Дыры - 16⁠⁠

Аннотация: Школьница Люся Игнатова страдает легкой формой вуайеризма. Часто она проводит время у окна, разглядывая в бинокль соседний дом. Напряженные отношения с родителями и подростковая ломка характера способствуют усугублению ее пристрастия. Когда она оказывается застигнутой за своим занятием, и реальный мир вторгается в ее жизнь, становится очевидным, что реальность бывает намного жестче и тревожнее, нежели фантазии и тайное наблюдение за соседями.

Часть 1. Класс 10: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15

21 августа 2004г.

Идея ночевки в «природном лоне» зачахла на корню. В конце концов желающих мерзнуть ночью в палатке, чтобы трястись утром, как выпивоха в холодильнике, не нашлось. Август, и ночи стали холодными. Благо погода не подвела: днем заливалось солнце, так что мы в полной мере насладились весельем.

Как раз накануне у меня произошла очередная стычка с мамой, из-за пустяка. Когда после стычки я нагло заявила, что собираюсь назавтра идти на пикник, мама на несколько секунд просто остолбенела. Скандал-то имел тайную подоплеку: перекрыть мне кислород загодя, чтобы пресечь даже попытки просьб с моей стороны. Но я уже обнаглела вовсю.

Обретя дар речи, мама перешла в наступление. Начав с крика, она закончила визгом. Обычно я либо тоже срываюсь и начинаю кричать, либо реву, а тут я стою, ручки сложены на животе, на лице не дрогнет ни один мускул, и спокойно гляжу, как она разорятся. И чем больше я глядела, тем больше разрастался мороз внутри меня. Соответственно, тем больше распалялась мама. Я отрешенно задавалась вопросом: что же такого вызвало этот припадок? Перво-наперво, прежде чем обнаглеть, я сообщила, что никакой ночевки не будет! Можно расслабить булки, я вернусь домой засветло. А может, моя беременность, разрыв с Алексеем, мое одиночество что-то надломили во мне, сделали меня непокорной, и мама это чувствовала? Прости, мама. Мне придется остаться такой. Ты мне не помощник, да и не захочешь помогать, я знаю. По-другому я сломаюсь окончательно. От страха. С каждым днем я боюсь все больше и больше. Ночью мне снятся кошмары, а когда я просыпаюсь — кошмары никуда не деваются. Мне мерещится черная туча, наползающая из-за горизонта. Я чувствую ее лишь интуитивно, ведь чтобы ее увидеть, мне придется прибегнуть к помощи бинокля,— и тогда, как пятьдесят с лишним лет назад, я увижу в прицеле надвигающуюся в небе гудящую смерть. Но я не притрагиваюсь к биноклю, не могу. Он достаточно надо мной потешился.

Кончилось все тем, что сломался отец. Схватил маму в охапку и запихнул ее в спальню, как грязный ком белья в корзину. А потом мне было четко заявлено, что если я посмею куда-то смыться, домой я могу не приходить. Сие было подкреплено трехэтажным матом, так что сомневаться не приходилось.

Сегодняшнее утро я начала с того, что стала неторопливо собираться в путь. Раскопала старый джинсовый костюм, на ноги натянула теплые колготки. Чтобы обезопасить и себя, и его. Вот пишу все это, а сама реву. Зачем я все это делала? Зачем столько заботы об этом червячке внутри меня? Ведь я знала, знала уже с утра, что убью его. Так зачем же?..

…Ладно, продолжу. Полчаса проревела, вроде бы стало терпимо. Что там у нас? А, ну да. Сборы мои проходили в полном молчании. Сегодня суббота, оба родителя сидели дома и активно занимались игнорированием блудной дочери. Мои действия уведомляли, что несмотря на угрозу отлучения я все-таки намерена продолжать блудить. Когда я уже была, так сказать, при параде, то зашла на кухню, где в тот момент находились они оба. Немного постояла молча. Мать возилась у плиты. Отец читал газету. На меня никто не взглянул. Чего я ждала от них? Сама не знаю. Хоть чего-то, наверное. Ни черта я не дождалась, также молча ушла. Никто меня не провожал, черт, не наорал даже вслед. Словно меня для них больше не существовало.

Собрались возле школы. Катюшка с Надькой подхватили меня на середине пути, и мне пришлось сразу им повиниться, что я сегодня бедная сиротка, и в карманах у меня дохлые мыши. Обе мои подруги взглянули на меня странно, синхронно покрутили пальцем у виска, после чего расхохотались. Я улыбнулась, правильно расценив пантомиму, но внутри меня что-то удивлялось: раньше я бы тоже разразилась хохотом, а теперь больше чем на улыбку не способна.

Когда мы втроем — я, Череповец и Трофимова — явились к пункту сбора, там были почти все. Руководила и командовала, как всегда, Анька Линь, наша староста, отличница и, на мой взгляд, просто классная баба. Мы скинулись в общую копилку и заказали «Газель». Поскольку вопрос с палаткой отпал, мальчишки все силы бросили на свое любимое занятие: с вечера заготовили мясо, и теперь на асфальте у наших ног стояло два громадных чана, набитых доверху снедью. Все нагрузились из дома пакетами с провизией и выпивкой, одна я была как нищенка. Однако за лето все друг по другу безумно соскучились, так что было не до меркантильности.

