«Дворняга»
Степан не был ни гениальным монстром, ни аккуратным хирургом из страшных кино. Он был обычным грязным бомжом с пропитой печенью, слезящимися глазами и вечно заложенным носом, который уже лет десять ночевал где придется, то в теплотрассах, то под лестницами старых пятиэтажек, то в заброшенных сараях.
Жизнь его была проста, как кусок ржавого железа. Как проснулся надо сращу искать, чем заправить брюхо. В помойках у супермаркетов теперь редко удавалось найти что-то путное: всё залито химией или просрочено до зеленой плесени. А на бутылку водки или пачку дешевых макарон мелочи вечно не хватало.
Мысли о мясе крутились в голове уже давно. Не о тусклых куриных синюшных голенях из мусорки, от которых несло хлоркой, а о настоящем, тяжелом, питательном тепле. Сначала эта идея казалась дикой, отвратительной, вызывающей сухой спазм в желудке. Но голод это великий упроститель. Когда желудок словно прилипал к позвоночнику, а в зубах остался лишь гнилой пень, мораль испарялась быстрее, чем лужи после утреннего заморозка. Степан вспоминал свою кочевую жизнь: как они жались по углам с такими же обросшими, вонючими бродягами, деля на всех остывший чай из консервной банки и кусок черствого хлеба, подобранного у рынка. В ночлежках и приютах, куда его пару раз заносило в сильные морозы, пахло мочой и отчаянием. Там заставляли мыться холодным шлангом, стричься наголо и слушать заунывные речи соцработников о «возвращении к нормальной жизни». Степан выл от этой тоски уже через три дня, задыхаясь в четырех стенах среди сотен таких же потерянных душ, и сбегал обратно на улицу, в спасительную грязь и свободу, где никто не учил его жить.
Позже, сидя по ночам у тлеющего костра из старых покрышек, он слушал пьяные байки других бомжей про лихие времена и выживание, а иногда ловил себя на полубезумных фантазиях. Он думал: «А чем они лучше? Мы все здесь мусор. Только они в тепле, а я мерзну». Он взвешивал это в голове снова и снова, привыкая к мысли, как к старым, разношенным на несколько размеров чужим ботинкам.
Но одно дело думать об этом в бреду, и совсем другое сделать.
В тот вечер Степан оказался у заброшенного гаража с прогнившей крышей случайно. Он просто брел вдоль рядов в поисках пустых бутылок или коробки, чтобы застелить бетон. В животе отчаянно резало. Он был зол на весь мир: на проходящих мимо сытых людей, на погоду, на собственные дрожащие с похмелья руки.
И тут он услышал шаги.
Парень шел уверенно, в наушниках, уткнувшись в экран телефона, и явно срезал путь через темный, глухой угол кооператива, куда нормальные люди нос не совали. От парня пахло свежим парфюмом, теплым постиранным бельем и сытой, легкой жизнью.
В этот момент в Степане что-то щелкнуло. Все долгие ночные размышления, страх, сомнения и остатки человеческого рассудка смыло волной первобытной, слепой темноты. Вспыхнули чистые инстинкты. Сердечный стук загрохотал в ушах громче любых мыслей.
Он даже не помнил, как подхватил с земли тяжелый ржавый кусок арматуры.
Когда парень обернулся на шорох, Степан уже шагнул из темноты. Один глухой удар, короткий, беззлобный, чисто механический. Парень осел на пыльный бетон тихо, даже не пискнув.
Степан тяжело дышал, отхаркиваясь, и вытирал грязные, покрытые застарелой черно-серой мазутной коркой руки о собственные джинсы.
Он присел на корточки прямо на бетонный пол, достал из кармана ржавый складной нож с обломанным кончиком, тот самый, которым обычно открывал консервы. Руки тряслись, суставы на пальцах были опухшими и грязными. Никакого плана не было. Было только жуткое, сосущее под ложечкой урчание, которое заглушало всё остальное.
Первое движение вышло неуклюжим и грубым. Лезвие сорвалось с треском рвущейся ткани, вспоров штанину и зацепив кожу на бедре парня. Оттуда сразу же брызнула густая, темно-красная кровь, теплая, пахнувшая медью и свежим потом. Степан жадно задышал через рот, ловя этот резкий запах, от которого у него во рту мгновенно закислились слюнные железы.
Он не ждал, пока все стечет. У него не было посуды, тарелок или соли. В слепой, судорожной спешке он рванул плотную ткань в стороны, обнажая обнаженную, еще горячую плоть.
Дрожащими, черными от въевшегося мазута и угольной пыли пальцами он вцепился в свежий разрез, с силой раздвигая края кожи и подкожного жира, который под тусклым светом луны казался желтовато-серым. Раздался влажный, отвратительный хлюпающий звук, похожий на то, как сапог проваливается в жидкую глину на осенней дороге.
Степан наклонился ниже, почти уткнувшись лицом в остывающее тело, и впился зубами прямо в мягкую плоть бедра.
Старые, полугнилые зубы с трудом прорвали тугую кожу, но когда волокна подались, во рту разлился обжигающе-горячий, металлический вкус. Кровь тут же потекла по его бороде, капая на грязный воротник куртки и запекаясь на потрескавшихся губах. Он ел торопливо, давясь и всхрипывая заложенным носом, потому что желудок сводило судорогой, а в горле стоял дикий, животный спазм. Каждое движение челюстей сопровождалось влажным чавканьем и мерзким хрустом мелких волокон. Он рвал куски руками, пачкая рукава в липкой субстанции, и жадно глотал не жуя, пока в животе не начало расплываться тяжелое, дурманящее тепло, заглушающее многолетний холод.
