Серия «Дыры. Часть 1. Класс 10.»

Итак, свершилось. Все позади. Моего ребенка больше нет. Нет имени, которое я могла бы вспоминать, нет фотографий, нет даже могилки. Единственное упоминание — неразборчивая надпись в больничной карточке. Не успев родиться, существо внутри меня было уничтожено. Наверное, это к лучшему. Ну что у меня за жизнь? Какая из меня могла выйти мать? А дед с бабушкой? Они бы возненавидели его, решись я на роды. Все детство он бы слушал, как его тычут носом в безотцовщину, как при нем обвиняют меня во всех грехах. В конце концов, все воспитание свелось бы к пестованию ненависти внутри него. Все же аборт гуманнее, чем отречение.

Боли я не чувствовала. Как прогнозировала Трофимова, операция прошла как по маслу. Денег, что дала мне мама Алексея, хватило с лихвой, даже еще осталось. Ну, о возврате и речи быть не могло. И думаю, она с радостью потеряла эту сумму, она готова была дать в два раза больше, лишь бы откупиться от меня, лишь бы я не омрачала им жизнь.

Вопреки всем слухам о том, как обходятся с малолетними девушками в гинекологии, никто на меня не орал. Со мной практически не разговаривали, люди привычно и обыденно выполняли свою работу, обращаясь со мной как с экспонатом. Мне было все равно, я была так напугана, что думать о человеческом участии казалось мне роскошью. После операции меня препроводили в палату.

Вместе со мной — еще три бабы, все послеабортные. Одна, Варвара, прибыла из деревни. Месяца не прожила в городе, а уже залетела. После операции она вовсю уписывала пирожки и балаболила, словно сделать аборт для нее как выдавить прыщ. Чем-то она мне напомнила Таню Огрышко, мою одноклассницу — в башке одна извилина, и та прямая. Первое, что она заявила после аборта: «Девки, блин, оказывается надо презервативами пользоваться, чтобы не залетать!» Я бы, может, расхохоталась, но была слишком обессилена.

Еще одна подруга лет двадцати двух. У нее этот аборт уже третий. Уму непостижимо! Третий! Она флегматична и немного высокомерна. Прячется, наверное, за сотнями масок. Для меня это тоже шок: даже худокрышая Варвара смекнула, что в следующий раз нужно перво-наперво всучить парню резинку, чтобы вновь не оказаться на уродливом кресле с раздвинутыми ногами. Интересно, о чем она думала, эта девка, беременея второй, потом третий раз?

Но самый большой отпечаток во мне оставила Лена Оселкова, девушка старше меня на год или два. Развитая не по годам, она «залетела», как и я, по дури. Только, как видно, в ее семье издавна царили совершенно противоположные отношения, нежели в моей. Ее родители, пережив первое потрясение, приняли и ее, и ее ребенка с объятиями. Вернее, они были готовы принять, и Лена поначалу приняла решение рожать.

Как и я, она сообщила об этом будущему отцу, хотя замуж за него тоже не собиралась. И вот тогда все началось. Стали звонить родители этого самого «папаши» и жаловаться. Короче говоря, сбрендил тот малость от свежей новости, стал какие-то несуразности вытворять. Типа бегать за пташками и видеть тени. Пока суд да дело, выяснилось, что в той семье не все чисто с точки зрения психиатрии — плохая наследственность или еще что. Известие, что Лена забеременела, сдвинуло пласт, и образовалась лавина, и Лена в панике забегала по врачам, и в конце концов перед ней встал неутешительный диагноз: ребенок может родиться с психическими отклонениями, поскольку отец — тихий шизик.

Пришлось и Лене примкнуть к нашей когорте отверженных и грустных дев. Слушая ее историю, я вспоминала закон относительности. Как бы тебе не было фигово, всенепременно найдется тот, у кого ситуация пострашнее. Представляю, каких нервов стоила Лене вся эта беготня. Что она пережила, решаясь на аборт, ведь она хотела этого ребенка, в отличие от меня — я моего малыша попросту боялась.

Надька, как и обещала, притащилась ко мне на следующий же день с пакетом фруктов. Я спросила, почему не пришла Череповец. Надька замкнулась, что с ней случается крайне редко, и долго юлила. Но потом таки раскололась:

— Знаешь, Люсь, Катька — классная баба. Просто для нее репутация дороже всего. Ее так воспитали. Не придет она сюда. Здесь можно испачкаться.

Было больно и обидно, но эту боль заслоняла большая. Ни мать, ни отец так и не пришли. Даже не позвонили на «трубку», чтобы узнать, не померла ли я во время аборта. Девчонки в палате поглядывали на меня настороженно, как на СПИДницу. Варвара наивно спросила: я что, без родителей живу, чего это ко мне никто не ходит, кроме подруги? Я ответила, что — нет, живу с родителями. Пришлось как-то объясняться. В результате я совсем запуталась, замкнулась и все остальное время старалась помалкивать.

Сегодня утром меня выписали. Аборт не оказал никаких побочных эффектов на моем здоровье. Я рассчитывала, что Трофимова меня встретит, но она позвонила и сказала, что мать потащила ее на рынок — подбирать одежду. Завтра как-никак первое сентября, новый учебный год. Отмазаться Надька не смогла, сказать матери правду — иду в больницу к Игнатовой, она, мол, после аборта — естественно, тоже.

И вот, собралась я и отчалила. Варвару с Ленкой выписали на день раньше, ко времени моей собственной выписки в палату поступили разом аж три девчонки — две после аборта, одной вырезали кисту. Все молоденькие, моего возраста. Господи, выйдешь вечером на улицу — столько девчонок гуляют, веселятся, пьют пиво, флиртуют с мальчишками. Кажется, все счастливы. А зайдешь за кулисы, чего только нет! Аборты, всякие женские осложнения, воспаления, эрозия, проблемы с яичниками — и этому перечню нет конца. Я не успела познакомиться с новенькими девчонками, да и не очень хотелось — мне не терпелось выбраться оттуда и обо всем забыть.

Домой я шла пешочком. Часто останавливалась, когда на моем пути возникала пустая скамеечка. Присаживалась на нее, как столетняя старуха с клюкой, не способная за один присест одолеть такой путь, и отдыхала. Добиралась, наверное, часа три. Оглядывала улицы, прохожих, бездумно вдыхала воздух подступающей осени. Провожала свое детство. Мое детство осталось там, в женской гинекологии. Его из меня выскребли, сложили кровавыми комочками в пластиковую посуду и кремировали. Вернувшись домой, застала пустую квартиру. Стоял вторник, родители были на работе. Я залезла в душ, потом вяло перекусила. Села на диван, думая, чем бы заняться.

Я чувствовала себя странно. Весь этот путь до дома казался мне сейчас чем-то большим, чем просто прощание с юностью. Еще сегодня утром я была в больнице, а теперь — словно и не было всего этого, словно и не отлучалась я из дома. Мне снился дурной сон, и сейчас я проснулась. Не было беременности, не было операции, не было даже Алексея.

И, чтобы убедить себя в обратном, почувствовать хоть какую-то связь с реальностью, связь с последними событиями в моей жизни, я подошла к окну и взяла в руки бинокль.

«Костик» корпел. Кончилось его золотое времечко. Завтра в школу, а он, будущий Ломоносов — негоже ему сидеть первого сентября дубарем на занятиях. Несмотря на то, что я всегда немного жалела этого мальчишку, сегодня я ощутила к нему ненависть. «Костик» начинал меня бесить. За последнее время я кое-что осознала: человеку многое по плечу. Он властен не только над судьбой, он властен над чужой жизнью. Разорвать круг обстоятельств возможно, а «Костик» просто тормоз.

«Маргариты» дома не было, «Гоголя» тоже. Зато дома торчал «Миша», и тот упоенно квасил в компании двух калдырей. Не иначе, обмывал новый ремонт. Мадамы поблизости не наблюдалось. На кухне собралась чисто мужская компания, стол заставлен бутылками, а закусывали они, как мне показалось, неразведенной лапшей «Ролтон». Все возвращается на круги своя.

«Принцессу» я тоже не увидела, как и ее родителей. Жаль. Мне бы хотелось увидеть их напоследок. Хоть капля тепла в этой холодной пустыне, где я одна — босая и брошенная. В том, что я их не вижу, крылся какой-то смутный знак.

Я вздохнула, после чего перевела бинокль на знакомое до боли окно.

Я думала, его тоже не будет дома. Один из законов вероятности гласит, что девчонки, возвращающиеся домой после аборта, и без того слишком раздавлены судьбой, чтобы ломать их еще сильнее. Я думала, такого просто не бывает, но я забыла, что противоположности совместимы, и там, где «закрыто», одновременно может быть и «открыто». Мне открылась дыра в еще один мир, и мой «Сережа» находился в комнате. В его руках была гитара. Как и раньше, сто один год назад, его пальцы любовно ласкали гриф. Те же самые пальцы, что проникали внутрь меня во время наших с ним любовных прелюдий. Все возвращается на круги своя, как я уже заметила, меняются только герои и персонажи. Вот и сейчас добавился новый персонаж. Напротив «Сережи» в кресле сидела девушка и восторженно слушала его пение.

Я смотрела туда целую вечность. Мне захотелось пересечь это короткое расстояние между нами, подойти к этой девушке и задать ей вопрос: где же ты была раньше? Ну почему тебя не было в тот день, когда я впервые увидела «Сережу»? И тогда ничего бы не случилось, линия судьбы не совершила бы крен, я не стала бы заниматься мастурбацией, думая о нем, я не влюбилась бы по уши и не убила бы своего ребенка.

Я опустил бинокль. Вернулась на диван. Мои глаза были сухими. Все дело в нем, не правда ли? В старом военном приборе, подарке моего деда. Он был причиной того, что я получила жизнь, он попытался дать жизнь новому существу, но я передернула карты. Я не влюбилась бы в Алексея, если бы столкнулась с ним на улице, как происходит в рядовых случаях. Все дело в бинокле, он имеет свойство переворачивать объекты, показывать то, чего нет на самом деле, и ты начинаешь любить фантом, иллюзию, мечту. Но не любовь это вовсе, ведь хватило одного теста, купленного в аптеке, чтобы от этой мнимой любви не осталось и следа. Бинокль имел на меня право, он вел меня темными, извилистыми улочками, наполненными смутными, неразличимыми силуэтами, и я чувствовала себя персонажем одного из романов Виктора Гюго.

Родители вернулись с работы вечером. По моим туфлям в прихожей они с порога поняли, что я уже дома — блудная дочь вернулась, избавившись от позора. Никто не зашел ко мне в комнату. Ни мама, ни отец. Я продолжала сидеть на диване, как изваяние, и слышала, как они копошатся там, за дверью, о чем-то разговаривают, что-то делают. Рядовой вечер рядовой среднестатистической семьи. Сегодня я могла бы врубить музыку так, чтобы полопались стекла, никто бы мне не воспрепятствовал. Или я ошибаюсь? Или мама ворвалась бы ко мне привычным образом и разбила бы мою магнитолу — так, словно я и не вернулась из больницы? Как бы то ни было, музыку слушать не хотелось, и я в полной тишине продолжала коротать вечер, сидя на диване недвижимо.

