Глава 34. Огонь над перевалом⁠⁠

Хротгар стоял на вершине холма, его темно-зеленый плащ с оторочкой из волчьего меха развевался на резком ветру, он нес с гор запах сырости, железа и смерти. Своих сыновей Торвальда и Эймунда Хротгар вместе с большим отрядом отправил к Кривому Логу, местный глава Эйрик должен был сдать его без боя, а Хротгар знал: его дети не готовы к большой битве.

Cейчас перед ним лежал Речной Оплот — маленький городок у подножия холмов, его стены из серого камня, потрескавшиеся от времени и поросшие мхом, сыпались под натиском армии Эрденвальда. Тысячи воинов в тяжелых кольчугах с тускло поблескивавшими под низким серым небом доспехами окружили город плотным кольцом осады, их шаги гудели по земле, как рокот далекого грома. Знамена с черными орлами хлопали на ветру, эти резкие звуки напоминали крики хищников, готовых вцепиться в добычу. Тараны — массивные стволы дуба, обитые грубыми железными полосами, — били по воротам с ритмичным, оглушительным грохотом, каждый удар отдавался в груди Хротгара, как биение его собственного сердца, полного ярости и жажды крови. Его темно-карие глаза, горящие смесью гордости и гнева, следили за штурмом, широкие плечи напряглись под кольчугой, а рука сильно сжалась на рукояти меча, отчего металл впился в ладонь, оставляя багровые следы на коже, из которых медленно сочилась кровь, но Хротгар не чувствовал боли, он стремился влететь в бой и уничтожить всех, кто будет стоять у него на пути.

Речной Оплот не был готов к осаде. Его защитники — жалкая горстка стражников в потертых кожаных куртках, вооруженных мечами и копьями, да крестьяне, схватившие вилы, топоры и даже серпы, — выстроились на стенах, их лица были бледны от страха, руки дрожали от холода и ужаса, в глазах тлело безнадежное отчаяние, почти безумная решимость. Они видели, как войско Хротгара уничтожило их поля, как дым от пожаров поднялся над горизонтом, и понимали: этот день станет их последним. Первый таран врезался в ворота с оглушительным треском — деревянные доски прогнулись, петли заскрипели, как ломающиеся кости, и второй удар выбил створку из пазов, щепки взлетели в воздух, как сухие листья, подхваченные бурей. Тяжелая створка рухнула внутрь, подняв облако пыли, и воины Эрденвальда хлынули в город, их крики — дикие, звериные, полные жажды крови — заглушили звон колокола на башне, отчаянно бившего в набат, пока стрела не вонзилась в грудь колокольщика. Его тело свалилось вниз, ударившись о камни с глухим стуком, кровь брызнула на мостовую, растеклась в трещинах, и звон стих, оставив лишь гул битвы, что нарастал, как рев разъяренного зверя.

Бойня началась мгновенно: улицы Речного Оплота, узкие и кривые, вымощенные скользким булыжником, превратились в мясорубку, где кровь текла рекой. Молодой стражник, едва ли старше двадцати, с короткими русыми волосами, слипшимися от пота, и веснушками на щеках, бросился вперед с копьем в руках. Его голос дрожал, когда он крикнул: «За наши дома! За детей!» Копье вонзилось в грудь первого воина Эрденвальда, пробив кольчугу с хрустом ребер, кровь хлынула на его руки, горячая и липкая, но тут же другой солдат Эрденвальда рубанул мечом по его шее. Голова стражника отлетела в сторону, как мяч, подпрыгнув на камнях с влажным шлепком, кровь брызнула фонтаном, заливая мостовую, а тело рухнуло, руки все еще сжимали древко копья, пальцы судорожно дернулись в последний раз, прежде чем замерли. Крестьянин, высокий и жилистый, с мозолистыми руками, привыкшими к мотыге, а не к бою, рванулся на врага с вилами, его глаза пылали яростью отца, защищавшего свою семью. Он ударил одного из солдат вилами в живот, и острые зубья вышли из спины, кровь потекла на землю, окрашивая его сапоги, но тут же вражеское копье вонзилось ему в грудь, пробив ее, как сухую кору, и вышло через спину. Он упал на колени, захлебываясь кровью, пузырящейся на губах, его взгляд остекленел, уставившись на дом, где прятались его жена и дети, и их крики уже доносились сквозь шум, пока жизнь покидала его тело.

