Машкины сказки VI⁠⁠

Утопленница сдержала своё слово, нагнав нас с Сявой у болот, и мы продолжили путь втроем. Тропка, и без того плохонькая, уходила в болото, прыгая с кочки на кочку.

Жанночка шла прямо по топи, трясина, покрытая кружевом ряски, легко пружинила под её босыми стопами. Ворон кружил в вышине, над верхушками чахлых серых елей, то спускаясь, то улетая вперёд, прознать дорогу. Мне приходилось туго. Устала я скакать, подол нового пышного платья вымок в жидкой грязи и стал ужасно тяжёлым, расстояние между сухими участками становилось всё больше и больше, никак не по мои маленькие ножки. Наконец, я решилась. Выудила из котомки оборотный порошок, шепнула слова заветные, стукнула пяточкой по пятке, крутанулась вокруг себя и юркнула вперёд огняной лисицей. До последнего берегла, редкое средство. Толкут его из семени луноцвета, что цветёт одну ночь в году, на майскую полную луну. Но тут уж не до экономии, так прижало.

Дело пошло спорше. Лёгкой лисонькой скакала я по холмикам да бугоркам, не задерживая своих товарищей и не будучи им обузой. Но скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Сколько времени прошло, мне неведомо, лисы счета часам не ведут, а только к вечеру, дошли мы до бережка, где кончалось царь-болото и начиналась зелёная старинная дубрава.

Древние дубы в пять охватов поднимались в самое небо, щекоча облака, задранными кверху ветвями. Место было покойное и мирное, душа лежала к этому месту, и мы, наконец, с товарищами моими милыми, смогли передохнуть и обсохнуть.

Тихо, с благоговением ступили мы в священную дубовую рощу. Светло здесь было, несмотря на сумрак опустившейся летней ночки, накрывшей нас синим пологом, расшитым алмасами звёзд без числа. Светло и тихо, да такой тишиной, что даже Сява поутих и не каркал понапрасну. Вековые стволы расступались, давая нам дорогу, будто сами вели нас к своему хозяину, владыке этих мест.

Чу! Что это? Будто бубенцы прозвенели? И рожок подхватил. А это, неужели, свирельки? Ошибиться невозможно, впереди играла плясовая, да задорно, так, что наши усталые ноги сами запросились в пляс. Даже ворон на плече не усидел, то лапкой притопнет, то крылом прихлопнет. А Жанночка аж зарделась вся, так плясать ей захотелось невмочь. Потянуло костром и травяным медовым сладким духом. Вышли мы на поляну.

Посреди пылал костёр, да какой! Выше, нашего с бабкой, дома кострище. Вокруг костра шли два круга хоровода, один навстречу другому. Парни и девки в белых рубахах, с простыми волосами, украшенными венками из лазоревых цветиков, да с покрытыми масками из бересты лицами. Хорошо плясали. Поодаль играли музыканты. Нас заметили, поднесли по чарке медовухи, даже Сяву не обделили, и увлекли в ручеек.

Нет, что вы, никакого морока не было, все я помнила и знала где нахожусь, самой хотелось остаться здесь, на поляне среди дубов, с добрыми и веселыми парнями и девками, родными и понятными. Медовуха сняла усталость, и цельную ночь я без памяти плясала, водила хороводы, прыгала через костёр. Хороша ночь была, ах как хороша!

А как пошла она на убыль, забрезжила алая полоса на востоке, так подошли ко мне два старца, без слов увлекли в глубь дубравы, наказав моим друзьям за мной не ходить. Привели на капище, посеред которого высился чёрный, покрытый трещинами и мхом деревянный идол, тут и покинули. Осталась я одна в древнем святилище. Робко, боязно и неуютно сделалось вмиг. Но вгляделась я в высеченые из божественного дуба черты, и потеплело на сердце. С грозного бородатого лица обратились ко мне глаза синие, добрые, все-все понимающие.

Дедушка, сказала я, не откажи сироте, подсоби, если в твоей это мочи. И выложила, как на духу, обо всём, что случилось с нами за последние три дня.