Что ж, наверное, осталось одно, последнее. На этом и закончу свой дневник. Напишу без слез — все выплакано. Надька звонила только что, но я не взяла трубку. Поразительно, как иногда все обрушивается в один день, словно несчастья имеют свою, особую структуру, и они притягиваются, копятся, а однажды низвергаются общей лавиной. И я думаю, что если ты горд и дерзок — одного этого достаточно, чтобы засветиться перед судьбой. Судьба не терпит дерзких, поскольку считает это право исключительно своей прерогативой. А если находится такой смельчак, судьба тут же берется за него и гнет его в бараний рог. И если уж она взялась тебя сломать, нет у тебя выбора — разве что сломаться добровольно, избавив себя от ненужной борьбы. Сопротивление — только отсрочка.

Мой мобильник ожил в девять вечера. Я все еще сидела на диване — опустошенная и замерзшая. Вновь незнакомый номер. Уж не мама ли Алексея звонит, подумалось мне в первую секунду. Ну, там, справиться, как у меня дела, или лишний раз убедиться, что все их семейство отныне и во веки веков может считать себя свободными от моих притязаний. Хотя нет, я ведь не говорила Тамаре Владимировне, когда у меня операция. Откуда ей знать, что именно сегодня я выписалась из больницы?

Я взяла трубку.

— Алло?

— Люся, это ты?— раздался взрослый женский голос, смутно знакомый и чужой одновременно.

— Это я.

— Это Татьяна Александровна, мама Виталика.

И вдруг женщина в трубке разрыдалась. Я слушала ее истошный плач, оставаясь неподвижной, а внутри меня разваливалось и умирало все то, что еще оставалось моим. Остатки моего детства, моего материнства, моей любви, моей веры в лучшее, моей тяги к жизни. Все остатки Люси Игнатовой, которые позволили мне выжить в этом мире хаоса, боли и холода. Они уходили, молчаливо переправлялись через реку мертвых, а я стояла на берегу — пустая оболочка — и провожала их равнодушным взглядом. У меня не сталось сил даже на отчаяние. Ведь если судьба берется нас стереть в порошок, она бьет наверняка.

— Люся, моя хорошая…— стенала женщина на том конце. Ее речь была невнятной из-за рыданий, но для меня уже сейчас все выглядело определенно и понятно. — Виталик погиб… Завтра прибудет тело… Он был в Дагестане… Напали боевики, никто не выжил… О, мой сыночек!

Я молчала. Она еще что-то говорила в трубку, а я молчала, молчала и молчала. Потом Татьяна Александровна отключилась. Видимо, с ней случилась истерика, она просто не смогла продолжить разговор и не задумалась даже, почему я молчу в ответ, почему нет всех этих привычных слов утешения, почему я не стенаю вместе с ней.

Я положила телефон на колени. Я могла бы ей ответить, почему все это. Два дня назад я совершила убийство. Но по законам диалектики, мое решение уничтожить живое существо нашло отражение в реальной жизни, нашло отражение в мире живых людей. Я убила Виталика, я приговорила его к смерти тем, что пошла на аборт. Убить ребенка, который только зародыш — недостаточно реально, чтобы показать тебе собственное отражение, отражение убийцы. Я должна была в полной мере испить эту чашу.

Смутно до меня доносилась возня в соседней комнате. Родители привычным, загрубевшим образом укладывались спать. Меня для них не существовало. А моего ребенка и Виталика Синицына не существовало вообще. Я сидела, стискивая сотовый телефон обеими руками. И вдруг последнее озарение: я поняла, что именно я потеряла. Потеряла уже навсегда. Жизнь в ее суматошных проявлениях запутала меня, я в ней потерялась. Променяв живой взгляд на оптический, посредством своего бинокля, я сама стала немножко оптикой, немножко прибором, немножко бездушной.

А вспомнила я вот что. Ведь я видела и его тоже, моего Синицына, в прицеле бинокля. Однажды после школы, когда я распрощалась с Виталиком возле подъезда, я поднялась в свою квартиру и, чувствуя смутное подозрение, сразу же взялась за бинокль. Моя интуиция не подвела: Виталик еще не ушел. Я видела, оставаясь в тени, как он немного потоптался у меня во дворе. Я помню, как психовала, думая: ну чего ему еще нужно, какого черта он не убирается? Чего он ждет, что я сейчас выйду? Я не давала ему такой надежды, я вообще никакой надежды ему не давала…

И все же он ждал. Оставаясь верным себе, мне, он ждал, у него все-таки была надежда, и меня трясет, как только я подумаю, какой океан энергии бушевал в нем, что позволяло ему черпать эту энергию бесконечно. Он ждал, и я не знала, ждет ли он меня вот так каждый день, проводив до дома, или же это единичный случай.

А потом он побрел прочь. И сейчас я живо увидела его снова — живого и невредимого, не сраженного пулей боевика. Как он идет, немного понурившись, неся на своих плечах этот груз, эту титаническую ношу. Ведь любить глупую, никудышную, пустую девчонку — это кара, это наказание, это непосильный груз. А он его выдерживал. И прощал мне все. И поднимал мне настроение. И перезаписывал мне диски.

Едва он скрылся с глаз, как я обратила свой бинокль на противоположные окна, начисто забыв о Виталике Синицыне. Я искала своего «Сережу», с которым в то время еще не была знакома лично, но уже влюбилась в него безнадежно. Мне был нужен только он, который сейчас, возможно, ласкает другую девчонку, вычеркнув меня из жизни.

Что ж, да будет так. Ведь выбор всегда есть, и ты можешь склониться пред мощью судьбы и добровольно позволить ей тебя сломать. Я полагаю, это будут таблетки. Я прекрасно знаю, где мама их держит — она никогда не делала из этого тайны. Я бы и не написала эту заключительную главу, но мне нужно было выждать время, чтобы родители основательно заснули, и моим планам с таблетками никто не смог помешать.

Спать хочется неимоверно… Просто заснуть…

Только теперь я уже не хочу просыпаться. Никогда.

Конец 1 части.

Продолжение следует...

Пришлось звонить Алексею. Какие бы змеи ни кусали меня изнутри, Трофимова внесла свою лепту в процесс под названием «прерванный сон». Едва дома наметился относительный спад (имеется в виду, все стандартные процедуры уже были на мне опробованы: битье физиономии, таскание за волосы, пополнение мирового матершинного словарного запаса), мама пожелала узнать, кто отец. Встала альтернатива. Заложить Лешку со всеми его причиндалами, и пускай они колупаются, как хотят — и Алексей, и родители, и Тамара Владимировна даже. Или же мне до конца придерживаться той тактики, которую я выбрала еще до прощального разговора с Лешкой. Но дело все в том, что я насквозь вижу свою маму, и я знаю, зачем она допытывается. Ответ таков: низачем. Кишка у ней тонка до решительных атак. Это дома она — Шамаханская царица, а чуть стоит выйти за порог, как она — пожилая, сутулая женщина, воровато и с опаской поглядывающая на всякого встречного. Она судит меня ежедневно, но мировой или уголовный суд ввергает ее в ужас, она скандалит день-деньской, но закатить скандал Тамаре Владимировне у нее духа не хватит. Так что какая разница, кто отец?

Короче, я вновь перевела всю тяжелую артиллерию на себя, заявив:

— Не помню.

За что и получила серию воспитательных пощечин.

Страсти кипели, а время шло. Не существовало вечера, который прошел бы более или менее гладко. Если раньше прерогатива затевать скандалы была исключительно за мамой, то теперь пожелал иметь свою долю и отец. Едва они возвращались с работы, как начиналась вся эта воющая литургия. Мне хотелось спросить: ну и чего вы хотите добиться своими воплями? Убить моего ребенка? Или разорвать цепь времени, чтобы исправить мою ошибку? Или стереть с лица земли меня саму? В считанные дни я стала дерганной. В зеркале сама себя не узнаю. Мужики уже не пялятся на меня на улице: кто на такое чучело посмотрит?

Надька звонила каждый день, поторапливала с абортом. Она, как девушка прожженная, понимала, что сейчас мне нужен хороший пинок под зад. Я и сама понимала, что время поджимает, но мне нужно было как-то выйти на эту тему с родителями. Горлопанить-то они горлопанили, хоть карточку выдавай элитного Клуба Горлопанов, но сколько я не прислушивалась, я так и не смогла выявить из их воплей хоть какой-то прикладной вариант. Я была: стерва, шлюха, дрянь, потаскуха малолетняя, позором родителей, клеймо на шее (отец выразился именно так, что бы это ни значило), подзаборной девкой и т.п. Но я не была ни разу дочерью-успешно-сделавшей-аборт-и-вернувшейся-в-школу. Я все ждала, ждала, а потом как-то не вытерпела и плюнула на это дело.

— Мне нужны деньги на анестезию,— заявила я.

Замечу: ни до, ни после в наших разговорах, криках и сценах ни разу не проскальзывало слово «аборт». Родители открещивались всеми силами от участия. Я была просто «шлюхой», но факт, что шлюхи время от времени грешат абортами, умалчивался.

Мама как раз привычно разорялась по поводу моей потаскушечьей натуры, но мои слова заставили ее примолкнуть. Она помолчала. И даже не уточнила: действительно ли я иду на аборт или же обезболивающее мне нужно для того, чтобы вырезать родинку. Через какое-то время, старательно пряча взгляд, мама вынесла вердикт:

— Как влипла, так сама и выпутывайся.

Это вновь было, черт побери, смешно, но к тому времени смех во мне иссох. Думается, надолго. Я стояла перед мамой, вот она я — немое обвинение, «клеймо на шее», бесстыдница и распутная девка. Мама усиленно занималась насущными делами. Я заметила, что она режет лук и в ее руке нож. Мне захотелось вырвать у нее этот нож и вонзить себе пониже живота. Закричать: вот, погляди, теперь я уже не шлюха, я искупила грехи. Желание было мимолетным, но бешеным, так что я даже испугалась, что в конце концов у меня поедет крыша, и я натворю бед. Я искренне надеялась, что мама сказала это со зла — ладно, бывает, не каждый день шестнадцатилетние дочери беременеют, и я ведь не Покемонша, я сделаю скидку на стресс. Сейчас она немного меня помучит, а потом смилуется и переменит решение.

Продолжения не последовало. Мне оставалось молча брести в свою комнату.

А там, поплакав немного, я стала звонить Лешке.