Дома, сложенные из потемневшего дерева и серого камня, с крышами из соломы и глины, вспыхивали один за другим. Воины Хротгара швыряли факелы в окна, их смоляной запах смешивался с треском горящих занавесок, те тлели, как сухая трава, и пламя взрывалось вверх, пожирая балки с оглушительным ревом, от которого дрожали стены. Молодая женщина в сером платье, с длинными светлыми волосами, выбежала из горящего дома, ее лицо было черным от сажи, в руках она сжимала ребенка — мальчика лет пяти, чьи глаза были широко распахнуты и полны ужаса и слез. Она кричала, ее голос срывался на визг: «Пустите нас! Пощадите, умоляю!» Но воин, коренастый, с бородой, спутанной от пота и крови, схватил ее за волосы, рванул назад с такой силой, что она рухнула на колени, ребенок выскользнул из ее рук, ударившись о камни с глухим стуком. Его тонкий крик оборвался, когда копыто лошади размозжило ему голову, мозг брызнул на мостовую, смешавшись с кровью, а мать завизжала, ее голос перешел в вой, полный боли и безумия. Меч опустился на ее шею, кровь хлынула, как река, заливая тело сына, ее руки дернулись в последней попытке дотянуться до него, прежде чем она рухнула, ее пальцы замерли в грязи, сжимая пустоту.

В переулке старик с длинной седой бородой, опираясь на кривую палку, ковылял прочь, его ноги подгибались, дыхание вырывалось хрипами, как у загнанного зверя. Он шептал молитву дрожащим слабым голосом: «Свет Люминора, спаси нас, свет Люминора, укрой…» Молодой воин, с лицом, еще не тронутым морщинами, догнал его, меч опустился на спину, разрубив позвоночник с хрустом, как сухую ветку. Старик рухнул, палка откатилась в сторону, а багровое пятно медленно расползалось по земле.

Воин задержался лишь на миг. Он вытер клинок о ткань мертвого старика и пошел дальше. Его глаза были пусты, как будто душа осталась позади — вместе с его первым убийством.

Рядом другой воин, высокий и худой, с шрамом через щеку, ворвался в дом, где пряталась семья — отец, мать и двое детей. Отец схватил кухонный нож, его руки дрожали, но он бросился вперед, крикнув: «Не трогайте их!» Нож вонзился в плечо воина, но не пробил кольчугу, а лишь оставил мелкую царапину на ней, но тот лишь оскалился, выдернул лезвие и рубанул мужчину по груди, разрубив ребра с влажным треском. Кровь полилась на пол, мать закричала, ее голос сорвался на визг. Она закрыла собой детей, но копье пронзило ее грудь, вышло через спину и задело девочку. Та упала, ее тонкий стон утонул в шуме. Мальчик лет десяти рванулся к окну, но меч рассек ему затылок, его тело рухнуло, дернувшись в агонии.

На главной улице бой продолжался — начальник стражи, единственный облаченный в кольчугy, с длинной бородой, махал мечом, его голос ревел: «Держитесь, братья!» Он зарубил одного воина, лезвие вонзилось тому в шею, и кровь брызнула ему в лицо, но тут же топор врезался ему в бок. Он упал с хрипом, его меч звякнул о камни, пальцы судорожно сжались в последний раз, кровь текла изо рта, смешиваясь с грязью. Дома горели, их деревянные стены трещали, как кости под молотом, солома вспыхивала, дым поднимался столбом, закрывая небо, а крики тонули в реве огня, пожирающем все на своем пути.

