Чернила и Зеркала. Глава 32⁠⁠

Это был далеко не первый раз, когда я падал замертво, доведённый до полного физического и ментального истощения. Но эта чёртова полоса препятствий, казалось, была спроектирована каким-то циничным демоном, чтобы методично, по кирпичику, разобрать человеческое достоинство, оставив лишь голое, дрожащее животное начало.

Я снова бежал, вернее, неуклюже ковылял, спотыкаясь о кочки и невидимые корни, с неподъёмным мешком на затёкших плечах, судорожно сжимая в потных, скользких ладонях холодный металл винтовки. Джон легко бежал рядом, его мощное тело казалось невесомым, дыхание было ровным и спокойным, а голос обрушивался на меня, как ударная волна:
— Давай, детектив! Поднимай колени! Выше! Он не понесёт себя сам, твой товарищ! Он надеется на тебя! Ты для него сейчас — всё!

За прошедшую неделю я ни разу не сумел пройти эту проклятую трассу до конца. То винтовка, которую наконец-то прочистил, клинила в самый ответственный момент — стоило мне пробежать круг без мешка. То я просто падал замертво, как подкошенный, не в силах сдвинуть с места этот проклятый песчаный труп. Однажды, после очередного унизительного провала, я просто не выдержал. Скинул мешок с плеч с глухим стуком, развернулся и молча, не оглядываясь, побрел к воротам. Этот ублюдок даже не окликнул меня. Просто молча шёл сзади, метрах в десяти, и его безмолвное присутствие, его спокойный, изучающий взгляд давили на затылок сильнее любых криков и оскорблений. Уже у самых ворот, почувствовав на лице призрачную прохладу свободы, я остановился, взглянул на уходящую вдаль дорогу, на спасительный путь домой, к дивану, к бутылке… и молча, опустив голову, повернулся обратно.

— Почему? — спросил я его потом, когда мы брели обратно к старту, и мои ноги были как ватные. — Почему ты выжимаешь из меня все соки, вместо того чтобы учить стрелять, как нормальный инструктор?

— А кто ж знал, — усмехнулся он, и в его глазах мелькнула искорка злорадства, — что ты окажешься настолько безнадежным, что не способен сделать даже один-единственный, чертов выстрел в конце? Если хочешь просто пострелять по безобидным мишеням — городской тир всегда к твоим услугам. Там чисто, сухо и никто не кричит.

После каждого такого дня я, едва живой, мылся в ледяной, колющей кожу воде ближайшей реки, ужинал за большим столом с его семьей под беззлобные шутки детей и добрый, понимающий взгляд Сары, а потом ехал домой, чувствуя себя абсолютно выжатым, опустошенным лимоном. Отдыхал один день, заливая в себя калории и приходя в себя, — и снова возвращался к нему, как загипнотизированный.

И вот настал тот самый день, когда сама осень решила проверить меня на прочность. Холодный, пронизывающий дождь лил с самого утра, не переставая, превращая трассу в сплошное месиво липкой грязи и глубоких, мутных луж. Мешок с песком впитал воду, словно губка, став тяжелее втрое. Нести его было не просто пыткой — это было медленное, методичное убийство.

— В реальном бою будет ещё хуже! — орал Джон, его прорезинённый плащ отталкивал воду, тогда как я промок до нитки, и каждая нить одежды впивалась в кожу ледяными иглами. — Дождь, грязь, кровь, кишки наружу! Никто не станет тебя ждать! Вперед, боец! Тащи свою задницу и своего друга!

Видимо, он учил меня по какой-то сверхсекретной, изощрённой армейской программе, разработанной специально для отборных садомазохистов.

И вот она — та самая, проклятая глинистая горка посреди трассы. Ноги безнадежно скользили в раскисшей жиже, мешок неумолимо тянул назад, словно живой, злобный якорь. Я упал. Снова. Холодная, отвратительная грязь заливалась в рот, нос, слепила глаза. Брезентовый плащ, который «заботливый» Джон выдал утром со словами: «Чтобы не простудился, хлюпик», — превратился в неподъёмный, мокрый саван, сковывавший каждое движение.