В полутьме заброшенного гаража стоял только этот глухой звук: влажное разрывание плоти, тяжелое хриплое дыхание и тихий стук капель, падающих на бетон.
--------------------------
Утро в гаражном кооперативе началось серо и буднично. Завыл первый утренний автобус на шоссе, где-то вдалеке застучал молоток кровельщика, а над крышами потянулся сизый дымок от печурок.
Степан проснулся от холода. Огонь внутри, согревший его ночью, давно погас, оставив после себя лишь тяжелый, свинцовый ком в желудке и жуткую, сухую тошноту. Его трясло. Во рту стоял приторный, отвратительный привкус железа и сырого мяса, от которого к горлу подкатывал новый спазм.
Он лежал на бетонном полу, прислонившись спиной к холодной стене, весь в липких, запекшихся пятнах темно-бурого цвета. Руки были испачканы по самые локти, ногти забиты черной грязью и кровью, а подбородок окаменел корочкой.
Рядом, в углу заброшенного гаража, лежало то, что осталось от вчерашнего вечера. Зрелище было грязным и пугающим в своей бессмысленной обыденности. Степан посмотрел на свои руки, и на него вдруг накатило странное, тупое оцепенение. Никакого триумфа или безумия. Только липкий, лишающий сил страх.
Он понял две вещи. Первая - прятать здесь тело нельзя, его найдут в два счета, как только кто-то из хозяев заглянет за своей машиной. Вторая - возвращаться к прежней жизни бомжа, искать бутылки и жрать помойные объедки он больше не сможет. Что-то внутри него надломилось окончательно, превратившись в ржавую пружину.
Степан с трудом поднялся на дрожащих, ватных ногах, морщась от ломоты в суставах. Он натянул на грязное лицо капюшон старой куртки, стараясь не смотреть в угол.
Выбравшись через полураскрытую створку ворот наружу, он зашагал прочь по грязи между гаражами, стараясь не оставлять следов. Навстречу ему уже шли первые работяги с похмелья, кто-то спешил на маршрутку, кто-то курил у ворот. На Степана никто не обратил внимания: обычный бродяга, каких полно на окраинах.
Он ушел далеко, к заброшенной промзоне за железнодорожными путями, где людей не бывало неделями.
Двое суток между бетонными блоками теплотрассы тянулись как бесконечный, душный кошмар. Теплая труба под спиной гудела, но Степана колотил жуткий, не отпускавший озноб.
В первые часы после того, как он сбежал из гаража, в голове не было ни единой связной мысли, только звенящая пустота и липкий, панический страх. Он забился в самую узкую щель, куда едва пролезал, подтянул колени к груди и зажал рот рукой, чтобы не закричать.
А потом пришло осознание.
Голод ушел, сменившись тяжелым, каменистым комком в желудке. Но вместе с ним улетучился и тот животный кураж, та слепая вспышка, что толкнула его в тот гараж. Степан сидел в темноте и с ужасом думал о том, что он совершил. Раньше он был просто бомжом, грязным, пьяным, опустившимся, но человеком. Теперь он чувствовал себя иначе. Внутри него словно поселилось что-то чужое, холодное и протухшее.
Он вспоминал влажный хруст, липкую кровь на пальцах, запах свежего мяса и его тут же выворачивало желчью на себя. Но стоило желудку опустеть, как накатывало другое, еще более страшное чувство: отвращение к самому себе сменялось тихим, липким голосом внутри. Этот голос шептал, что назад дороги нет. Что он перешел черту, за которой люди перестают быть людьми. Он стал чудовищем не из сказок, а самым настоящим, жалким, смердящим уличным монстром. Мысль о том, что ему придется снова сделать это, чтобы выжить еще день, пугала его до безумия. Лучше сдохнуть здесь, в этой щели, чем превратиться в зверя окончательно.
На третьи сутки озноб сменился жаром. Лихорадка жгла изнутри, в груди тяжело и со свистом клокотало.
Степан выполз из укрытия уже под вечер. Ноги не держали, в глазах плыли красные круги. Он брел наугад через заброшенные железнодорожные пути, мимо ржавых тупиков и заросших бурьяном насыпей, сам не зная куда. Ему нужно было исчезнуть. Смыть с себя этот позор было нечем, и он решил эту проблему по-своему.
Он вышел к старому разворотному кольцу, где грузовые составы перецепляли вагоны. На путях стоял маневровый тепловоз, тяжелая, ревущая махина с тусклыми желтыми фарами, от которой пахло соляркой и горячим железом. Машинист как раз вылез на подножку покурить, не обращая внимания на пустые рельсы перед носом поезда.
Степан остановился между рельсами. Он поднял голову, глядя на темное осеннее небо, затянутое свинцовыми тучами, и шумно втянул носом воздух. Больше не воняло гнилью. Пахло только мазутом, сыростью и ржавчиной. Его родным, привычным миром.
—Хватит... — хрипло выдохнул он в пустоту, сглотнув сухую слюну.
Когда тепловоз дернулся и со скрежетом пополз вперед, набирая ход, Степан даже не отступил назад. Он сделал шаг навстречу тяжелым стальным колесам, которые вмиг оборвали его метания, страхи и саму нить этого затянувшегося кошмара.