Белый магнит, часть вторая⁠⁠

Белый магнит, часть первая

Мы вкрутили два ледобура в тело серака и накрепко привязали к нему Славку, оставив ему свободными руки, всучили фляжку с коньяком. Всё равно с него толку не было. Только путался под ногами и непрестанно твердил про кошки, которые зачем-то сняла Наташка. «Что станется с Петеряниным, если мы не вернёмся?» – подумал я, потом постарался отогнать от себя страшные мысли. Но они всё лезли и лезли в голову, и когда мы с Егоровым шли по коридору,  когда вкручивали ледобуры,  когда пропускали верёвку через блочки, организовывая страховочную станцию, и когда спускались в колодец.

Он оказался глубоким – метров двадцать. В скользких вертикальных стенах то тут, то там зияли промоины и уходили вбок горизонтальные коридоры.

Наташа лежала на ледяном выступе, у самой кромки подлёдного озера. Устремлённые на нас глаза соперничали синью с озёрной водой. На бледном лице застыло странное выражение.  Распущенные волосы свесились с ледяной кромки в воду и плавали на поверхности пушистым веером. Вокруг тела расплылось пятно крови.

– Жива? – спросил я.

Егоров склонился над Наташкой, приложил пальцы к шее.

– Какое там! Пульса нет, а кожа ледяная. Как и всё вокруг. Кровь вон уже подмерзать начала. Эх!

Егоров проверил Наташкину систему самостраховки.

–  Беседка цела, а обвязка немного протёрлась. Но, думаю, выдержит, – сказал он, встёгивая в систему карабины.

Я ощутил холодок на правой щеке, в лицо дунул ветер. Хотя откуда тут взяться ветру? Поёжился, оглядываясь. В глубине бокового коридора мелькнула какая-то тень. Разглядеть не успел. Отвлёк Егоров.

– Ну, ну, не спи, поднимайся давай, сейчас принимать будешь, – прикрикнул он и выбрался из колодца следом за мной.

Вскоре мы подняли израненное и побитое Наташино тело. Дотащили волоком до морены, где стояли наши палатки. Уложили в алюминиевое корыто от Михалыча. И снова меня поразило выражение её мёртвого лица. Что-то похожее я уже видел, причём совсем недавно. Кого она мне напоминала – вспомнить не получалось. Мы прикрыли Наташу спальником, одеждой, – всем, что нашлось у неё в рюкзаке.

Происшествие сильно вышибло из колеи. Двое из четвёрки выбыло: Наташа – навсегда, Петерянин, похоже тоже. По крайней мере, сейчас он был не в состоянии делать работу, ради которой мы оказались в Антарктиде. Горы, великолепные, сияющие на солнце горы ждали нас, ждали, когда мы придём и дадим им имена. А мы с Егоровым, два здоровых мужика, раскисли. Сидели возле трупа и молчали. И только безумный Петерянин продолжал причитать про кошки, спрашивать, зачем она их сняла. Ночью снова кто-то ходил вокруг палатки. Скрип-скрип! Скрип-скрип. Несколько раз я выходил, чтобы проверить, кто к нам пожаловал, но никого так и не обнаружил.

Утром, приготовив на газовой горелке завтрак, накормили Петерянина и оставили его с мёртвой Наташей. Пусть отпугивает от неё наглых поморников, хотя бы просто своим присутствием.

Теперь мы работали с Егоровым вдвоём. Уходили в горы, поднимались на нехоженые вершины, устанавливали Российские флаги и прикручивали привезённые из дома титановые пластинки с выгравированными русскими названиями. Только на одну вершину готового шильдика не было. Название пришлось нацарапать на пластинке вручную: «Наташкина гора». Получилось, правда, не очень, кривоватые буквы не хотели стоять ровно. Ничего, дома оформим, а в следующий раз установим новую, официальную табличку.

Когда шильдики закончились, а до назначенного времени  оставался один день, Егоров вдруг сказал:

– Давай спустимся ещё раз в колодец.

– Что ты там позабыл?

– Понимаешь, надо кое-что проверить…

– Да не мямли, говори толком! – Я разозлился, уже чувствуя, что от Егорова так просто не отвязаться, и что добром всё это не кончится.

Внизу, там, где мы подобрали Наташкино тело, Егоров засуетился, забегал, будто что-то искал, и вдруг нырнул в один из боковых коридоров.

– Всё, хорош, пошли отсюда, у нас мало времени, скоро прилетят канадцы.

Я всё уговаривал Егорова вернуться, но он упорно шёл вперёд. Мы прошли по коридору несколько десятков шагов и вдруг очутились в большом зале. Вдоль стен в ледяных нишах как на полках стояли продолговатые ящики. Егоров подбежал к ним и замер. Я в нерешительности застыл на месте.

– Не подходи! – вдруг закричал Егоров и побежал к выходу.

