Гость⁠⁠

Вдову Алену на станице жалели, но стороной обходили. С тех пор как принесли с турецкого фронта казака в запаянном гробу, свет ей стал не мил. Днем она еще ходила — черная, прямая, как свеча, — а как смеркалось, запиралась в хате и не отзывалась.

Но в ту ночь ей не спалось. Душно было, луна висела над Доном огромная, багровая.

Сидит Алена на лавке, в черную шаль кутается, и вдруг слышит — под окном зашуршало. Тихо так, ласково, будто шелк по стеклу провели.

Сердце у нее екнуло. Она к окну подошла, ставню приоткрыла.

Стоит он. Муж её, Петро. Стоит в лунном свете, улыбается, а сам светится весь. Не горит, нет — ровно так, изнутри теплым медом сияет. И мундир на нем тот самый, в котором уходил, — новехонький, ни дырочки, ни пятна.

— Петя... — выдохнула Алена, и ноги подкосились. — Сокол ты мой...

А он палец к губам приложил: — Тише, лебедушка. Батюшку разбудишь. Выйди, поговорить надо.

Как во сне Алена вышла. Ночь теплая, кузнечики звенят. Подошел он к ней, обнял. А объятья у него — как из проволоки. Горячие, аж кожа горит. Но Алене не больно, ей сладко. Пахнет от него не мертвечиной, не землей могильной, а ладаном и чабрецом.

— Тоскливо мне без тебя, Петя, — заплакала она. — Дом пустой. — Не плачь, — шепчет он, а голос у него двойной, словно эхом отдается. — Я теперь навек твой. Никуда не уйду. Только ты меня впустить должна. По закону.

— Какой закон, Петенька? — млеет Алена. — Живи тут. Весь курень тебе отдам. — Ночью жди, — говорит. — Я гостем прилечу. А чтоб меня пустили, ты знак оставь. Нож на порог положи, лезвием наружу. Чтоб дорога была.

Сказал — и растаял. Только запах полыни остался.

С той ночи Алена как с ума сошла. Счастливая ходит, песни поет. Соседки ей: «Алена, дурная, сорок дней же не прошло, мужа землей не приняла, а ты смеешься! Гляди, прилетит огненный...».

А она только смеется. Нож на порог положила.

В первую ночь он пришел. Скребанул в окно. Алена ставни распахнула. Стоит Петро. Сияет. — Тесно мне в земле, лебедушка. Душно. Пусти в дом. — Петенька! — она руки раскинула.

Вошел он. И с того дня началось.

Стал он у нее жить. Днем в сарае прячется, а как стемнеет — в доме. Только странный он стал. Ест — уголья жует, а не хлеб. Пьет — воду крутую кипяток. И жаром от него несет, как от печки.

А Алена... тает. Кожа у нее стала сухой, пергаментной. Волосы сыпаться начали. Она ведь каждую ночь с ним милуется, а ласки его — как пытка. Обнимет — ожог до мяса. Целует — губы в кровь стирает. Но Алене всё нипочем. «Люблю, — говорит, — милого».

Стала она из дома таскать. Сначала иконы серебряные в ломбард снесла. Потом перину. Потом кур всех Змею скормила — он их глотал, даже не жуя.

— Петя, — спрашивает как-то. — А чего ты днем в сарае прячешься? Выходи, люди же не осудят. А он зубы скалит — острые, как у хоря: — Мне, — говорит, — солнышко жжется. Я же гость. Ночью прилетаю.

Смекнула тут Алена, что неладное творится. Ночью, когда он в сарае закрылся, взяла она лучину, подошла к его сундуку казенному. Открыла крышку.

А там не Петро лежит. Лежит там Змей.

Чешуя на нем медная, тусклая. Крылья кожистые сложены. Голова человечья, борода седая — Петина борода, а глаза — угли красные, и не мигает он ими. И главное — брюхо у него раздутое, туго набитое.

Поняла Алена, что не муж это. Это Летунец. Душа неприкаянная, что родную кровь до смерти зацеловал. Он ей ласку дает, а взамен жизнь тянет, по капле выпивает.

Она бы закричала, но Змей из угла метнулся. Не как зверь, а как дым. Обвил ее кольцами, горячими, тугими. Прижал к полу. — Куда ж ты, лебедушка? — шепчет голосом Петра. — Я ж твой теперь. До донышка твой.

И стало ей тепло. Так тепло, как в лютую стужу у печки. Поняла она, что горит. Одеяло на ней вспыхнуло, волосы затрещали. А ей не больно. Только сладко.

Утром соседи курень тушили. Сгорела Алена. Лежит на полу, черная, обугленная, а на лице — улыбка блаженная. Будто во сне умерла.

А в углу, под обгорелыми досками, нашли кучку пепла. И в пепле том — две вещицы: нательный крестик Аленин, да серебряная ложка. Всё, что от богатства ее осталось.

Только с тех пор по ночам над тем местом огонек синий летает. Всё ищет, кого бы в гости позвать. Кого бы приласкать.