Отчаявшись, исчерпав все физические силы, я снял с себя плащ, положил на него мешок, кое-как привязал всю эту конструкцию к прикладу винтовки и пополз, таща за собой своего «мертвого товарища», словно неуклюжие сани.
— О-хо-хо! — раздался довольный, почти ликующий голос Джона. — Наконец-то ты включил голову, а не просто шёл, как бешеный мул! Молодец! Осталось совсем немного! Видишь ту сосну? Доползти до неё, сделать выстрел — и всё это безумие закончится!

Нет. И сегодня я не дотянул. Последние капли сил, воли, самого желания жить кончились начисто. Я просто рухнул лицом в ледяную грязь и не мог пошевелить ни единым мускулом, даже чтобы отплюнуться. Сознание начало уплывать в желанную, равнодушную черноту.

Вдруг надо мной склонилась тёмная, массивная тень, заслонившая серое небо. Джон грубо схватил меня за плечи и начал трясти с такой силой, что зубы застучали. Его лицо, искажённое гневной гримасой, оказалось в считанных сантиметрах от моего. Я ощущал его горячее, влажное дыхание.

— Устал, сынок?! Хочешь полежать, расслабиться?! А твой друг сейчас истекает кровью и зовет тебя по имени! Стонет от дикого болевого шока, пока ты здесь валяешься!

— Он же... мёртв... — прохрипел я, с трудом выплёвывая комок глины. — Он... не чувствует...

— А ты уверен?! — заорал он так, что у меня в ушах зазвенело и потемнело в глазах. — Ты уверен на все сто, что имеешь право похоронить его раньше времени, пока сам дышишь?! Раз ты можешь огрызаться — значит, какие-то силы ещё есть! ВСТАЛ И ПОШЁЛ! ВСТАЛ И ПОШЁЛ, БОЕЦ, СУКА!

Его крик, сырой и нечеловеческий, вонзился в мозг, как раскалённый докрасна гвоздь. Что-то внутри, какая-то последняя, звериная, первобытная струна, о которой я не подозревал, натянулась до предела, издавая предсмертный звон... и не лопнула. Она дрогнула, выпрямилась и коротким, мощным импульсом заставила мои онемевшие, мёртвые мышцы дрогнуть, а тело — оторваться от земли.

Из моей глотки вырвался хриплый, надсадный звук, больше похожий на предсмертный рык раненого зверя, чем на человеческий голос. В нём сплелись всё клокочущее внутри отчаяние, ярость и та невыносимая боль, что пожирала меня изнутри. Казалось, кости вот-вот разойдутся по швам, а мышцы порвутся, словно гнилые нитки, но я поднялся. Не силой мускулов — её уже не было, — а какой-то запредельной, последней искрой воли.

— Вот так, сынок! Вот, чёрт возьми, так! — ревел Джон, и его голос теперь звучал не как насмешка, а как тот самый якорь, что удерживает в шторм, как единственная нить, связывающая с реальностью. — Тащи его! Видишь, там, за поворотом, палатка с красным крестом! Медики ждут! Они его спасут, если ты дотащишь! ДАВАЙ ЖЕ, ТАЩИ ЕГО, БЛЯДЬ!

Я поднял винтовку, липкую от грязи и пота, уже заранее зная, что она снова предательски промолчит. Схватив полу мокрого плаща, которым был обернут мешок, потащил. Каждый шаг отзывался в висках отдельным взрывом, любое движение требовало невероятного усилия, преодоления инстинкта лечь и умереть. Но в этот раз изнутри поднялось нечто большее, чем простая злость. Что-то тёмное, первобытное, граничащее с чистой, необузданной яростью. Из горла снова вырвался нечеловеческий хрип, и перед глазами, словно вспышка чужой молнии, мелькнуло чужое воспоминание: кромешная тьма, разорванная пламенем, оглушительный грохот, и другой солдат с точно таким же пустым, выжженным взглядом под свист шрапнели тянул на своих переломленных плечах окровавленного товарища. Я на мгновение почувствовал его леденящую, бездонную ярость, его животное, иррациональное нежелание сдаваться даже самой смерти.