Он, похоже, удалил мой номер из памяти мобильника, поскольку голос его был бодр и заинтересован. С первого же слова чувствовалось, что у него все в порядке, он молод и силен, учится в институте, умеет играть на гитаре, у него планы на будущее, он водит папину машину, а еще у него два имени.

— Алло?

— Леш, это Люся.

Пауза. Интересно, какое у него лицо, у моего «Сережи»? Будь у меня в руках бинокль, я бы рискнула направить его на противоположные окна, но к биноклю больше не притрагиваюсь.

— Как дела?— спросил он.

Нет, мне определенно везет на такие вещи. То на двери аптеки написано «открыто закрыто», то мама заявляет «как влипла, так и парься», а теперь вот Леша-«Сережа» вносит свой голос. Или у нас в стране везде так, или я на самом деле грешница.

— Просто прекрасно!— вдохновенно сообщила я своему ненаглядному, жалея его нежные нервы.— Одно только исключение: я тут «залетела» намедни и собираюсь на аборт.

Опять пауза.

— Ты решилась, да?— Его голос был полон печали, даже боли, и мое сердце екнуло. Мне расхотелось издеваться над ним. Все мои издевательства только мне во вред. Не над ним я потешаюсь, а над собой.

— Леш, а что мне остается делать?

— Прости…

Мы помолчали. Наверное, в этот момент каждый из нас тихо удивлялся, какая неимоверная пропасть легла между нами за эти несколько дней. И она все еще растет, эта бездна.

— Я могу чем-то помочь?— спросил он.

— Вообще-то, да. Я поэтому и звоню. Мне нужны деньги на анестезию, а родители не дают.

— Понятно.— Его голос стал задумчивым, он явно что-то просчитывал.— Сколько?

— Я пока не знаю,— призналась я.— Я и в больницу-то еще не ходила.

— Люсь…

— Что?

— А не может это… ну, может, ты ошиблась?

Я горько улыбнулась в трубку.

— Месячных нет.

— А-а. Прости…— И вдруг: — Люська, тебе же через неделю в школу!

Теперь в его голосе звучал ужас, и мое сердце екнуло болезненнее. Мужчины, если на них не давить, могут быть великодушными, милыми, заботливыми и благородными.

— Я в понедельник собираюсь сдавать анализы. Просто хотела узнать, могу ли я на тебя рассчитывать в плане денег.— Я подумала и добавила:— Леш, я не сказала своим, что ты отец.

— Понятно… Я перезвоню тебе попозже, хорошо?

— Хорошо,— кисло проговорила я и отключилась.

Побежал советоваться с мамой. Оно и понятно, откуда у него свои деньги. Я заранее знала, что так и будет, и мое замечание по поводу того, что я сохранила его имя в тайне, предназначалось не столько ему, сколько Тамаре Владимировне.

Он перезвонил через час. Из его голоса ушла любая сентиментальность. Он обсуждал по телефону сделку.

— Я дам тебе денег,— заявил он с ходу.— Только одно условие. Ты принесешь справку. Настоящую больничную справку, что ты беременна.

— Ты думаешь, я могла врать?— без выражения спросила я.

— Дело есть дело!— самоуверенно заявил он. Нет, ну признался бы честно: Люсь, я тебе верю, но справка нужна маме, ведь это она дает деньги, и тут я бессилен. Я бы тогда его больше уважала. Но нет, герой героем!

— Ладно, я принесу.

Вопрос с деньгами был закрыт. После этого я позвонила Надьке Трофимовой и сообщила, что отправляюсь послезавтра в больницу. Трофимова тут же вызвалась меня сопровождать. Потом я звякнула Катьке Череповец и также поведала о своем решении. Голос Кати был полон участия, нежности, доброты и тревоги…. Но вот составить мне компанию она не предложила. Пожелала удачи… и все. Я была в таком нестабильном состоянии, что любая мелочь могла вызвать у меня истерику. Мне стало грустно-грустно, словно я навсегда потеряла для себя Катю, и это, по-видимому, объяснялось не зажившей раной от разрыва с Алексеем. Потом я убедила себя, что у Катьки ведь могут быть свои планы. Ладно, у меня остается Трофимова, и я уже не одна.

Утром поднялась рано, собралась с чугунной головой — всю ночь практически не сомкнула глаз. Мама тоже собиралась на работу. Прицепилась ко мне, куда, мол, я намылилась. Я сказала, что в женскую гинекологию. Мама заткнулась и больше не вякала. Примечательно, что ей-то ничего не было известно о моей сделке с Алексеем. Для нее вопрос с деньгами совсем не закрыт. Но поддержку она не предложила, так и ушла на работу молча.

Надька болтала без умолку. Она и так болтушка, теперь же старалась развлечь меня, насколько возможно. Спросила о деньгах. Я кивнула: мол, деньги будут. Трофимова расцвела и заявила, что в таком случае никаких проблем. Как зуб выдернуть, даже проще. Может, оно и так, только я не испытывала подобной приподнятости. Он дышал во мне, знаешь ли, дневник… Мой ребеночек, он дышал. Ему снились сны. В нем что-то пульсировало, и это «что-то» было началом жизни, истоком миров. Чувствовал ли он, что ему уготовано? Или же это просто материя, бессмысленная и зачаточная? Так хочется впиться в эту мысль, убедить себя в том, что аборт на ранней стадии — не грех, зародыш слишком мал, чтобы быть человеком. Но сердце мое подсказывало иное. Он был жив, и я шла, чтобы его убить.

А ведь он не только мой ребенок. Я могу понять Алексея, ему проще отгородиться, не в нем развивается плод. Но ведь этот плод — еще и возможный внук… или внучка… Что испытывают мои родители? Или они тоже отгородились? Или все эти истерики — попытка спрятать собственный грех? Что они сделали, чтобы спасти новую жизнь? Ничего. Что они сделали, чтобы ее погубить? Практически все возможное. Я действительно дуреха. Вряд ли, окажись на моем месте Надька Трофимова, она испытывала бы столько угрызений совести.

Я взгромождалась на холодные кресла, раздвигала ноги, и гинеколог ковырялся во мне; сдавала анализы, отвечала на какие-то вопросы. Надька всюду водила меня за руку. Как и в аптеке, покупая тест на беременность, я тормозила возле каждого кабинета. Мои мысли путались, одна я стояла бы, наверное, возле кабинета минут десять, соображая, что мне следует дальше делать. Мой домашний диагноз, естественно, подтвердился. Я беременна. Врач спросила меня, что я намерена делать. Я ответила, что я намерена. Женщина заверила, что это правильный выбор. Предупредила, что есть риск остаться бездетной. Но риск минимален: по статистике, учитывая уровень медицины, в подавляющем большинстве аборты обходятся без последствий.

Меня никто не мытарил, никто не лез в душу, никто не стыдил. Женская консультация была переполнена, повсюду женщины, от мала до велика, и у каждой своя история. Мне назначили дату операции. Это будет завтра, 29 августа. 31-го днем, если операция пройдет успешно и без осложнений, меня выпишут. Я вернусь домой, помоюсь, высплюсь как следует, а на следующий день отправлюсь в школу…

Заручившись официальным подтверждением, я ринулась домой к Лешке. Надька тоже увязалась за мной, чтобы я не наломала дров.

— Бери деньги и дуй оттуда,— напутствовала она меня.— Нефиг с ним рассусоливать.

Я и сама не собиралась устраивать что-то вроде миниатюрного прощального ужина. Дело есть дело, как заявил мне дражайший Леша-«Сережа». У меня есть то, что требуется ему, он готов дать мне то, что нужно мне.

Но разговора вовсе не получилось. Ни прощального, ни какого-либо иного. Дверь мне открыла Тамара Владимировна, его мать. Впервые я ее видела воочию, обычно я уходила от Алексея до ее возвращения, ведь его родители всегда звонят перед приходом. Вопреки всем моим представлениям о ней, она оказалась невысокой, плоскогрудой дамой в очках. Никчемушняя. Я молча сунула ей справку. Тамара Владимировна без слов ее изучила, держа меня на пороге. Надька ждала на площадке этажом ниже. Я не горела желанием входить в этот дом, но все равно чувствовала себя приблудной кошкой, клянчившей еду. Рассмотрев заключение врача и удостоверившись, что я не задумала провернуть аферу, жертвой которой станет ее сыночек, Тамара Владимировна вернула мне через порог справку, а вместе с ней конверт. Я даже открыла рот, чтобы сказать «спасибо». Господи, права Трофимова, я действительно дура! И что бы, интересно, она мне ответила? Всегда пожалуйста, забегай еще как-нибудь? Слава Богу, я вовремя сдержалась, иначе Надька устроила бы мне потом промывку мозгов.

В тот же день мы с Надькой напились. Вдрызг. Сидели в летнем кафе, и за вечер к нам трижды подсаживались незнакомые пацаны, и трижды нам пришлось объяснять, что мы никуда с ними не поедем. Домой я вернулась в половине второго. В ту ночь отец впервые меня хорошенько избил, если не считать той пощечины, когда я сообщила им о своем интересном положении. Мне было наплевать на его кулаки: я была пьяная и почти невменяемая, так что боли практически не чувствовала, только апатию. К утру все тело ломило и болело в добавление к головной боли. Остается надеяться, что к моменту операции синяки сойдут. Хороша я буду — на аборте, да еще с синяками.

Продолжение следует...

— Люсь, ты, часом, не залетела?

Я опять пустил слезу. Вообще я чего-то расклеилась. Вспомнились слова самой Трофимовой: экскурс в природное лоно. Как в воду глядела девушка. Веселенький экскурс, и в конце пути — маленький зародыш. Трофимова не стала со мной лобзаться. Поняв, что угодила в точку, она протрезвела ровно наполовину. Она не стала выказывать удивления, всякого рода аханья ей тоже были чужды. Трофимова была практичной девчонкой. Вот и сейчас в первую очередь в ее глазах прорезался расчет.

— Денег с него тряси!— категорично заявила она.— А если будет ломаться, наедь на предков. Прижми их — тут же раскошелятся.

— Не нужны мне его деньги! — пронзительно выпалила я.

— С ума сошла?! Не ему на аборт идти, а тебе. В шестнадцать лет обрюхатил девочку. Ну давай ему гимн сочиним по этому поводу, раз уж такой он у тебя идеальный. Между прочим, подсудное дело, знаешь ты об этом? Либо он тебе моральный ущерб оплачивает, либо следующие восемнадцать лет отстегивает мзду.

— Надь! — резко осадила ту Череповец. Я продолжала хлюпать носом. Остальные мои одноклассники то ли были слишком увлечены друг другом, и меня не замечали, то ли предпочитали не встревать. Мало ли какие у нас между собой секреты. Один раз я поймала испытующий взгляд Жанны Шагиевой. Я мельком подумала, что не одна Надька может оказаться такой проницательной, и загнала свои слезы внутрь. Додумалась, реветь перед всем классом. Еще бы на пенек взобралась и объявила всем, что ждешь ребенка.

