Х*ярит так, что ох*еть
Все началось невинно. Ну, как невинно — однажды ты уже был на вершине, но что-то пошло не так, и теперь твоя карьера лежит где-то между грязным унитазом и дешёвыми клубами, где бухают те, кто не влез в прошлый поезд на фестиваль. Было время, когда тебя знали, когда тебя звали. Теперь — зовут, но не туда, куда хочется.
Бармен кивает на маленькую таблетку.
— Это тебе.
Ты берёшь её — крохотная, с эмблемой. Шлем. Что за шлем? Неважно. Ты видел их тысячи, и все они вели в одно и то же место. Просто ещё одна ночь. Просто забалдеть.
Но внутри уже что-то шевелится. Грёбаная интуиция, которая обычно молчит, но теперь орёт в ухо: не надо.
Но ты уже проглотил.
Сначала ничего.
Потом всё.
Хуярит так, что охуеть.
Ты держишься за стойку, но она уходит вниз, вниз, вниз, как лифт, который не собирается останавливаться. Музыка в клубе сначала становится слишком громкой, потом слишком тихой, потом кажется, что играет в другой вселенной. Кто-то говорит тебе что-то, но их слова звучат, как испорченный винил.
Ты моргаешь — и стены начинают танцевать.
Моргаешь снова — и кто-то приближается к тебе.
Ты знаешь этого человека.
Ты точно знаешь этого человека.
Но это не человек.
Ты знаешь это так же чётко, как знаешь своё имя (или знал?). Его глаза слишком глубокие. В них что-то движется. В его улыбке что-то не так, что-то растекается, как масло по раскалённой сковороде.
— Ну что, братишка, как оно? — он говорит голосом, который ты слышал много лет назад, в том самом отеле, после которого всё покатилось в жопу.
Этот голос был в новостях, в интервью, в проклятых судебных бумагах.
Но этот человек не мог здесь быть.
Он мёртв.
Ты сам видел.
Ты точно видел.
Ты хочешь спросить, что он здесь делает, но язык превращается в кусок наждачной бумаги. Губы сухие, как старая газета. В голове молнии. В глазах молнии.
— Всё село собралось и кричит, — говорит он. — Вот парня-то распидорасило.
И тут ты понимаешь, что это правда.
Ты открываешь рот, чтобы закричать, но из него выходит только дым.