Но выскочить не успел. Раздался взрыв, и вход в зал заволокло снежной завесой. У меня заложило уши. Несколько минут я приходил в себя, а потом принялся лихорадочно разгребать ледяную крошку и расшвыривать обломки покрупнее. Наконец показалась красная Егоровская каска. Он лежал вниз лицом, мычал что-то неразборчивое и скрёб ногтями лёд. Жив! Я вытащил друга из-под обломков. У него было разбито в кровь лицо и сломана левая рука.

– Ну и что там в ящиках? – спросил я, оказывая первую помощь.

– Это не ящики. Это… – Егоров, ещё не пришедший в себя, с трудом подыскивал слова. – Это контейнеры, похожие на…

– На что похожие? Ну же, говори, не тормози! – прикрикнул я.

– Я сперва подумал, что это гробы. Но зачем там окошки? – Егоров снова замолчал.

– Какие окошки? – Я начинал терять терпение.

– Круглые. Как иллюминаторы.

– И что там?

– Я только к одному подошёл. Там человек в немецкой форме. В иллюминаторе – голова в немецкой каске – их же не спутаешь. Воротник с нашивками и эмблема – орёл над правым карманом. Больше ничего не успел рассмотреть.

– Он был мёртвый?

– Сначала я так и подумал. Молодой, лет тридцать, не больше. Глаза закрыты. Худой. На щеках – рыжеватая щетина.

– Ну, и что потом?

– А потом вдруг глаза распахнулись. Голубые такие, ледяные. Уставился прямо на меня… Гипнотизирует взглядом.

– А потом? Почему ты побежал?

– Что-то щёлкнуло, я испугался: вдруг крышка откроется и немец вылезет! Вот и побежал. А потом – взрыв – и всё засыпало! Ты же сам видел!

Я смотрел на пораненное лицо Егорова, на его изломанную руку – и не верил ему. Что вход в ледяную пещеру засыпало – верил, сам видел, а вот что там в контейнерах лежали немцы в военной форме – не верил. И уж тем более, что один из них собирался встать и вылезти из ящика… Бред сивой кобылы!

– Ладно,  – сказал я, – надо выбираться отсюда побыстрее!

Мы очень торопились. Нужно вылезти из колодца, добраться до  базового лагеря, свернуть палатки, накормить безумного Петерянина, погрузить снарягу  на волокушу к Наташке – и успеть на условленное место встречи с канадцами.

Скоро за нами прилетел игрушечный самолётик. Канадские лётчики отнеслись с пониманием: посочувствовали Егорову с его разбитым лицом и рукой на перевязи. За перевозку Наташки и безумного Славки лишних денег не взяли. Всем известно: на Антарктиде ничего и никого хоронить нельзя. А несчастье может случиться с каждым. Надо друг другу помогать.

На аэродроме у «Новолазаревской» мы долго не задержались. Самолёт до Кейптауна должен прибыть через несколько дней. Решили провести эти дни на самой станции. Когда возвращали Михалычу его волокушу, он взглянул на бормочущего, дикого Славку и сказал:

– Вот ведь, поцеловала его Маришка... Не знал. Про барышню вашу знал, что не сдюжит, а про этого не знал. Старый стал видно, утратил...

– А почему же не сказал, коли знал? – закричал Егоров, хватая старика за грудки здоровой рукой.

Тот рассмеялся, обнажая три кривоватых зуба во рту и спросил:

– А вы бы послушали, если б сказал? Послушали меня и не пошли бы на свои горы? Или барышню тут бы оставили? Всё равно бы пошли и не оставили. Она сама бы ни за что не осталась. То-то и оно. У каждого свой магнит есть. Вон и тебя, как вижу, Маришка приманила!

– Какая Маришка? Немцы там были. Новая Швабия…

– Маришка, – сказал Михалыч с хитрой усмешкой. – Она ведь каждому в разных обличиях блазнится.

Потом мы уехали на саму "Новолазаревскую". Но это я уже помню плохо. Помню, что там не было льда. Потому что оазис. Парились в баньке, устроенной в таком же щитовом домике, чего-то пили и пели песни с местными ребятами. Некоторые из них улетали домой одним с нами рейсом. С ними вернулись на аэродром.

Перед вылетом с белого континента сфотографировались на общую фотографию, вместе с улетающими полярниками с "Новолазаревской". В Антарктиде наступала зима, и наш рейс был одним из последних – крайних, как сказал Михалыч, провожая. Кто-то, хлебнувший романтики через край, улетит навсегда. Но многие вернутся. Сработает Белый Магнит. Ничто так не манит к себе, как неразгаданные тайны.