— Ладно, Люсь, решать тебе,— буркнула Трофимова.— Ты — дуреха, но решай, как знаешь. — Она перевела взгляд на Катьку, вновь на меня, и доверительно понизила голос.— Девчонки, раз такое дело, предлагаю убойный вариант. У меня «косячок» заныкан. Оприходуем?

— Ага, мне сейчас только твоего убойного варианта не хватало!— фыркнула я.

Надька недоуменно на меня взглянула и холодно выдала:

— А ты что, рожать что ли собралась?

Я вылупилась на нее. Нет, я не собиралась рожать. Мамочки родные, мне нельзя рожать, мне шестнадцать лет всего, какая на фиг из меня роженица! Я еще школу не закончила. Но вот так цинично рассуждать… Ведь мы обговариваем убийство. Мы, трое девчонок, рассуждаем о том, кто скоро лишится жизни, и на курок нажму я.

— Надь, я так не могу!— истерично вскрикнула я. Вновь на меня уставилась Шагиева. Я подумала, что в другое время вцепилась бы ей в волосы за ее хамское любопытство.

— Ладно, я буду,— вдруг вклинилась Катька Череповец.

— Ты вроде как противница?— хмыкнула Трофимова.

— Ага, была. Сегодня особый случай. Только давайте смоемся подальше.

Мы втихаря улизнули от всех и уединились за деревьями, где нас было не видать. Надька раскурила «косяк» и немедленно закашлялась, как чахоточная. Катька курила так, словно это была обычная сигарета. Я бы, возможно, тоже затянулась пару раз. Однажды я попробовала «травку» в компании — кроме головной боли я ничего не получила. Потом мне разъяснили, что в первый раз всегда так бывает. Сегодня мог быть второй. Однако впереди предстоит разговор с родителями. Мне ведь везет до чертиков, меня вроде как выгнали из дома. Еще мне не хватало заявиться к ним обкуренной.

— В общем, ситуация немного знакомая,— поучительно сообщила Трофимова, когда «косяк» был добит. Она вечно, как накурится, строит из себя профессоршу.— Я с Шаповал это уже проходила.

— В смысле?— выпалили мы с Катькой в один голос.

— Я-то нет!— удовлетворенно пояснила Надюха.— Просто Шаповал сопровождала по всем инстанциям.

— Аленку?— Я не верила своим ушам.— Аленку Шаповал?— Аленка в этом году закончила одиннадцатый класс, я знала ее постольку поскольку. Одно время их частенько видели с Надькой. Потом они вроде разругались, но что там у них произошло, я не знаю, а спрашивать считаю невежливым, раз Трофимова сама обходит эту тему. Может, именно сейчас раскрываются все карты.

Надька хохотнула.

— А ты что думаешь, ты одна такая?

— Нет… Но все-таки…

Я покачала головой. Трофимова кивнула.

— Она та еще шлюшка. — Надька закурила сигарету, на этот раз обычную. Зрачки у моих подруг расширились до размеров луны, из чего я поняла, что наркотик уже в действии.— Мы сейчас с ней не очень контачим, от случая к случаю.

— Что так?— спросила Череповец.

Надька скривилась.

— Она себе чувака подцепила. Крутого, видать. Ну а я вроде как живой компромат. Если он узнает, как ее по хатам таскали, он от нее в Америку свалит.— Катька захихикала. Трофимова прыснула, но тут же взяла себя в руки и состряпала прокурорское лицо.— Она и сейчас не прочь поблядовать. Дура, короче.

Мы помолчали. Со стороны озера доносились крики наших одноклассников, но для меня они были как фантом. Весь мир вдруг сузился до маленького уголка под деревом, где мы расположились. Пахло лесом и ностальгией. Мне вдруг захотелось чего-то… Нестерпимо, почти смертельно. Я сорвала обеими руками по пучку травы и принялась ее нюхать. Мне хотелось съесть ее, траву эту, но я не рискнула. Я знала, что у беременных бывают странные бзики, но чтобы хотеть есть траву… Помнится, в детстве у нас во дворе жил пацан, который хавал землю. Черпал горстями и хавал, не давился даже, причем выглядел вдумчиво и серьезно, словно ему открывались тайны. Его на улицу поэтому старались не выпускать, и все его звали Митька-землеройка. Вот и я теперь чудо природы, Люська-травоедка.

Мои подруги долго таращились на меня в приятном отупении — на то, как я нюхаю траву. Потом одновременно повалились со смеху. Я покраснела, но тоже захихикала.

— Да, Люсь, чувствуется,— отдышавшись, выговорила Надька.— Да нет, все пройдет нормально. Сделают тебе аборт в женской гинекологии, пару дней поваляешься в стационаре, будут тебе мерить температуру и брать анализы. А потом — гуляй Васей. Только если нет денег, без анестезии будут скоблить. Предки дадут на анестезию?

Мой смех как ветром сдуло. Я сделалась угрюмой.

— Сомневаюсь…

— Дуреха чертова!— вспыхнула Надька.— Еще отказываешь со своего принца трясти. Лучше тебе на него насесть, Люсь, говорю как подруга. Без анестезии — херово. Взвоешь. Выживешь, конечно, но приятного мало.

Я хмуро разглядывала перспективы. Надо же, я и не знала всех этих тонкостей. Тоже мне, на аборт собралась! Но несмотря на тревогу и тяжкую плиту на сердце, мне захотелось обнять их обеих (мне не хотелось их есть, слава Богу). Они мне не родня, они, можно сказать, никто, просто одноклассницы. Но они сидят тут, рядом со мной, и решают мои проблемы, словно мы одна семья.

— А хочешь, я пойду к нему, к этому папашке?— оживилась Надька.

Я фыркнула, представив, какой это вызовет шок у интеллектуальной Тамары Владимировны, мамы Алексея.

— Нет уж. Я сама.

— Соберешься на аборт, звякни мне,— сказала Трофимова.— Буду тебе передачки носить. Только не затягивай с этим делом, скоро в школу. Одиннадцатые классы беременным не отменяют.— Надька обвела нас обеих взглядом и хихикнула.— Ну что, пойдем назад?

— Да, пора,— заметила Череповец, потягиваясь.— А то они там решат, что у нас веселее, и припрутся сюда.

— Да уж, веселушка. Только мне делиться с ними нечем.— Внезапно Надька подалась к нам и заговорщицки проговорила.— Кстати, давно мечтаю обкурить как-нибудь Таньку Огрышко. Впечатлений, думаю, на всю жизнь хватит.

Мы захихикали, все трое. Я представила глупую и бесформенную Огрышко, которая Бог ее знает как умудряется продержаться в школе, обкуренную до ушей и несущую всякий вздор. Наше хихиканье перешло в ржание. Вскоре мы просто катались по траве, и я хоть и не была под действием наркотика, не могла остановиться. Так, хохоча, мы вернулись к месту веселья. И первым, на кого мы наткнулись, был Володя Дубко, который, увидев нас, состряпал мину.

— То они ревут на плече, то ржут, как обкуренные,— буркнул он, и от этих слов мы расхохотались еще пуще.

Всю обратную дорогу горланили песни в «Газели». Наплакавшись и насмеявшись вволю, я чувствовала, как что-то ушло из меня. Часть боли, наверное, и страха тоже, хотя страх оставался. Но горизонты мне рисовались уже не такими мрачными. Мне было весело, по-настоящему душевно с ними, моими одноклассниками, где никто не лезет с наставлениями, и где позволено быть самой собой. Так хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

А потом мы расстались. Трофимова с Череповец пожелали мне удачи. Я вернулась домой одна. У меня имелись ключи, но я прекрасно помнила напутствие отца, что путь домой ослушницам закрыт. Так что не стала я рисковать быть спущенной по лестнице, а просто нажала на дверной звонок.

Дверь мне открыла мама. Какое-то время разглядывала на меня в упор, видно, надеясь, что я потуплюсь и начну мяться с ноги на ногу. Ну а я не тупилась, тоже смотрела, не предпринимая попыток войти в свой родной дом, и мама поморщилась.

— Приперлась таки…

Интересно, задумалась я, сколько еще беременных дочерей встречают подобной фразой по всей необъятной России? К своему возрасту я осознала одну примечательную вещь: как бы тебе не было фигово, всегда найдется тот, кому еще хуже, и это тоже одна из бесчисленных сторон эйнштейновской теории. Вооружившись этим правилом, я решила идти до конца.

— Нужно поговорить.

Мой тон был собран, впервые я говорила с мамой на равных. Она это не могла не заметить, но не подала виду.

— Входи уж.

Предоставленная самой себе, я вошла. Медленно скинула туфли в прихожей, слыша звук работающего телевизора. От меня пахло костром и шкурами диких зверей… Да уж, действительно странные бзики у беременных. Золы мне есть не хотелось, но я остро ощутила запах медведей, волков и почему-то соленого моря.

Я вошла в зал — как была, в стареньком джинсовом костюме. Отец сидел в кресле, уставившись в телек. Мама гладила белье… Кажется, сцена повторяется. И вдруг я поняла: это ведь просто мой дом. Тут все однообразно. Мать мечется по квартире, занятая хозяйством, отец смотрит телевизор. А когда мама устает, то под рукой всегда имеюсь я, чтобы выместить на мне злобу.

Некоторое время я стояла в дверном проеме. На меня ноль внимания. Ушла, значит ушла, пришла — ну ладно, пришла. Мне было трудно начинать, поскольку телек здорово сбивал настрой, но выбора не было.

— Мама, папа,— повышая голос, произнесла я.— Я беременна.

Мамин утюг совершил еще две экскурсии по белью туда и обратно. Потом он застыл. Застыла и мама. Застыли часы в доме, все застыло, осталась лишь я с гулко бьющимся сердцем, ожидающая приговора, бледная и с виду ледяная. По телеку спортивный комментатор оживленно вещал о достижениях российских футболистов, и папа смотрел на комментатора и на футболистов, а мама смотрела на меня.

Она открыла рот. Захлопнула его, так что мне показалось, что у нее лязгнули зубы. Открыла снова. Чем-то резко запахло. Мама заторможенно опустила глаза. Позабытый утюг подпалил простыню. Едкий запах был физическим эквивалентом моего признания. Мама аккуратно поставила утюг стоймя. Поднесла руку к горлу. Опять попыталась что-то сказать, но вновь ничего у нее не вышло.

Отец пялился на футболистов. Он любил футбол, вообще любил спорт, а тут прихожу я со своими заявлениями и ему не досмотреть до конца очередной матч. Досада, нет слов. А может, до него доходило туго, или он не слышал, или ждал, что скажет мама, как десять лет назад, когда я закричала, что в соседнем доме видела убийцу. Факт есть факт — он смотрел на экран. Пауза явно затягивалась, и я подумала уже щелкнуть пальцами, что ли, чтобы как-то разрядить обстановку.