Когда последние защитники пали, воины Хротгара согнали пленных на главную площадь — около сотни человек, тех, которые еще дышали, их руки были связаны грубыми веревками, врезавшимися в кожу до крови, оставляя багровые полосы. Мужчины стояли сгорбленные, их одежда была разорвана, кровь запеклась на щеках и лбах. Старики шептали молитвы. Женщины цеплялись и прижимались друг к другу будто это могло их защитить, их волосы были растрепаны, платья изодраны, глаза блестели от ужаса и отчаяния. Взгляд одной, молодой и хрупкой, смотрел на небо, будто еще ждал чуда.

Из-за развалин поднялся Хротгар. Доспехи его были черны от копоти, багровое зарево отражалось на клинке, висящем у бедра. Он шел медленно, как палач к эшафоту, шаг за шагом, не опуская взгляда. У подножия сгоревшей башни он остановился, окинул толпу спокойным, почти пустым взором. В его глазах уже давно не было ничего человеческого — только холод и безмолвный приказ Заркуна.

— Всех, кто держал оружие, — сказал он тихо, но его голос разнесся, будто гром, — уничтожить. Стар иль млад — не имеет значения.

Рядом кто-то вздрогнул. Один из солдат оглянулся на женщину с ребенком, но Хротгар твердо продолжал:

— С женщинами… — он сделал паузу, взгляд его стал мрачным, — делайте что хотите. Потом — казните. Раненых добить. Я не хочу, чтобы их крики и стоны тревожили мой сон.

Толпа взорвалась плачем. Несколько женщин рухнули на колени, кто-то попытался закрыть собой дочь, другая — прокляла Хротгара, срывая голос:

— Проклят будь, Хротгар. Свет настигнет тебя.

Молодой парень, израненный, но еще держащийся на ногах, плюнул ему под ноги. Воин шагнул вперед, меч уже скользнул из ножен, но Хротгар остановил его жестом. Он подошел к юноше сам, медленно, вынимая кинжал.

— Свет? — усмехнулся он. — Здесь нет света. — И, не отводя взгляда, ударил кинжалом в сердце.

Когда тело упало в пыль, Хротгар повернулся к своим:

— Начинайте.

Воины колебались — их руки, покрытые кровью, неуверенно доставали клинки из ножен, взгляды метались от короля к пленным. Это были простые парни из горных деревень, они верили в Хротгара, как в отца, ведущего их к славе. Молодой солдат с веснушками и светлыми волосами сглотнул, неуверенно держа меч в руке, пот стекал по виску, но вера в короля была сильнее страха. Он шагнул вперед, клинок вонзился в грудь старика, в страхе шептавшего молитву, и тот рухнул с глухим стоном.

Другой воин, с короткой бородой и шрамом на лбу, рубанул женщину, ее крик оборвался, когда лезвие рассекло горло, тело упало на колени, руки все еще тянулись к ребенку, лежащему в грязи. Мечи поднимались и опускались, как серпы на жатве, кровь текла по камням, собираясь в лужи, отражающие багровый свет факелов в руках солдат. Молодой парень рванулся вперед, веревки впились в запястья, оставляя кровавые следы, он крикнул: «Да покарает Люминор тебя за это, ублюдок!» Копье пронзило его, пробив грудь, он захрипел, кровь струйкой полилась изо рта, и рухнул, его глаза остекленели, уставившись в небо, где облака закрывали звезды.

Женщин увели в сторону — их крики сотрясали вечерний воздух, их платья рвались под грубыми руками солдат, хохочущих, как звери, почуявшие добычу. Молодая девушка с темными волосами билась в руках воина, ее ногти царапали его лицо, оставляя кровавые полосы, ее голос сорвался на вопль: «Отпусти, сволочь!» Он ударил ее кулаком в живот, она согнулась, задыхаясь, ее платье задрали, крик перешел в стон, который потонул в шуме толпы, а когда все желающие закончили с ней, другой солдат вонзил меч ей грудь, пробив сердце.  Женщина постарше, с сединой в косе, молилась, ее голос дрожал: «Свет, спаси нас…» Но меч оборвал ее слова, вонзившись в спину, лезвие вышло через грудь, кровь брызнула на ее руки, что все еще были сложены в молитве, и она упала, ее глаза замерли, глядя в пустоту. Насилие длилось бесконечно долго — затем мечи снова взлетели, тела падали с глухим стуком, кровь текла рекой, смешиваясь с грязью и пеплом, и тишина опустилась на площадь, тяжелая и мертвая, как могильный камень.