А некоторым и зима не страшна. Прилетел самолёт, он выплюнул на шершавый лёд немногочисленных зимовщиков – людей, которым предстоит провести на Антарктиде долгую зиму. Началась погрузка. Самолёт, словно большая птица, начал заглатывать местные мешки и разнокалиберные ящики. Один из продолговатых ящиков был наш, с нашим товарищем, Наташей. Потом на борт поднялась говорящая на разных языках толпа полярников с бородатыми, обожжёнными солнцем лицами.

В самолёте я задремал. Снова привиделась Наташка. Висит над пропастью, вцепившись в руку Петерянина и умоляет: "Не бросай меня, Славка". А он и не собирался бросать, тащил изо всех сил, жилы на лбу вспучились. И тут явилась она, Маришка, или как там её. Сначала молодая да статная. А потом вдруг состарилась в одночасье, как только во сне или сказках бывает, лицо покрылось морщинами, серебристые волосы превратились в грязные космы, достала старуха откуда-то серп, взмахнула им – и оборвала Наташкину жизнь. А потом вдруг накинулась на Петерянина и давай его целовать, хотела залюбить до смерти, да тут мы с Егоровым подоспели. Нас обступили какие-то люди в форме Второй мировой.  Егоров обнимался с немцами, хлопал по плечу. Один, молодой, с рыжей щетиной что-то протянул Егорову. А потом всё пропало, затянулось снежной пеленой.

Я открыл глаза. В соседнем кресле метался в бреду Петерянин.

– Не надо меня целовать, уйдите, бабушка, Наташка зачем-то сняла кошки... я не смог...

Егорова рядом не было. Оглянувшись по сторонам, я увидел его со знакомыми полярниками. Они рассматривали фото прямо с камеры. Заинтересовавшись, я подсел к ним.

– Смотри, ты, я, а Михалыча ни на одном снимке нет! – сказал мне Егоров. – Точно помню, что он рядом со мной стоял, когда на групповую фотографию фотались.

– Какого Михалыча? – спросил новый знакомый.

– Ну этого, смотрителя аэродрома, – подсказал я.

– А значит, и вам Михалыч являлся!

– Что значит – являлся? – воскликнул Егоров. – Встретил нас, как только прилетели, чаем напоил, говорил, что участвовал не то в семи, не то в восьми экспедициях, байки ваши местные рассказывал... Провожал потом тоже он.

– Да, был у нас такой Иван Михалыч, действительно семь экспедиций за плечами, и мне довелось с ним как-то поработать. Большой специалист по палеогляциологии. И человек душевный. Только потерялся он однажды в пургу, мы с товарищами весь ледник обшарили, но тело так и не нашли. Лет десять прошло. Вот с тех пор душа неприкаянная и бродит. Надеется, что однажды кто-нибудь найдёт его тело, привезёт, похоронит. Всем предлагает санки...

– А немцев кто-нибудь из вас видел? Фашистов? – Егоров, похоже, снова сел на любимого конька.

Я потянул его за рукав. Сели на свои места, Егоров обиженно отвернулся.

– Не надо про немцев, – попросил я. – На тебя уже, как на Петерянина смотрят.

– Не веришь? – рассердился Егоров. – Думаешь, не было немцев? А это что, по-твоему?

Он показал мне нож. Старые потёртые ножны, узкий обоюдоострый клинок, стальная рифлёная рукоятка.

– Видишь – клеймо?

На гладкой части клинка между долом и  крестовиной красовались два выгравированных профиля: один – с кудрявой бородой – в короне, голову второго венчал шлем, а лицо скрывало забрало.

– Такими ножами пользовались фашисты. Третий рейх. Я в интернете видел.

– Да ну? Ты где его взял?

– Да там, у этих гробов с иллюминаторами. Только подобрал, как рвануло. Ну, взрыв-то ты отрицать не будешь? Сам ведь видел.

Я не отрицал. Но и в немцев в ящиках не верил. Не знал, что и думать. Отвернулся к иллюминатору.

Прощаясь с Антарктидой, самолёт делал круг. Под крылом были видны горы, гладкие и припорошенные снегом вершины. Смешиваясь с облаками, поползла дымка. Сквозь неё проступило лицо, удивительно похожее на Наташкино. Или это была Маришка?

– Смотри, смотри, вон немец в каске на нас смотрит! – вскрикнул Егоров, указывая на какой-то участок ледника между вершинами.

Но, как ни всматривался, немца я не увидел. А потом всё внизу заволокло облаками. «Она ведь каждому в разных обличиях видится», – кажется, так говорил Михалыч.

Ничто так не манит к себе, как неразгаданные тайны. Пройдёт время, и снова сработает Белый Магнит. И снова, на радость поморников, самолёты и теплоходы доставят в Антарктиду новых искателей приключений. Может, и нам с Егоровым посчастливится. Наделаем загодя титановых табличек и пойдём украшать ими местные горы. И кто знает, какое из своих лиц покажет нам владычица Холода Морена.