Молниеносно отец вылетел из кресла. Подскочив ко мне, как нападающий в самый пиковый момент игры, он со всего размаху залепил мне пощечину. Я, конечно, не мяч, и моя голова тоже, и когда я треснулась затылком об косяк, это стало лишним подтверждением, поскольку перед глазами вспыхнул фейерверк. Я непроизвольно коснулась языком губы, ожидая ощутить кровь, но крови не было.

— Шлюха!— рявкнул отец на весь дом, после чего…

Он сиганул в спальню и захлопнул за собой дверь.

Это уже было выше моих сил. Я медленно стекла по дверному косяку на пол и принялась хохотать, как зашкаленная.

Продолжение следует...

Идея ночевки в «природном лоне» зачахла на корню. В конце концов желающих мерзнуть ночью в палатке, чтобы трястись утром, как выпивоха в холодильнике, не нашлось. Август, и ночи стали холодными. Благо погода не подвела: днем заливалось солнце, так что мы в полной мере насладились весельем.

Как раз накануне у меня произошла очередная стычка с мамой, из-за пустяка. Когда после стычки я нагло заявила, что собираюсь назавтра идти на пикник, мама на несколько секунд просто остолбенела. Скандал-то имел тайную подоплеку: перекрыть мне кислород загодя, чтобы пресечь даже попытки просьб с моей стороны. Но я уже обнаглела вовсю.

Обретя дар речи, мама перешла в наступление. Начав с крика, она закончила визгом. Обычно я либо тоже срываюсь и начинаю кричать, либо реву, а тут я стою, ручки сложены на животе, на лице не дрогнет ни один мускул, и спокойно гляжу, как она разорятся. И чем больше я глядела, тем больше разрастался мороз внутри меня. Соответственно, тем больше распалялась мама. Я отрешенно задавалась вопросом: что же такого вызвало этот припадок? Перво-наперво, прежде чем обнаглеть, я сообщила, что никакой ночевки не будет! Можно расслабить булки, я вернусь домой засветло. А может, моя беременность, разрыв с Алексеем, мое одиночество что-то надломили во мне, сделали меня непокорной, и мама это чувствовала? Прости, мама. Мне придется остаться такой. Ты мне не помощник, да и не захочешь помогать, я знаю. По-другому я сломаюсь окончательно. От страха. С каждым днем я боюсь все больше и больше. Ночью мне снятся кошмары, а когда я просыпаюсь — кошмары никуда не деваются. Мне мерещится черная туча, наползающая из-за горизонта. Я чувствую ее лишь интуитивно, ведь чтобы ее увидеть, мне придется прибегнуть к помощи бинокля,— и тогда, как пятьдесят с лишним лет назад, я увижу в прицеле надвигающуюся в небе гудящую смерть. Но я не притрагиваюсь к биноклю, не могу. Он достаточно надо мной потешился.

Кончилось все тем, что сломался отец. Схватил маму в охапку и запихнул ее в спальню, как грязный ком белья в корзину. А потом мне было четко заявлено, что если я посмею куда-то смыться, домой я могу не приходить. Сие было подкреплено трехэтажным матом, так что сомневаться не приходилось.

Сегодняшнее утро я начала с того, что стала неторопливо собираться в путь. Раскопала старый джинсовый костюм, на ноги натянула теплые колготки. Чтобы обезопасить и себя, и его. Вот пишу все это, а сама реву. Зачем я все это делала? Зачем столько заботы об этом червячке внутри меня? Ведь я знала, знала уже с утра, что убью его. Так зачем же?..

…Ладно, продолжу. Полчаса проревела, вроде бы стало терпимо. Что там у нас? А, ну да. Сборы мои проходили в полном молчании. Сегодня суббота, оба родителя сидели дома и активно занимались игнорированием блудной дочери. Мои действия уведомляли, что несмотря на угрозу отлучения я все-таки намерена продолжать блудить. Когда я уже была, так сказать, при параде, то зашла на кухню, где в тот момент находились они оба. Немного постояла молча. Мать возилась у плиты. Отец читал газету. На меня никто не взглянул. Чего я ждала от них? Сама не знаю. Хоть чего-то, наверное. Ни черта я не дождалась, также молча ушла. Никто меня не провожал, черт, не наорал даже вслед. Словно меня для них больше не существовало.

Собрались возле школы. Катюшка с Надькой подхватили меня на середине пути, и мне пришлось сразу им повиниться, что я сегодня бедная сиротка, и в карманах у меня дохлые мыши. Обе мои подруги взглянули на меня странно, синхронно покрутили пальцем у виска, после чего расхохотались. Я улыбнулась, правильно расценив пантомиму, но внутри меня что-то удивлялось: раньше я бы тоже разразилась хохотом, а теперь больше чем на улыбку не способна.

Когда мы втроем — я, Череповец и Трофимова — явились к пункту сбора, там были почти все. Руководила и командовала, как всегда, Анька Линь, наша староста, отличница и, на мой взгляд, просто классная баба. Мы скинулись в общую копилку и заказали «Газель». Поскольку вопрос с палаткой отпал, мальчишки все силы бросили на свое любимое занятие: с вечера заготовили мясо, и теперь на асфальте у наших ног стояло два громадных чана, набитых доверху снедью. Все нагрузились из дома пакетами с провизией и выпивкой, одна я была как нищенка. Однако за лето все друг по другу безумно соскучились, так что было не до меркантильности.

Мы выбрали местом гулянья берег озера. Да-да, того самого. Здесь весной этого года я впервые целовалась с Лешкой в его машине. По дороге туда я думала, что мне поплохеет от одного вида этого уголка природы, с которым связано столько воспоминаний, а значит, и боли, но нет, ничего подобного. Оглядевшись, я даже нашла тот пятачок, где мы стояли. Прислушалась к себе. Пустота. Совершенно ничего. Как будто прежняя Люся Игнатова умерла.

Валера Стукалов достал гитару из чехла и подкручивал колки, сидя на стволе поваленного дерева. Виктор Тимошин и Володя Дубко колдовали над костром, при этом Дубко еще успевал флиртовать с Катькой Череповец и Анжелкой Елисеевой. Как он умудрялся это совмещать, не представляю, но умудрялся. Глеб Батов озирался с таким видом, словно вылазка на природу была для него новшеством. Надька Трофимова дымила в три горла, Шагиева тоже не отставала. Кажется, Жанна в последнее время стала больше курить. Таня Огрышко что-то беспрестанно лопотала и сама же смеялась над своими историями. Анюта Линь ушла к озеру и минут двадцать сидела на корточках на берегу.

Были шашлыки, была выпивка, было море веселья. Все наперебой рассказывали, кто как провел лето, одна я сидела кислая. На меня мало обращали внимания, и меня это только радовало. К обеду все здорово набрались. Оказалось, что Анька притащила с собой магнитолу и позаботилась о батарейках — я же говорила, что она мировая девка, у нее всегда все под контролем. Когда Стукалов выдохся, или же его репертуар иссяк, на смену пришло радио. Пока все бесились, я сидела поодаль и просто наблюдала.

Потом в какой-то момент рядом со мной приземлилась Катька Череповец. По сравнению с другими она была относительно трезвой. Катька вообще мало пьет, мало курит, но всегда в прекрасном расположении духа. Совершенно неожиданно она обняла меня за плечи и чмокнула в щеку. Я чуть не разрыдалась от прилива чувств. Такого между нами никогда не было.

— Люсь, ну ты чего?— с укоризной спросила она.

— Ничего. Нормально все.

— Идем потанцуем!

— Не хочется…

— Ладно, нет так нет. Я с тобой посижу.

Мы с Катькой наблюдали, как Борька Ерофеев попытался в танце поднять на руки Веру Александрову. Между ними были какие-то отношения еще в десятом классе, характер которых так никто и не определил. Они то шушукались на уроках, то не смотрели друг на друга по три дня кряду. Пасс Борьки вышел грациозным ровно наполовину: в завершении он все-таки не удержался, и они вместе с Веркой грохнулись на траву. Действо было встречено всеобщим хохотом. Мы с Катькой тоже посмеялись, а потом я вдруг выпалила:

— Кать, я беременна.

Она еще продолжала улыбаться, но ее лицо медленно вытягивалось, а в глазах всплывал страх.

— Ты серьезно?!

Я хлюпнула носом и кивнула.

— Серьезно. Уже два месяца.

— Хренасе!— выдохнула Катька и уставилась на свои руки. Должно быть, известие ее убило наповал.

— Он, да?— глухо спросила она.

Я опять кивнула. Он, кто же еще. Катьке прекрасно известно, что я ни с кем больше не встречалась, кроме Алексея.

— Люська, как же тебя угораздило!— Она обняла меня. Просто, по-дружески. Мне было так приятно и тепло. Если бы моя мама умела быть такой…— Бедняжка.

Я не выдержала и распустила сопли. Рядом вырос Володя Дубко, наш местный донжуан. Заметив, что наши глаза на мокром месте, Дубко плюхнулся рядом и стал приставать:

— Девчонки, чего это с вами?— Выпитая водка придала его словам ненатуральное участие.— Чего вы?

— Вали-ка ты!— огрызнулась Катька.— Не до тебя. Дай девчонкам посекретничать.

Дубко побрел прочь, что-то обиженно бормоча. Долго он, однако, не расстраивался, стал липнуть к Надьке Трофимовой.

— Что думаешь делать?— спросила Катя.

— Делать?— Я вздохнула.— Аборт, что еще я могу делать.

— Кто-нибудь знает?

Я отрицательно мотнула головой.

— А родители?

— Тоже нет.

Катька немного помялась. Она ведь знала о моих натянутых взаимоотношениях с матерью, так что спрашивать дальше ей было неловко.

— Собираешься сказать?

— А куда деваться?— с неожиданной злостью выпалила я.

Катька примолкла. Рядом нарисовалась Трофимова. По-видимому, общество Дубко ей осточертело. Основное веселье царило в нескольких десятков метрах от нас. Трофимову изрядно шатало. Она вообще быстро пьянеет. Либо не умеет себя держать, либо не хочет.

— Чего тут у вас?— подозрительно спросила она.

Катька молчала, глядя в сторону. Я тоже. Не то чтобы я сейчас проводила границы между ними, просто повторять одно и то же дважды было выше моих сил. И все-таки Трофимова, пьяная или трезвая, оставалась ведьмочкой. Присев на корточки, она внимательно взглянула мне в глаза.

— Люсь, ты, часом, не залетела?

Продолжение следует...

— Леш, я беременна…

Теперь и у него аппетит пропал. Суп обречен остаться не съеденным. Зато он смотрел в свой суп, наверное, минут сорок, словно там ему вмиг начали мерещиться живые зародыши. Фраза повисела в воздухе какое-то время, потом удивленно растворилась, от нее не осталось и следа, ее даже, можно сказать, забыли, а Лешка все рассматривал свой суп. Великолепно, девочка! Так и надо — сразу наповал, без предупредительного выстрела. Но мне действительно было не до сантиментов.