Хротгар смотрел на это, его грудь вздымалась, дыхание было тяжелым, как у зверя после долгой охоты. Гордость кипела в нем, как огонь в горне, но зависть — черная, липкая, как смола, — грызла его сердце, шептала о Всеволоде, о его Вальдхейме, о славе, затмевающей его собственную. Он отвернулся, его шаги были резкими, когда он спустился к лагерю у границы Альгарда, оставляя за спиной дым, поднимающийся над городом, и запах крови, висящий в воздухе, как густой туман.

Лагерь Эрденвальда гудел, как улей перед роением. Воины сидели у костров, их лица, покрытые грязью и кровью, блестели в свете пламени, руки двигались уверенно, но глаза выдавали усталость. Молодой худой парень точил меч, он стиснул зубы, шепча себе: «За короля, за славу». Другой, постарше, с сединой в бороде, чистил копье, тихо напевая старую песню о горах — его голос срывался в моментах, но вера в Хротгара, ведущего их к победам, держала его на ногах. Факелы лежали в кучах, ожидая новой ночи, их смола пахла резко, смешиваясь с запахом жареного мяса и пота. Лагерь жил по законам гор: даже здесь, на чужой земле, за воинами следовал их скудный быт. Женщины из кланов Эрденвальда, привыкшие к тяготам переходов, быстро пекли лепешки на раскаленных камнях. Их дети, не знающие обуви с самого рождения, таскали хворост к кострам, по-волчьи поглядывая на пленных. Хротгар шел сквозь этот гул голосов и треск огня, не замечая преданных взглядов. Кольчуга на его плечах звякала, как цепи, сковывающие разум, полный ярости и зависти к тому, что еще предстояло отнять у Всеволода.

Он остановился у шатра, глядя на свои земли — горы вставали стеной за лагерем, их вершины терялись в облаках, как молчаливые стражи его королевства. Вспомнил победы — как его копья пронзали врагов, как его знамена с орлами поднимались над дымящимися полями, как кровь врагов текла под его сапогами. Но каждый раз, закрывая глаза, он видел не свою столицу, а Вальдхейм — город Всеволода, чьи стены были выше, чьи сундуки ломились от золота, чья слава гремела громче его собственной. Его грудь сжалась, дыхание стало тяжелым, гордость кричала в нем, как раненый зверь, но зависть шептала тише, глубже, острее, вгрызаясь в его душу, как ржа в железо.

Из тени выступил высокий мужчина в темном плаще — его острые скулы казались такими идеальными, словно их вырезал скульптор, глаза блестели желтым огнем под глубоким капюшоном. Это был Заркун, бог зависти, чьи крылья из черного огня скрывались под тканью плаща, но его голос, мягкий и ядовитый, как ветер, который нес пепел от Речного Оплота, резал слух Хротгара, как нож:

— Хороший лагерь, Хротгар. Твои воины сильны, их мечи остры, а руки покрыты кровью. Но что это рядом с богатством и силой Альгарда? Всеволод сидит в своем замке, его торговые пути текут золотом, его люди пьют вино из золотых кубков, пока твои жуют черствый хлеб и пьют воду из луж. Его слава — это тень, что закрывает твое солнце, его имя воспевают барды в песнях, а твое никто не знает.

Хротгар стиснул зубы, его пальцы сжали рукоять меча с невероятной силой, металл охлаждал кожу, но внутри его жгло пламя. Зависть вскипела в нем, как огонь в горне, но слова Заркуна были солью на ране, незаживающей, открытой и кровоточащей.

— Всеволод смеется надо мной? — прорычал он, голос был полон ярости и прозвучал как раскат грома перед бурей. — Тогда пусть его люди горят! Пусть его золото станет пеплом, а его слава — прахом под моими ногами!

