманчиво теплое солнце и безмятежные разговорчики отдыхающих.

– Как вам тут? – спрашивает меня один из приезжих на парковке. – Нравится?

Я захожусь в кашле и сгибаюсь пополам. Пытаюсь предупредить бедолагу, однако от моих сдавленных хрипов он шарахается в сторону. Отговорить не получилось, но есть и другой способ. Как только вернусь домой – вызову наряд полиции в «Молодость».

Двигатель отказывается запускаться.

Я жму на кнопку, зачем-то дергаю рукоять коробки передач и стучу по приборной панели, но без толку.

Едва заметное постукивание по стеклу привлекает мое внимание. Медсестры-близняшки терпеливо ждут с каталкой за спиной и кожаными ремнями в руках.

– Вам пора на процедуры, – говорят они хором.

В зеркале заднего вида – Кристина. Приближается с запасным комплектом ключей от машины. Я хватаю смартфон и набираю «112». Голос оператора звучит лишь на секунду раньше того, как открываются двери.

***

Над головой проносится табличка с надписью «ИНТЕНСИВНАЯ ТЕРАПИЯ». Колесики каталки скрипят до боли в зубах. Туго затянутые ремни не дают шелохнуться. Кляп подавляет звуки, вырывающиеся из моего рта. Я способен лишь наблюдать, как узкий коридор сменяется огромным залом, посреди которого возвышается толстое кожистое дерево, сочащееся влагой. Массивный ствол полнится не ветвями – узловатыми «пальцами». Они рыскают в потолочных отверстиях, как черви в могильной земле. Один из них жадно пульсирует, и я догадываюсь, что в этот момент очередной бедолага расстается с драгоценными годами своей жизни.

К дереву грубо присоединены панели с кнопками и ванночки с мутноватой жидкостью. Зал интенсивной терапии заставлен канистрами с химикатами, стеллажами с инструментами и каталками. В воздухе пахнет бензином и спиртом.

При виде моего обездвиженного тела Дрягин довольно потирает руки. Кристина тоже здесь. Во взгляде ее нет ненависти, но нет и сожаления. Медсестры останавливают каталку возле ванны. Я замечаю, как «палец» нетерпеливо рыщет по дну. Я закрываю глаза, но все равно вижу, как стану дряхлым и больным стариком.

– Ну-с, готовы окунуться в цветущие двадцать лет? – интересуется Дрягин.

Кристина задумчиво смотрит на него.

– Только пообещайте, что Костя не умрет.

Дрягин прижимает ладонь к сердцу.

– Ни в коем случае! Оставим ему лет пять или десять. Его память сильно пострадает, так что он забудет и вас, и все остальное. Спишем на Альцгеймера. В интернате для престарелых его примут с распростертыми объятиями. «Молодость» готова стать спонсором, бюджет на это предусмотрен.

Уверен, идею Кристина примет с воодушевлением. Свою маму она сдала в интернат двумя годами ранее. Может, станем соседями. Только я все равно ее не узнаю.

– В двадцать лет забеременеть проще, чем в тридцать, – решается Кристина. – Давайте начнем.

Она бесстыдно скидывает с себя халат и опускается в ванну. Дерево принимается орудовать «пальцами» – один из них поднимается из глубин и вонзается Кристине в спину, ковыряется в мышцах, однако с ее губ слетает лишь легкий стон. По водной глади проплывает пятно крови.

– Вам особое приглашение требуется? – обращается Дрягин к медсестрам. – Подключайте донора.

Близняшки отмирают. Их крепкие руки отстегивают крепление и бережно переносят меня в ванну. Скованный ремнями я дергаюсь и неестественно высоко поднимаю голову, только бы жидкость не угодила в ноздри. Одна из медсестер щелкает кнопками на пульте управления, вторая – носится с канистрой и заливает бензин в полупрозрачные баки. Дерево нетерпеливо покачивает крючковатыми ветвями.

Ревет спасительная сирена. В зале интенсивной терапии динамиков нет, но вой с верхних этажей настолько мощный, что и прислушиваться не надо. Будто бомбежка началась. Медсестры переглядываются. Дрягин раздраженно отсылает их прочь из зала.

– Твоих рук дело? – бормочет он, склоняясь над пультом управления.