Молчание висело камнем. Он переваривал известие, примерял его к себе, как в ателье по пошиву отцов и матерей, может, мысленно называл себя папой и прислушивался, что он чувствует при этом. Вру самой себе! Не называл он себя отцом, даже в мыслях. Я тоже молчала. Нужно было дать ему время, чтобы он привык.

— Это точно?— глухо выдавил он, продолжая изучать суп.

— Точно. Я купила тест сегодня. Я беременна.

Он, наконец, с усилием оторвал взгляд от супа, но на меня все равно не взглянул. Зачем-то съел кусочек ветчины, пожевал его с таким видом, словно ел картон. Потом спросил:

— И что теперь?

Суп ему, что ли, на голову вылить, подумала я. Это он меня спрашивает! Человек, который сделал мне ребенка. Не спорю, он и удовольствия мне доставил море и еще маленькую фляжку. Несколько раз он ласкал меня орально, и я кончала, как бешеная. Причем ответных услуг он так и не допросился. Во мне все перемешалось, и я вдруг с ужасом осознала, что ситуация напоминает мне Виталика. Только это была уже углубленная, усовершенствованная ситуация. Я вспомнила саму себя, как замерла в ванной с дикими глазами животного, когда на меня свалилось это озарение, и сменила гнев на милость. У меня было время переварить. У Лешки его не было, и я не находила готовности его ему предоставлять. А потому постаралась быть снисходительной.

— Может, лучше так,— предложила я.— Что каждый из нас намерен делать в отдельности? Начнем с тебя.

— С меня?— Он вытаращился.

— Ну, если ты, конечно, собираешься что-то делать.— Я вновь начала психовать. Нет, ну опять все ложится на мои хрупкие плечи! Я что, разжевывать ему это должна? Или я слишком нахраписта? Или я ошибалась в своем понимании мужчины, и все они по природе своей — цветочки, и их нужно обхаживать и лелеять, и только в таком случае от них можно чего-то добиться?

— А что я могу сделать?— Лешка тоже начал злиться.

— Ну, например, жениться на мне!— заявила я с достоинством. Ха-ха. Не собиралась я за него замуж. Глядя на него, как он сгорбился над своим остывающим супом, потерянный и хлипкий, подсознательно я приняла решение: уж лучше никакого мужа, если даже мой Алексей оказался слабак. Нет, не ждала я от него луны с неба. Или что он рассмеется, взгромоздится на стол, щелкнет пальцами и — оп-ля! — ребенка нет, и я — девственница. Я девушка здравомыслящая, и прекрасно понимаю, что большая ответственность лежит на мне. Именно за мной принятие решения, за мной последнее слово. Мстила ли я ему? Возможно. Наверняка мстила. Он со мной развлекся, а расхлебывать — мне одной.

Лешка прищурился и взглянул на меня враждебно.

— Никогда не думал, что ты шантажистка,— заявил он.

Мне захотелось и плакать, и смеяться одновременно. Это было, мать твою, смешно: он обвиняет меня в шантаже, в то же время его фраза и есть чистой воды шантаж, попытка защититься и спрятаться. Еще ничьи слова не доставляли мне столько боли. Я сильная, да, мне и Катька постоянно твердит: Люсь, ты такая сильная! Я ненавидела сейчас Алексея всей душой, но мне было страшно, просто страшно! Несмотря на мои напористость, здравомыслие и гордость.

— Это ведь и твой ребенок,— унизительно захныкала я.

— Мой!— Он тут же осмелел. Голос обрел силу. Еще один горький урок жизни: если хочешь, чтобы твой мужчина был сильным, ты должна унижаться перед ним. Вот и весь ответ на мои вопросы по поводу «Миши», его мадам, и подобных им миллионов дубликатов. Бесконечные поиски сильного партнера обречены на провал: их уже нет, они все заняты. И ты берешь себе за образец любого встречного и делаешь так, чтобы он был на голову выше. Мир и идиллия! — у тебя теперь сильный мужчина. Ну а если для этого пришлось, образно говоря, отсечь себе волосы — так ведь просто так ничего не дается, еще Архимед говаривал: уполовинешь в одном — прибудет в другом.— Мой ребенок, и я не собираюсь снимать с себя ответственность!

Я робко и с надеждой на него взглянула, ожидая продолжения и таких же громких, впечатляющих действий. Но продолжения как-то не предвиделось, судя по тому, что он вновь начал высматривать в супе невидимых рыбешек.

Мне вновь захотелось и плакать, и смеяться.

— А что ты собираешься делать?— спросил он, так и не ответив на мой аналогичный вопрос. Я пожала плечами. Я не знала. В глубине души я оставалась растерянной девчонкой. И мне было страшно. Жутко и одиноко. Я боялась матери, боялась сплетен, боялась ярлыка, боялась родов в конце концов. Дико, но я боялась и школы теперь. А еще я боялась своего ребенка. Он пугал меня, этот крошечный человечек, как не пугал никто в жизни, и я не знаю до сих пор, что было больше в этом страхе — страха от него или же за него.

— Я пока не решила,— промямлила я.

— Что от меня требуется?

Я взглянула на него, и в моих глазах в последний раз проснулась нежность. Он ждал от меня какой-нибудь команды. Он сидел, уже не сломленный, а собранный, независимый и сильный, но я так остро чувствовала всю эту призрачность. Для меня это стало мишурой, и мне на секунду стало его жаль.

— Ты будешь со мной?— проскулила я.

Он серьезно кивнул.

— Звони, если что. Что-нибудь потребуется, — звони.

Нежность как ветром сдуло. Ну а на что я еще могла рассчитывать, откровенно говоря? Я заставила себя подняться из-за стола. Хотелось для пущей хохмы закусить ветчинкой, но боялась, что сблюю.

— Все понятно с тобой, «Сережа»,— проговорила я.

Он опять на меня уставился. Не знаю, что он почувствовал. Я — только злорадство, больше ничего. Мне удалось ему отомстить. Но, как всегда происходит в моей жизни, моя месть бумерангом вернулась обратно.

— Ты даже имена путаешь, Люсь.— Голос Алексея был чужим и злым.— Ты уверена вообще, что это мой ребенок?

Я пронзительно расхохоталась ему в лицо и выскочила из квартиры.

Мама Лешки взяла меня на абордаж тем же вечером. Я многое могу понять и простить. Но то, что он нажаловался мамочке… В тот же день… После того, что между нами было! Двадцать два года парню. Даже Виталик не стал бы этого делать. Бог ты мой, как же мне не хватало моего Синицына!

Позвонила она мне на мобильник, а сама для этой цели воспользовалась трубкой Алексея. Услышав знакомую мелодию, я ринулась к телефону, в надежде услышать родной голос, полный чувств и раскаяния, уверяющий меня, что он вел себя недостойно, но теперь осознал, просит прощения и обещает любить меня до гробовой доски… Вместо этого в трубке раздался сухой и одновременно исполненный скорби женский голос, словно они там меня обсудили и общими усилиями придали земле.

— Здравствуйте, это Люся?

— Да, это Люся.

— Это звонит мама Алексея Смирнова.

— Здрасьте…

Голос у нее был четким, поставленным и продуманным; в нем не присутствовало ни одной посторонней эмоции. И во время нашего короткого разговора она ни разу не отошла от этой линии, придерживалась выбранной тональности, и меня это бесило до умопомрачения.

— Мне тут Алексей рассказал, какую вы с ним кашу заварили. Я очень сожалею, Люся.

— Я — нет,— грубо оборвала я. В малой степени это было правдой. Бурный всплеск чувств весной, последующий роман с Алексеем будет жить во мне много лет, согревать мне душу воспоминаниями. Просто сейчас я расплачиваюсь за то, что оказалась не готовой к полному счастью.

Короткая пауза в трубке.

— Что ты собираешься делать?— спросила она.

— Я уже все сказала Алексею. Спросите у него.

— Он говорит, что ты сама не знаешь.

И тут наябедничал! Я молчала. Так и есть, я не знаю. Я должна знать, пусть мне нет и семнадцати, но я должна. И все-таки я не знала. Не было у меня опыта беременности, чтобы знать.

— Хочу сказать тебе кое-что, Люся. Не знаю, правда, насколько далеко у вас зашли отношения с моим сыном. Пусть это будет чисто женский разговор. Хоть ты не до конца мама, но надеюсь, мы поймем друг друга. Ведь ты уже девушка взрослая.

Интересно, это комплимент или издевка, насчет того, что я взрослая? Теперь понятно, в кого Лешка такой мастер разводить медовые речи. Вот и эта тоже пытается подсластить пилюлю. Но если она и насмехалась, я-то точно не чувствовала себя восторженной Алисой. Она ждала с моей стороны какой-нибудь реакции, но не дождалась.

— Алексей учится в институте, ты знаешь,— сказала она.— Мы с его отцом вложили много денег в его обучение. У него планы на будущее. Может, это звучит жестоко, но ему совершенно не нужна сейчас женитьба.

Понятно теперь, по какому поводу трясучка. Видимо, моя реплика здорово перепугала моего Лешку-«Сережку». Продолжая держать трубку у уха, я приблизилась к окну, взяла бинокль и направила его на окна своего бывшего кавалера. Свет в квартире горел, но ни Алексея, ни его матери я не видела. Зная расположение комнат, я заключила, что разговор ведется из кухни. По-видимому, Лешенька созрел доесть свой суп.

— У тебя ведь у самой школа на носу,— продолжала внушать мне эта цаца.— Для тебя сейчас брак — это лишнее. Может быть, мы…

— Послушайте,— перебила я,— уж не знаю, как вас звать-величать.

— Тамара Владимировна.

— Так вот, Тамара Владимировна. Я прекрасно понимаю, что вы пытаетесь мне сказать. Ваша лекция учитывает позиции всех. Вашу позицию, позицию Алексея, мою тоже. И все это довольно-таки душевно до слез, вот только вы не учли еще одно мнение, мнение моего ребенка. Или у вас в привычке решать за всех, даже вопрос жизни и смерти?

— Не стоит, Люся…

— Чего? Громких выражений? Для вас и вашего сына, возможно, все это риторика. Но это существо во мне, а вы, видимо, просто забыли, что значит быть матерью.

— Кажется, я поспешила назвать тебя взрослой,— скорбно заметила Тамара Владимировна.

— Это ваши проблемы. Моя проблема — это мой ребенок. И ни вы, ни кто-либо другой не приговорите его к смерти. Если суждено, то это сделаю только я. У вашего сына был шанс стать мужчиной, он им не воспользовался. Можете передать ему, чтобы спокойно дохлебывал суп.