Заркун улыбнулся, тонко, его глаза сверкнули, как угли в ночи, и он кивнул:

— Перережь его пути, король. Пусть его купцы кричат в ночи, пусть его города задыхаются без хлеба и соли. Ты достоин большего, чем он, — ты должен стать тем, о ком будут складывать легенды.

Хротгар вернулся к военачальникам. Они ждали его у шатра — крепкие мужчины в кольчугах, чьи лица покрывали морщины и следы былых боев.
Их глаза блестели от усталости, но в них горела преданность.

Он рявкнул, и голос его разнесся над лагерем, подобно грому, катящемуся по долинам и отражающемуся от скал:

— Зайдем в шатер — нам нужно многое обсудить!

Военачальники молча последовали за ним. Внутри, где тусклый свет масляных ламп
выхватывал из полумрака грубые очертания карт и оружия, Хротгар резко обернулся. Его взгляд, тяжелый и не терпящий возражений, обвел собравшихся.

— Утром собирайте армию! Идём к перевалу. Сожжем все города и деревни, которые встанут у нас на пути. Убьем всех слабых, а крепких мужчин и женщин угоним в рабство в 
Эрденвальд!

Голос его нарастал, наполняясь яростью и торжеством:

— Альтгард будет уничтожен! Я увижу, как Всеволод падет, как он и его люди будут
ползать в грязи, моля меня о пощаде!

Фьёрд, широкоплечий, с рыжей бородой, свисающей до груди, шагнул вперед, его кулак сжался, как молот перед ударом:

— Давайте прямо сейчас, мой король! Ударим быстро, пока они спят, наши волчьи всадники быстрее. Кровь их зальет землю, их золото станет нашим!

Говальд, крепкий, с короткими русыми волосами, слипшимися от пота, нахмурился, его голос был низким, как рокот земли:

— Спешка нас погубит, Хротгар. Они могут ждать у перевала. Дай мне людей, я проверю тропы, узнаю их планы.

Сигмунд, тощий, с длинной седой косой, болтающейся за спиной, фыркнул, его тон был резким, как удар клинка:

— Осторожность — это трусость! Бейте их с моря, с перевала — разом! Пусть горят их корабли и мосты, пусть их крики заглушат ветер!

Вульф, грузный, с короткими черными волосами и шрамом через бровь, буркнул, скрестив руки на груди:

— Говальд прав, мой король. Без разведки мы слепы. Один неверный шаг — и мы в ловушке.

Хротгар ударил кулаком по столу в шатре, дерево треснуло под его рукой, карта задрожала, его глаза пылали, зависть ослепила его, как дым закрывает небо:

— Нет! Мы идем к перевалу и устроим там засаду! Фьёрд, бери пять сотен воинов — жги посевы, вырезай все деревни! Всеволод узнает, что я не тень его славы, а огонь, который уничтожит его мир! Говальд, хочешь разведку? Бери сотню, но не смей медлить — к утру я увижу дым над перевалом!

Фьёрд оскалился, кулак стукнул по груди, его голос гремел:

— Их кровь будет литься рекой, мой король! Они будут проклинать день, когда родились!

Говальд вздохнул, его плечи опустились, но он кивнул:

— Сотня будет у перевала к ночи. Если они ждут, ты узнаешь первым.

Сигмунд усмехнулся, скрестив руки, его длинные пальцы постукивали по ножнам:

— А я готовлю корабли. Увидишь, как они горят с моря, Хротгар. Их паруса станут их саваном.

Вульф покачал головой, его голос был тяжелым, как камень:

— Это безумие. Но если ты решил, мой король, я поведу своих людей за тобой.

Хротгар кивнул, его грудь вздымалась от ярости и предвкушения, зависть гнала его вперед, как ветер гонит огонь по сухой траве. Он вышел из шатра, глядя на сидевших у костров воинов, их лица — простые, усталые — смотрели на него с верой, которую он нес им и давал победы. Но внутри зависть грызла его сердце, голос Заркуна эхом звучал в ушах: «Ты достоин большего». Он не видел, как некоторые солдаты отводили взгляды, как их руки дрожали, когда они чистили оружие, как вера в него трещала под тяжестью крови, что они проливали по его приказу.