Я ЗАОРАЛ. Просто заорал, вложив в этот крик всю свою измотанную душу, и с невероятным усилием вскинул мешок на плечи. И побежал. Не бегом — это было бы самоубийством. Но я заковылял, почти падая на каждом шагу, используя какие-то аварийные, заповедные резервы организма, о существовании которых даже не подозревал.

Джон бежал рядом, и его крики теперь были не издевкой, а частью этого судорожного, отчаянного прорыва, его голос сливался с гулом в моих ушах:
— Давай! Видишь? Уже близко! Они уже машут! ТЫ СМОЖЕШЬ, БОЕЦ! ЕЩЁ НЕМНОГО!

Время спрессовалось, потеряло линейность, превратившись в один сплошной, пульсирующий клубок боли, усилий и звенящего в ушах адреналина. И вот он — шершавый ствол сосны, условный финиш. Я рухнул на колени, мешок с глухим, влажным стуком шлепнулся в грязь. В глазах потемнело, сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, оглушительно и яростно, угрожая разорвать его. Я почти машинально, на чистой мышечной памяти, щелкнул затвором, дослал патрон и нажал на спуск.

Щелк.

Глухой, бесплодный, унизительный звук. Мне было уже плевать. Не осталось сил даже на разочарование. Просто повалился спиной в холодную, сырую землю, позволяя колючим дождевым каплям омывать лицо, смывая пот, грязь и остатки выплеснувшейся наружу ярости.

Джон подошёл и спокойно, без тени ухмылки, взглянул сверху.
— Что ж, друга ты спас. Доставил. Сам опять убит. На сей раз — насмерть. Вечереет скоро. Отдохни пока, почисти оружие, помойся. А потом ужинать будем.

Он был прав. Когда силы на абсолютном нуле, даже мысли вязнут, как в патоке.
«Чёртова винтовка...» — лениво, беззлобно промелькнуло в голове. — «Он наверняка специально выбрал самую убитую, капризную модель, которая забивается от одной пылинки. Ничего. В следующий раз… В следующий раз я эту шайтан-машину заставлю выстрелить, даже если придётся вдуть в ствол всю свою проклятую душу».

Я кое-как, по-пластунски, дополз под гостеприимный навес, с трудом отстегнул и сбросил с себя мокрую, невыносимо тяжёлую разгрузку. Потом медленно, методично, почти медитативно разобрал и прочистил винтовку, выковыривая грязь из каждого паза. Затем побрёл к реке. Ледяная вода не холодила, а была благословением — она смывала с кожи слои засохшей грязи, пота и вместе с ними остатки дневного кошмара. Я даже окунулся с головой, и на несколько секунд мир погрузился в гулкую, умиротворяющую тишину.

Когда я, дрожа от холода, вышел на берег, то заметил на противоположном склоне группу молодых девушек. Увидев меня, они что-то весело прощебетав, с визгом и смехом бросились прочь, скрываясь в зарослях.
«Наверное, соседские», — мелькнула в голове простая, почти забытая мысль.
В этом была какая-то трогательная, пасторальная нормальность, так резко контрастирующая с адом тренировочного поля. И это ощущение — запах мокрой травы, далёкий девичий смех, холодная чистота на коже — было сейчас так же важно, как и тот последний, прорывной рык, вырвавший меня из грязи.

Следующая тренировка проходила на стрельбище. Воздух был густ от запахов пороховой гари, раскалённого металла и пота. Глухие хлопки выстрелов били по барабанным перепонкам, сливаясь в неровную какофонию. Джон, наблюдая, как я отрабатываю приёмы, стоял по-хозяйски, широко расставив ноги. Сказал без предисловий, его голос пробивался сквозь грохот:

— Раз уж ты переступил через себя там, на трассе, значит, в башке всё-таки кое-что прояснилось. Нет, не просветление, конечно, но хотя бы проблеск. Полосу откладываем. Но её ты ещё пройдёшь. Сам себе должен этот выстрел.

Внутренне я был с ним согласен. Злость от бесплодных щелчков затвора, от пустых мишеней выела душу гораздо сильнее любой физической усталости. Оставляла после себя едкую, горькую пыль.