Мы выбрали местом гулянья берег озера. Да-да, того самого. Здесь весной этого года я впервые целовалась с Лешкой в его машине. По дороге туда я думала, что мне поплохеет от одного вида этого уголка природы, с которым связано столько воспоминаний, а значит, и боли, но нет, ничего подобного. Оглядевшись, я даже нашла тот пятачок, где мы стояли. Прислушалась к себе. Пустота. Совершенно ничего. Как будто прежняя Люся Игнатова умерла.

Валера Стукалов достал гитару из чехла и подкручивал колки, сидя на стволе поваленного дерева. Виктор Тимошин и Володя Дубко колдовали над костром, при этом Дубко еще успевал флиртовать с Катькой Череповец и Анжелкой Елисеевой. Как он умудрялся это совмещать, не представляю, но умудрялся. Глеб Батов озирался с таким видом, словно вылазка на природу была для него новшеством. Надька Трофимова дымила в три горла, Шагиева тоже не отставала. Кажется, Жанна в последнее время стала больше курить. Таня Огрышко что-то беспрестанно лопотала и сама же смеялась над своими историями. Анюта Линь ушла к озеру и минут двадцать сидела на корточках на берегу.

Были шашлыки, была выпивка, было море веселья. Все наперебой рассказывали, кто как провел лето, одна я сидела кислая. На меня мало обращали внимания, и меня это только радовало. К обеду все здорово набрались. Оказалось, что Анька притащила с собой магнитолу и позаботилась о батарейках — я же говорила, что она мировая девка, у нее всегда все под контролем. Когда Стукалов выдохся, или же его репертуар иссяк, на смену пришло радио. Пока все бесились, я сидела поодаль и просто наблюдала.

Потом в какой-то момент рядом со мной приземлилась Катька Череповец. По сравнению с другими она была относительно трезвой. Катька вообще мало пьет, мало курит, но всегда в прекрасном расположении духа. Совершенно неожиданно она обняла меня за плечи и чмокнула в щеку. Я чуть не разрыдалась от прилива чувств. Такого между нами никогда не было.

— Люсь, ну ты чего?— с укоризной спросила она.

— Ничего. Нормально все.

— Идем потанцуем!

— Не хочется…

— Ладно, нет так нет. Я с тобой посижу.

Мы с Катькой наблюдали, как Борька Ерофеев попытался в танце поднять на руки Веру Александрову. Между ними были какие-то отношения еще в десятом классе, характер которых так никто и не определил. Они то шушукались на уроках, то не смотрели друг на друга по три дня кряду. Пасс Борьки вышел грациозным ровно наполовину: в завершении он все-таки не удержался, и они вместе с Веркой грохнулись на траву. Действо было встречено всеобщим хохотом. Мы с Катькой тоже посмеялись, а потом я вдруг выпалила:

— Кать, я беременна.

Она еще продолжала улыбаться, но ее лицо медленно вытягивалось, а в глазах всплывал страх.

— Ты серьезно?!

Я хлюпнула носом и кивнула.

— Серьезно. Уже два месяца.

— Хренасе!— выдохнула Катька и уставилась на свои руки. Должно быть, известие ее убило наповал.

— Он, да?— глухо спросила она.

Я опять кивнула. Он, кто же еще. Катьке прекрасно известно, что я ни с кем больше не встречалась, кроме Алексея.

— Люська, как же тебя угораздило!— Она обняла меня. Просто, по-дружески. Мне было так приятно и тепло. Если бы моя мама умела быть такой…— Бедняжка.

Я не выдержала и распустила сопли. Рядом вырос Володя Дубко, наш местный донжуан. Заметив, что наши глаза на мокром месте, Дубко плюхнулся рядом и стал приставать:

— Девчонки, чего это с вами?— Выпитая водка придала его словам ненатуральное участие.— Чего вы?

— Вали-ка ты!— огрызнулась Катька.— Не до тебя. Дай девчонкам посекретничать.

Дубко побрел прочь, что-то обиженно бормоча. Долго он, однако, не расстраивался, стал липнуть к Надьке Трофимовой.

— Что думаешь делать?— спросила Катя.

— Делать?— Я вздохнула.— Аборт, что еще я могу делать.

— Кто-нибудь знает?

Я отрицательно мотнула головой.

— А родители?

— Тоже нет.

Катька немного помялась. Она ведь знала о моих натянутых взаимоотношениях с матерью, так что спрашивать дальше ей было неловко.

— Собираешься сказать?

— А куда деваться?— с неожиданной злостью выпалила я.

Катька примолкла. Рядом нарисовалась Трофимова. По-видимому, общество Дубко ей осточертело. Основное веселье царило в нескольких десятков метрах от нас. Трофимову изрядно шатало. Она вообще быстро пьянеет. Либо не умеет себя держать, либо не хочет.

— Чего тут у вас?— подозрительно спросила она.

Катька молчала, глядя в сторону. Я тоже. Не то чтобы я сейчас проводила границы между ними, просто повторять одно и то же дважды было выше моих сил. И все-таки Трофимова, пьяная или трезвая, оставалась ведьмочкой. Присев на корточки, она внимательно взглянула мне в глаза.

— Люсь, ты, часом, не залетела?

Продолжение следует...