К утру отряд Фьёрда добрался до перевала — узкой тропы меж отвесных скал, где река бурлила под старым деревянным мостом, скрипевшим от ветра. Купцы с телегами, везшие шерсть, зерно и бочки с вином в Альгард, тащились еле-еле. Их голоса мешались с ржанием лошадей и скрипом колес. Они не успели осознать, какая беда на них обрушилась. Воины Хротгара ударили без звука: мечи вонзались в грудь, копья пробивали спины, кровь лилась на землю, смешиваясь с грязью. Молодой купец, с тонкой бородкой и в синем плаще, крикнул: «Пощадите!» — но клинок рассек его. Кровь залила мешки с зерном. Женщина с длинными темными волосами попыталась бежать, но платье зацепилось за телегу. Копье догнало ее, пронзив. Она рухнула, хрипя, царапая землю, пока жизнь не угасла. Старик-возница, сгорбленный, с седой гривой, поднял посох, дрожащим голосом крикнул: «Дети, бегите…» — но топор расколол его череп, как глиняный кувшин. Кровь смешалась с вином из разбитой бочки. Телеги пылали, дерево трещало в огне, груз тлел, а черный дым поднимался к небу, едкий, как сама смерть.

Фьёрд стоял у моста, сжимая факел. Рыжая борода горела в отсветах пламени, глаза сверкали дикой радостью. Он швырнул факел на доски — мост вспыхнул, как сухая трава. Огонь пожирал балки, треск эхом отражался от скал. Но Фьёрду было мало. Он обернулся к своим людям, голос его заглушил рев пламени:

— Оставьте их в живых! Пусть бегут в Альгард, пусть несут ужас в своих сердцах! Хротгару нужен не только пепел — их души должны дрожать от страха!

Воины остановили резню. Они крушили телеги, топтали зерно, выливали вино в реку — вода стала багровой, будто напитанной кровью. Уцелевшие купцы падали на колени, лица их побелели, мольбы срывались с губ. Фьёрд шагнул к одному — юнцу, который дрожал как кленовый лист на ветру, его глаза были полны ужаса. Схватив за ворот, он подтащил его к горящему мосту, где пламя уже лизало опоры, и рявкнул:

— Беги в Вальдхейм. Расскажи, что видел. Пусть знают, какая судьба их ждет, если посмеют встать на нашем пути.

Парень, спотыкаясь, кинулся прочь, увязая в грязи. За ним, крича, побежали другие. Их вопли отражались от скал, смешиваясь с гулом огня. Воины Хротгара не преследовали. Они ломали колеса, жгли ткани, крушили бочки, оставляя за собой лишь хаос и пепел. Дым клубился, черный, густой, как знамя разрушения.

На холме у лагеря Хротгар смотрел на дым вдали. Грудь его вздымалась от гордости, но в душе продолжала тлеть острая зависть. В каждом клубе дыма он видел лицо Всеволода, слышал его насмешку в порывах ветра. Заркун стоял рядом, темный плащ колыхался, как тень. Улыбка его была тонкой, ядовитой.

— Они побегут в Вальдхейм, король, — шепнул он, голос змеей скользил в ухо. — Страх, который они несут, разъест их изнутри. Их стены падут не от мечей, а от ужаса перед тобой.

Хротгар кивнул, пальцы стиснули рукоять меча. Глаза его горели, прикованные к горизонту. Он не видел, как воины у костров переглядывались, как мрачнели их лица. Один, молодой, со шрамом на щеке, сжал кулаки и пробормотал:

— Сколько еще смертей нужно, чтобы он забыл о Всеволоде?

Другой, постарше, сплюнул в огонь и промолчал. Его взгляд был тяжелым, как камень. Вера в Хротгара еще держала их, но она трещала, как горящий мост, готовая рухнуть под грузом приказов, пропитанных не славой, а безумием. Хротгар же слышал лишь шепот Заркуна, видел лишь дым, поднимавшийся к небу, как знамя его одержимости, сотканное из пепла и страха.