Следующие две недели были посвящены только стрельбе. Я учился стрелять из неудобных позиций — лёжа на спине, впиваясь лопатками в острые камни, полусидя за укрытием, когда бетонная плита впивалась в плечо, с колена на бегу, когда мир превращался в мелькающее марево. Теперь мишени не просто двигались — они появлялись лишь на мгновение, призрачными вспышками перемежаясь с ложными целями-обманками. Джон заставлял мой мозг работать столь же интенсивно, как и тело, выжимая из него пот и концентрацию.

А потом он снова «обрадовал» меня своей ядовитой, хищной усмешкой:
— Собирайся. Сегодня твой любимый аттракцион. Цирк с конями, а я — твой личный клоун.

Каждый день я украдкой посматривал в сторону полосы препятствий, словно чувствуя её немой зов, её металлический привкус во рту. Моя проклятая выносливость и ускоренное восстановление делали своё дело — я не просто восстанавливался, я впитывал каждую нагрузку, как губка, и чувствовал, как становлюсь твёрже, собраннее, острее. Но Джон, чёрт бы его побрал, каждый раз придумывал какую-нибудь новую заточку, чтобы загнать обратно любую зарождающуюся спесь и показать, что любой прогресс — всего лишь ступенька перед новой, более высокой стеной.

И вот я снова на старте. Намёртво затянутые ремни утяжелителей впивались в ноги, разгрузка с магазинами оттягивала плечи. Вспотевшие ладони скользили по шершавой ложи той самой винтовки.
— Задача, — голос Джона прозвучал ровно и холодно, словно стальной скрежет, — пройти полосу с полной выкладкой и мешком. Менее чем за час.

— ЧТО? — выдохнул я, и это был не крик, а хриплый стон, вырвавшийся из пересохшего горла. — За сколько?!
— За час, — усмехнулся он, и в его глазах заплясали чертики. — Я давно понял, парень, что твоё тело — это чёртова паровозная топка. Сжечь можно всё, что угодно. Было бы нечестно не подкидывать угля. Именно поэтому, — он с силой пнул ногой предательски знакомый, пропитанный потом и грязью мешок с песком, — ты сразу понесёшь своего «раненого друга». Вся полоса. Без поблажек. И да, по брёвнам ты теперь будешь не перелезать, а проскакивать, балансируя, как цирковой пудель. А под проволокой — не ползёшь, а проплываешь по-пластунски, держа голову над жижей. Теперь ты знаешь, что товарища можно тащить и волоком, главное — не бросать. У тебя час. Ровно. Иначе он истечёт кровью, и это будет на твоей совести. ВПЕРЕД!

Нет, я не прошёл полосу за час. Даже за два. Что-то переломилось. Больше я не падал в обморок, как измождённый дрищ, у меня просто подкашивались ноги, и я полз, жадно глотая густой, словно кисель, воздух. Шёл, полз, тянул этот чёртов мешок, и хотя каждый мускул пылал адским огнём, сознание оставалось ясным. Сквозь пелену усталости я вдруг увидел, как на плечах и руках проступили новые, жёсткие, словно канаты, мышцы.

«Ещё чуть-чуть — и стану настоящим красавчиком», — с горькой иронией подумал я, вновь сползая в очередную грязную лужу, ощущая, как солёная жидкость, стекающая со лба, становится уже непонятно чем — потом или слезами.

Но чёртова… адская… полоса. Она снова победила. Но на этот раз, перед тем как сдаться, я заставил её попотеть и на себе почувствовать тяжесть моего упрямства.

Оставшийся на дне виски не снимал тяжести с души, а лишь подчёркивал её, словно пятно на скатерти. Я снова судорожно сглотнул, слушая в трубке долгие, монотонные гудки. Ноль. Пустота. Обычно в это время Микки уже торчал на своей кухне, где пахло пережжённым луком, дешёвыми специями и его вечными паяльными работами — он постоянно чинил какую-то очередную детективную безделушку, ворча себе под нос.

Тяжёлое предчувствие, холодным узлом завязавшееся под ложечкой, выгнало меня из кресла. Я доехал до его дома — убогой квартирки в не самом плохом, но и не лучшем районе Сумерек, где в подъездах пахло старым линолеумом и чужими обедами. Дверь была заперта наглухо. Стучал — сперва сдержанно, потом громко, в ладонь. В ответ — давящая, пыльная тишина. Сосед, на которого я надавил взглядом и потускневшим значком, лишь развёл жилистыми руками: «Появляется редко, поздно ночью, а то и под утро. Тихий».