— В смысле?— Единственный раз в ее голосе прорезалось нечто похожее на злость.— Ты просто взвинчена, я понимаю…

— Даже если меня взвинтить еще больше, я не собираюсь доставлять проблем ни вам, ни вашему Леше. Вы зря звоните. У меня своих хлопот полно, чтобы еще думать, как бы вам осложнить жизнь. Мне от вас ничего не нужно.

Короткая пауза. А потом осторожный, но веский вопрос:

— А как насчет твоих родителей?

В носу защипало, хоть падай и реви! У меня трагедия, мне плохо, а они только и думают, как бы я или мои родители не запятнали честь их фамилии. Он и в этом оказался треплом, мой Леша. Наговорил мамочке, какие косные у меня предки, и, видимо, та сделала вывод, что основная опасность может исходить от них.

— Мои родители — это мои родители,— невнятно ответила я и тут же отключилась, чтобы не разреветься в трубку.

Потом я блокировала Лешкин номер. Наверное, они все же пытались мне дозвониться, поскольку периодически на табло мобильника высвечивались незнакомые номера, но я их игнорировала. Я поняла, что Тамара Владимировна из тех женщин, которым все будет мало, они успокоятся, только лишь полностью контролируя ситуацию. Она бы и на аборт повела меня за ручку, лишь бы убедиться, что я не собираюсь тайком родить, чтобы потом подать в суд, сопоставив ДНК ребенка и отца. Вскоре прекратились и эти звонки.

Вот так я осталась одна. Винить мне некого, кроме себя самой. К Лешке не испытываю ничего, даже презрения. Он просто оказался слишком мал для взрослой жизни, и не его вина, что родители не подготовили его к этому, не научили быть мужчиной. Конец лета. Через три недели — школа, одиннадцатый класс. Мать в последнее время все чаще злобствует: такое ощущение, что она что-то подозревает. Бинокль вызывает отвращение.

И это, я думаю, тоже расплата.

P.S. Все-таки пойду послезавтра на встречу с одноклассниками. И гори оно все синим пламенем.

Продолжение следует...

Вся эйфория рухнула внезапно и навсегда. Набат громыхнул в моей голове в тот миг, когда однажды утром я торчала в ванне и неторопливо совершала утренние процедуры. Мама с отцом были на работе, стояла середина лета, еще оставалось куча времени до сентября, и одно это приводило меня в упоение. Я что-то тихо напевала себе под нос, крутясь перед зеркалом после душа, и вот тут я вдруг осознала, что мои месячные должны были прийти еще позавчера.

Задержка. Первая на моем веку с тринадцати лет, когда я вымазала кровью ковер тети Зои. По моим месячным можно было сверять европейский календарь, и в этом причина того, что я никогда не подсчитывала дни и не вела учет. Все проходило естественно и регулярно.

Беременна! Это слово вспыхнуло во мне наперед всех прочих, и сердце испуганно затрепетало где-то в пятках. Я тупо пялилась на свое отражение в зеркале: еще не до конца сформировавшаяся девчонка, с упругой юной грудью, мокрыми после душа волосами и с паникой в глазах. Я сама себе напоминала карикатуру, какие можно встретить на плакатах, предупреждающих всех юных девочек и мальчиков не забывать о контрацептивах. Я не знаю, почему мы с Лешкой никогда не затрагивали вопрос о предохранении. Я могу назвать себя беспечной и легкомысленной (мама бы так и назвала… хотя нет, ее эпитеты жалили бы больнее), но смутно ощущаю, что ответ не в этом. Я уже не неопытная дура-малолетка, которая решила, что умирает, когда накатили первые менструации. Я знала о способах предохранения, я о них думала, но я не заводила об этом речь, и Алексей не заводил. И подозреваю, что все мое легкомыслие сводится к простому переходу от узкой, обыденной казенщины к чему-то волшебному и счастливому.  До встречи с Алексеем я никогда не чувствовала себя по-настоящему счастливой. Я была веселой, кое-где удачливой (где-то наоборот), временами изворотливой, часто наглой, иногда мягкой и податливой, и почти всегда сильной. Я была сильной, так как знала, что мне не на кого положиться, кроме как на себя саму, и моя тайна с биноклем тоже была следствием этого.

А потом появился Алексей, и мне уже не нужно было быть сильной, мне не нужно было напрягать мозги, думая, как же быть с Виталиком и его проводами в армию, не нужно было думать, чем занять день, даже как отмазаться от придирок мамы я не думала: со всеми проблемами я бежала к Лешке, и каждый раз у него находился для меня дельный совет. И причина даже не в женской податливости, природном желании подчиниться мужчине, вручить себя ему. Просто когда после стольких лет холода вдруг разливается тепло, и птицы заливаются щебетом в твоей душе, ты поневоле разомлеешь. Ты отдашься течению. Возможно, это просто надежда. Затаенная, истинная, самая-самая личная надежда, что счастье продлится вечно, если ты позволишь ему течь, как вздумается.

Видимо, счастье — это такой компонент, к которому тоже нужно быть морально и чувственно готовой. А если нет, ты растворяешься в нем, и перестаешь быть личностью. Как говорят мессии, растворение личности, своего эго в чем-то — это прекрасно, но вот я испытала это на своей шкуре и замечу — ни фига прекрасного.

Лешка старался не кончать в меня, я изучила запах и ощущение его спермы, в народе это называется «прерванным актом», но старание — одно, а навык — совсем другое. Я могла быть и не беременной, хотя это слово и просияло в моей голове неоновой вывеской. Моя задержка могла иметь рациональное объяснение, иное объяснение. Ведь я начала жить половой жизнью, причем сравнительно регулярной. И где-то я читала, что это приводит к каким-то гормональным изменениям, и цикл месячных может сбиться. Все просто. Это могло произойти вообще по возрастным причинам, все-таки мой организм продолжал формироваться.

Почему я написала, что идиллия закончилась раз и навсегда? Потому что впервые я твердо знала: я не побегу к Лешке, даже видя себя в зеркале, колотящуюся от испуга. Не побегу, как бы мне страшно не было, пока у меня не будет стопроцентных фактов. Не побегу к нему только лишь с подозрениями. Стало быть, я вновь сильная. Значит, я снова одна. И значит, мне и разруливать это самой.

Ну, а как только я вновь стала сильной, желание пустить все на самотек исчезло. Решение пришло молниеносно. Нужен тест-анализ. Насколько мне известно, это единственный способ выявить беременность на такой ранней стадии. Потом, когда выяснится, что все нормально, я объявлю обет целомудрия. Ровно до тех пор, пока Лешка всерьез не задумается и не решит вопрос с моей безопасностью. Хватит, повеселились.

Все же в глубине души зрело нехорошее предчувствие, что моим альковным делам с Алексеем пришел конец.

Итак, я отправилась в аптеку, даже не дождавшись, пока волосы высохнут до конца. Шла как в тумане, никого не видя, стараясь не думать об объявивших забастовку месячных, а также о том, во что все это может вылиться. Аптека располагалась поблизости: в последнее время их что-то развелось видимо-невидимо. Аптека — одно из самых прибыльных занятий, как-то говорил мне Виталик Синицын. Аптеки, сколько бы их не было, всегда будут приносить прибыль, а их прогрессивный рост всего лишь показатель захирения человечества.

На дверях аптеки висела табличка с надписью «закрыто открыто». Это ввергло меня в ступор. Я тупо соображала, что бы это могло означать. Или эта шарада специально для малолетних дур, беременеющих, когда не надо, и до сих пор верящих, что они Алисы в Стране чудес? Потом я вспомнила, что противоположности все-таки совместимы, толкнула дверь и оказалась внутри.

Вновь небольшой тупеж. Минуту я просто пялилась на россыпь всевозможных пузырьков, баночек и таблеток. Видок у меня, наверное, был тот еще. Стоял ранний час, аптека была пуста, лишь какой-то старикан доставал аптекаршу по поводу своей печени. Мои глаза перебегали с витрины на витрину, и вдруг я разозлилась. Что толку стоять, все равно придется в конце концов подойти к аптекарше и произнести заветные слова вслух.

Старик отвалил. Больше желающих штурмовать работников здравоохранения не наблюдалось. Аптекарша — невысокая женщина лет тридцати — подсчитывала мелочь. Мне пришлось подождать, пока она с этим закончит. Несмотря на всю мою решимость, если бы кто-то сейчас вошел внутрь, я бы тут же отчалила молча.

Женщина подняла на меня вопросительный взгляд. Я проглотила комок в горле.

— Мне, пожалуйста, тест на беременность.

Еще один короткий взгляд. Как я не силилась, не смогла его идентифицировать. Я ожидала, что она смерит меня с головы до ног — девчонку-подростка в короткой юбке и влажными волосами, но — нет. Взгляд был совершенно безэмоциональный: женщина словно сфотографировала меня и тут же отправила в архивный файл. Я вывалила на прилавок мелочь, и аптекарша вручила мне нужную упаковку.

По дороге домой стрельнула сигарету у идущего навстречу мужика. Мужик осчастливил меня «Парламентом», но я отвязалась, лишь когда вытянула у него еще одну. Этот уже оглядел меня сверху донизу. Давно замечаю, что мужики в годах на меня пялятся. Ходить с мамой на рынок или в любое другое многолюдное место — сущий ад. Она все время бесится, видя, как мужские взгляды ко мне липнут, хотя, разумеется, в своих чувствах не признается даже перед смертью. Мужик был импозантным, но меня сейчас это не интересовало. Меня вообще ничего не колыхало, мне срочно требовалась сигарета, и не одна.

Дома я засела с сигаретой на балконе, скрючившись в три погибели, чтобы меня не засекли снаружи, и занялась изучением инструкции к выданному мне тесту. Инструкция была элементарной. Я отправилась в туалет, где проделала все необходимые манипуляции. Теперь нужно было выждать время, и я закурила вторую сигарету. Лишь высосав ее без остатка, я отважилась взглянуть на результаты теста… ну, в общем, подсознательно я знала, что увижу.

Две полоски. Тест положительный, и я беременна.

Не знаю, как с этим справляются другие девчонки. Может, заходятся в припадке, может, напиваются, может, еще что. Во мне сразу же проснулась страсть к действию. Это могло быть подспудным следствием ужаса, который можно приглушить только решительностью или даже отчаяньем. Тест расставил все точки над «и», так что любой самообман отпадал. Передо мной встал единственный и первостепенный вопрос: что мне с этим делать?

Не было метаний, горьких дум по этому поводу,— я не разрывалась. Хоть в этом могу себя похвалить: я все сделала правильно. Прежде чем дергать Лешку, едва я заподозрила о своем положении, я сперва убедилась в этом сама. И теперь ответственность уже перестала быть только моей, ведь он потенциальный отец. Взваливать все на свои плечи я не была намерена, я не страдалица, не мать Тереза, не святая, стало быть, Алексей должен быть в курсе.