Кляп не позволяет мне ответить, однако всполох самодовольства так силен, что я моргаю и киваю в знак подтверждения. Полицейские живо реагируют на сообщения о заложенной бомбе, особенно когда угрожаешь взорвать ее в течение часа. Правда, я не предполагал, что буду ожидать их прибытия в ванне, ремнях и по соседству с высасывающей жизнь веткой.

Спиной ощущаю настойчивое, грубое касание.

– Твоя уловка не остановит процедуру, – губы Дрягина растягиваются в гаденькой улыбке. – Полежи, пока я разбираюсь с гостями.

Я не способен даже вскрикнуть, когда назойливый «палец» вгрызается мне в лопатку. Пустота внутри пугает больше, чем боль от зубцов. Остаток отведенных лет утекает как легкие деньги из рук простака. В соседней ванне оживляется Кристина. Она проводит ладонью по груди и сладостно постанывает. Вот они, блаженство и легкость в теле. У реципиента, но не у донора.

Я плаваю в пустоте, пока до ушей не доносится зычный крик:

– Почему этого человека связали? Живо отвечать!

Группа вооруженных людей в полной экипировке рассыпается по залу интенсивной терапии. Подавленный и потрепанный Дрягин мямлит жалкие оправдания. Проходят минуты, прежде чем силовики освобождают меня от ремней, каждая из которых грозит обернуться месяцами жизни. «Палец» с чавканьем вырывается из моего тела. Такой же звук раздается со стороны Кристины. Она выпадает из волн экстаза и кричит, переводя взгляд с черных масок на оружие.

Отверстие в ее спине кровоточит. Как и мое. Теплые капли сползают по позвоночнику, ударяются об холодный пол. Зуд в лопатке нестерпимый.

Дерево, совсем как живое, испуганно втягивает ветви в ствол. Оно напоминает мне гигантского паука.

Пока силовики заняты обследованием зала и допросом Дрягина, я обращаю внимание на канистру с бензином. Горит он хорошо, и горит синим пламенем.

Силовики замечают неладное, когда содержимое вылито на ствол. Я с треском выдергиваю кабель из пульта управления и подношу оголенные провода к корням. Огненная вспышка ослепляет глаза.

Пламя вздымается моментально.

Дрягин истошно вопит и срывается к дереву.

– Идиот! Ты все испортил! Другого такого не существует!

Дерево дрожит ветками и трещит, пожираемое пламенем. Перекошенного от ярости Дрягина выводят из зала. Следом берут под руки меня.

***

Дрягин с подельниками надежно заперт в следственном изоляторе. Официально им вменяют статью о незаконном лишении свободы, но в прессе и социальных сетях вовсю курсируют слухи о «Докторе Песочные Часы», похищающем годы жизни у невинных жертв. Пациентов и сотрудников «Молодости» допрашивают, остатки дерева с пальцевидными отростками изучают в лаборатории. Следствие идет полным ходом, однако приговора мне не дождаться.

Не доживу.

Дрягин был прав, когда назвал меня идиотом.

Каждая процедура отбора жизни начиналась и заканчивалась в определенной последовательности. Дерево служило уникальным ключом. Я надеялся вернуть похищенные годы, но вместо этого уничтожил последнюю возможность остановить процесс преждевременного старения.

Время проваливается сквозь незаживающую рану в лопатке и утекает… Не знаю, куда утекает. А если бы знал, все равно не стал бы моложе.

Врачи осматривают меня каждый час, берут кровь на анализы, ставят капельницы и дают таблетки, но организм разрушается быстрее, чем осыпается листва по осени. На больничной тумбочке стоит ноутбук с диаграммами на экране. Попытки вычислить остаток жизни я бросил – с каждым днем артритные пальцы слушаются все менее охотно. Иногда я даже завидую Дрягину. Ему хотя бы есть за что за держаться: помощь влиятельных пациентов, надежда скостить срок или попытка сбежать за границу. У меня нет ничего.

Почти ничего.

Ребенок ворочается в кроватке и заходится в плаче.

Я аккуратно беру ее на руки, подхожу к зеркалу и сокрушенно качаю головой. В отражении хмурится глубокий старик – безобразный умирающий старик с маленькой Кристиной на руках.