Следующей точкой был Робби. Тот самый гоблин. Его квартирка ютилась в одном старом доме, и уже на лестнице воздух густел, пропитываясь запахом сырых бетонных стен, перебродившего сусла и чего-то кислого, звериного. Я постучал костяшками пальцев по облупившейся краске. Из-за двери донесся хриплый, будто пересыпанный гравием, голос:

— Кто? И зачем?

— Несколько месяцев назад мы с Микки приходили к тебе, — сказал я, приблизив губы к щели между дверью и косяком. Оттуда тянуло затхлым теплом. — Нас тогда в «Грехе Теней» охрана в грязи поваляла. Помнишь?

— Ничего не помню, — последовал резкий, отрубающий ответ.

— Друг Микки. Детектив Зейн Арчер, — я достал значок, и тусклый свет лампочки в подъезде дрогнул на потёртой металлической поверхности. — Пришёл узнать, не заходил ли он к тебе? Он на связи не был.

Послышались щелчки тяжёлых замков — не один, а два. Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели на меня уставился единственный, блестевший во тьме, словно мокрый камень, глаз Робби. Он окинул взглядом подъезд за моей спиной, затем, фыркнув, впустил меня внутрь. В его жилистой руке, небрежно опущенной вдоль бедра, болталась старая, но начищенная до блеска двустволка.

Я протянул ему бутылку дешёвого, но выстраданного виски — не подарок, а пропуск.

— Микки чем-то занят. Опять бы в неприятности не влипнуть. По-крупному.

Робби вздохнул, поставил бутылку на липкий стол с таким видом, словно принимал законную дань.

— Он... своё дело ведёт. Личное. Грызёт, как кость.

— Давно начал? — спросил я, скользя взглядом по его конуре, заваленной хламом, среди которого угадывались контуры радиодеталей и самодельных приборов.

— Уже пару месяцев. Как детективом стал официально… Доступы получил… — Гоблин помолчал, уставившись в закопчённую стену. — Взялся искать каких-то полицейских. Из старого дела. Из самого своего детства.

Моё внутреннее чутьё, уже взволнованное, сжалось в ледяной ком.

— Какого дела?

— Он ещё щенком был, — голос Робби стал глухим, уходящим в прошлое, будто доносящимся из-под земли. — Когда наряд спецназа накрыл притон. Там «Пыльцу пикси» варили и продавали. А так как район был наш, гоблинско-гремлинский… Они накрыли заодно и парочку соседних квартир. Для острастки. Чтобы неповадно было укрывать.

Ледяная полоска пробежала по моей спине, оставив за собой мурашки.
— В одной из них жил Микки?

Робби медленно, с хрустом позвонков, повернул ко мне своё морщинистое, как старая кора, лицо.
— Не просто жил. Там была его семья. Мать, отец, сестричка, братья, дядя. Их всех… положили. А маленький тощий гремлинчик за шкаф забился. И просидел там, слыша всё… крики, выстрелы, шаги… часов шесть, пока спецы дом обшаривали. Потом на улице жил. Мы с ним… — он мотнул головой, отводя взгляд, — лет десять назад познакомились. На дельце одном. Он ещё тогда говорил, что в Академию справедливости пойдёт. Чтобы своих найти. Чтобы спросить. Спросить за это.

Я стоял, чувствуя, как осколки мозаики с грохотом складываются в ужасающе ясную картину. Его упорство, граничащее с одержимостью. Его иногда странные, дотошные вопросы о старых, пыльных архивных делах, которых никто не касался десятилетиями, когда мы в архиве работали.

— Спасибо, Робби, — тихо сказал я, и слова повисли в спёртом воздухе подъезда. Я вышел на улицу, где меня обступила гнетущая, звенящая тишина ночи.

Теперь я знал. Микки вёл дело не просто так. Он шёл по следу тех, кто стёр с лица Земли его мир. И это было в тысячу раз опаснее любой уличной банды. Он охотился на полицейских. А в этом городе, где стены имеют уши, а тени — длинные руки, это верный способ сгинуть без следа.

Читать далее