Но и как раньше тоже быть не могло. Я уже не неслась сломя голову к своему ненаглядному, чтобы потом, выплеснув все наболевшее, завороженно заглядывать ему в рот, пока он изрекал свои мудрые истины. Завороженность хороша для весны и романтики, но ребенок — не романтика, в нем — весь мир. Окружающее перестало меня интересовать, все мои помыслы сконцентрировались на моем животе, и я не собиралась ни перекладывать ответственность, ни плакаться. Просто Лешка… Да будем честными до конца: даже в те дни, когда у нас царила идиллия, он не был для меня незыблемым, как Кремль. А сейчас тем более: мы просто двое растерянных подростков, которые натворили Бог весть что.

Я взяла мобильник и набрала Лешкин номер.

— Привет, моя радость!— тут же отозвался он.

По моему сердцу полоснула боль, но я смогла через это переступить. Я сделала это так же решительно, неоспоримо и безвозвратно, как минутой раньше перетянула свои высохшие наконец волосы в хвост. Если я хоть на миг распущу нюни, то все испорчу. Плачь не плачь, а ситуацию нужно было брать, что называется, за рога.

— Ты дома?— спросила я.

— Только что зашел.— Лешка, как любой порядочный студент, летом не бездельничал — крейсировал по предприятиям и собирал информацию для отчета по летней практике.— Обедаю.

— Я сейчас зайду,— коротко сообщила я.

Наверное, мой голос резко отличался от всего, что он от меня слышал (за исключением того дня, когда он не сказал мне про машину, и я набросилась на него, как фурия). Что-то заподозрив, он осторожно спросил:

— Что-то случилось?

— Зайду — расскажу.

Я дала отбой, пока он не вздумал допытываться дальше. Если уж я решилась на этот разговор, то телефон явно не посредник.

Он действительно обедал, мой ненаглядный Леша-«Сережа», и я нагрянула, вся такая взвинченная, чтобы испортить ему аппетит. Мне не потребовалось много времени, чтобы спуститься во двор, совершить короткий марш-бросок до соседнего дома и взбежать на Лешкин этаж. В который раз я благословила случай, волей которого мы с Алексеем живем по соседству. По крайней мере, я была избавлена от муторных размышлений, правильно ли я поступаю, пока тащилась бы к нему на край города.

Лицо мое выглядело непроницаемым, так что Лешка только и мог делать, что таращиться на меня с вопросом в глазах. Его трапеза была в самом разгаре, и мы расположились на кухне. Перед Лешкой на столе — тарелка с горячим супом. Кусок хлеба, порезанная тонкими ломтиками ветчина, масса всякой зелени: лучок, укропчик, петрушка. Еще сыр. Ням-ням. Если я и ем ветчину, то наподобие хлеба, даже не удосуживаюсь ее порезать. Быдло, что еще с меня взять. Лешка поглядывает на меня да ест. Он и мне предложил разделить с ним застолье, но аппетит, чувствую, пропал у меня надолго.

— Леш, я беременна…

Продолжение следует...

Много чего случилось потом. Назвать могу только одним словом: калейдоскоп. Все так перемешалось, завертелось, и в этом месиве отдельные карты памяти торчат для меня сейчас, принимая вид острых рифов. Они причудливы, беспечны, своенравны и восхитительны, но более всего — остры и смертельны.

Отшумела весна, с ее праздниками, зеленью, фейерверками и любовью. Пришло лето, но любовь выжила и продолжалась. Мои экзамены остались позади, я закончила десятый класс, и мы с моим Алексеем окунулись в студенческую сессию. Вернее, окунулся-то он, а я была его музой и вдохновительницей. К хорошему привыкаешь быстро, и что-то мой Лешенька взял за правило сначала тащить меня к себе в постель, а уж потом браться за свои умные, не по моему уровню, книжки.

У него тоже был компьютер, и, как у Виталика, у Алексея имелся доступ в Интернет. Днями напролет мы сидели у него дома: он штудировал конспекты, я лазила по чатам. Он сидел за моей спиной, и я часто оборачивалась, проверить — как он там готовится. И натыкалась на его влюбленный взгляд.

Я помню, как он изучал меня в постели. Предлагал всевозможные позы. Поначалу я стеснялась, вскоре вошла во вкус. Иногда доходило до смешного. Однажды нас чуть не застукали его предки. Но у его родителей есть одно замечательное качество: прежде чем вернуться домой, они всегда звонят. Когда я впервые об этом узнала, у меня был шок. Человеческая нормальность мной воспринималась как дикость, ну не кошмар ли?! Тогда мы отделались легким испугом, правда, впопыхах я не надела трусики: сначала не нашла, а потом уже было поздно натягивать. Ну и потопала домой вот так, с трусами в сумочке.

Помню, как мы выбрались за город, только не на озеро, а на какую-то поляну, и Лешке чего-то взбрело в голову сделать передо мной стойку на руках. И поскольку он был, видимо, слишком взбудоражен, то грохнулся навзничь. Я перепугалась не на шутку, но вместе с тем на меня напал смех, ведь противоположности совместимы, и Лешка обиделся насмерть и заявил, что пойдет сейчас со стыда повесится на каком-нибудь дереве. И действительно пошел, и я семенила за ним, называя его самыми ласковыми прозвищами, а он, сволочь, ухмылялся и делал вид, что все еще дуется.

Помню, как однажды нас застиг ливень, когда мы гуляли на улице, и мы забежали в ближайший подъезд и без предисловий стали целоваться. Если бы мне не хватило духу остановиться, это произошло бы у нас прямо в подъезде, но я все-таки проявила силу воли. А когда дождь кончился, и мы вышли во двор, я как-то импульсивно оглянулась на подъездные окна и обнаружила, что на площадке выше затихарились какие-то пацаны. Видимо, они там сидели и ждали, до чего у нас внизу дойдет.

Помню, сидели в баре: я, Лешка, Катька Череповец и ее очередной ухажер. В середине вечера наши мальчишки чуть не сцепились с какими-то козлами, но слава Богу обошлось. Потом девчонки рассказывали, что в тот вечер, когда мы уже ушли, в этом баре кого-то зарезали. Когда я об этом узнала, то прижалась к Алексею, твердя как полоумная, что это мог быть он, и Лешка еле отодрал меня от себя.

Помню, как глядела в бинокль… Никакие зароки не сравнятся с буйством юности, и бинокль вновь стал мне другом, и, насколько я помню, это был единственный период, когда я не побаивалась смутно этого старинного прибора. Я продолжала «навещать» своих знакомых, только уже вскользь. «Костик» большую часть лета провел дома. Я так поняла, летом мать решила ему дать передышку, однако все эти часы, проведенные за созерцанием стены, не пропали даром: Костик выглядел инфантильным и заторможенным. На улицу не рвался, когда нечего было делать, телепался по дому, как призрак. «Принцесса» и ее родители не появлялись почти до сентября. Возможно, уезжали на отдых или просто им не сиделось дома — полная противоположность «Костику». С «Маргаритой» стало твориться что-то явно не то. Поскольку наблюдала я за своими «друзьями» для отвода глаз (чтобы не прикипеть напрочь к главному объекту моего наблюдения), я не особо разобралась, в чем там дело. Но только «Рита» изменилась. Мне она показалась замкнутой и угрюмой. По ночам у нее часто горели свечи, она таки продолжала свое чародейство. Только если раньше это было у нее открыто, то теперь, как я подозреваю, она разводила всю эту магию, только убедившись, что родители спят. А в середине лета, случайно взглянув в ее окно, я обомлела. В первую секунду мне даже подумалось, что «Рита» съехала, и теперь там в квартире другие люди. Но приглядевшись, я убедилась, что это именно «Рита», и это еще больше меня потрясло. Девушка кардинально изменилась. Раньше она была светленькой, пышноволосой булочкой с формами. Теперь же она обрезала волосы под мальчишку, выкрасила их в черный цвет. Она изменила макияж, начав мазать губы почти черной помадой, а глаза у нее напоминали синяки из-за огромного количества туши. При этом она стала носить какие-то бесформенные сарафаны и юбки, а кофты, наверное, ей одолжили местные бомжи. Убей меня Бог, если я понимала, в чем причина этой жути. Не иначе, побочный эффект ворожбы. Может, как-нибудь застану ее на кладбище: будет бродить вдоль могил, бормоча заклинания, и собирать какие-нибудь снадобья.

«Гоголь» ко всему прочему оказался каким-то профессором кислых щей и летом активно занялся репетиторством. Прибегая с работы (я не могу представить энергичного «Гоголя» идущим с работы, это должна быть не иначе, как пробежка трусцой), он совершал свою ритуальную гимнастику, а потом к нему приходил какой-нибудь пацан или девчонка, и они вместе изучали науки. Женщины у «Гоголя» так и не появилось.

И самое великое событие лета: «Миша» затеял в доме ремонт! Может, он закодировался? Причем за все время, пока я за ним наблюдала, он ни разу не ударил свою мадаму. Вместе они что-то затирали, белили и красили. Вместе клеили обои и совершали еще массу других дел. Правильно молвят, совместный труд сплачивает. Это только когда мои родители берутся за мелкий ремонт, они большую часть времени собачатся из-за каждого несчастного мазка.

Но не они все мне были нужны в это лето. Даже проведя с Алексеем целый день, я не могла отказаться от удовольствия увидеть его еще раз в бинокль перед сном. Однажды он мне признался, что чувствует себя киногероем, за которым неусыпно следят папарацци. Я сказала ему прямо, что если ему неприятно, я забуду о бинокле навсегда. Он ответил, что есть в этом интрига, которая его возбуждает, а потом усмехнулся и заметил, что будет весело, если я его застукаю за каким-нибудь непотребным занятием, каким занимаются преимущественно мальчики пятнадцати лет в запертых ваннах. Я резонно ответила, что вроде как не даю ему повода прибегать к таким крайним мерам, и Лешка вдруг стал допытываться, а что я вижу в других квартирах в свой бинокль. Искушение поделиться было великим, но что-то глубокое во мне, глубже даже, чем любовь, резко взбунтовалось. Все равно что подробно описывать своему мужчине, какого цвета у тебя выделения при молочнице. Я ответила, что кроме как на него ни на кого больше не смотрю. Он испытующе поглядел на меня, но я оставалась непроницаемой.

А однажды мне втемяшилось в голову встретить его сразу после пробуждения. Когда Леша проснулся и, взлохмаченный, приблизился к окну, я уже дежурила на своем месте с биноклем у глаз. Помню, как странно он смотрел — неотрывно и задумчиво, словно меня на самом деле не было, и он пытался представить мой образ. Я даже перепугалась, что Алексей чувствует нечто похожее, что ощутила я, когда впервые увидела из его окна свой дом. Какое-то раздвоение… или соединение… или и то, и другое вместе, если такое бывает. А Потом Лешка дохнул на стекло, образовал пленку, и на этой пленке пальцем вывел сердце.

От одного этого я порхала три дня.

Продолжение следует...