Роальд Мандельштам (16 сентября 1932г. — 26 февраля 1961г.)⁠⁠

голос ночного Ленинграда, который услышали слишком поздно

В истории русской литературы есть имена-призраки. Одно из самых пронзительных — Роальд Чарльсович Мандельштам.
Он родился в Ленинграде и умер в нем же, не дожив до 29 лет. Его судьба читается как готовый сценарий трагической драмы XX века. Необычное отчество он получил от отца-американца, инженера Чарльза Горовича, чьи корни уходили в Нью-Йорк. В воздухе его семьи с самого начала пахло большой историей и большой бедой: отец был репрессирован, а сам Роальд с детства страдал от тяжелой формы костного туберкулеза.

Болезнь запирала его в четырех стенах питерской коммуналки на Садовой улице, морфий снимал боль, но обострял зрение. Именно этот прикованный к дому наблюдатель стал главным поэтом ленинградского андеграунда 1950-х годов. Он не входил ни в какие союзы писателей, зато принадлежал к «Арефьевскому кругу» художников — вместе с Александром Арефьевым, Рихардом Васми и Шоломом Шварцем они создавали свою собственную, параллельную культуру послевоенного города.

При жизни Роальд Мандельштам не опубликовал ни единой строчки. Официальная литература его бы просто не пропустила: слишком независимый, слишком далекий от строек коммунизма. Его стихи ходили в рукописях среди друзей, звучали на прокуренных кухнях под звон гитары. По-настоящему широкая аудитория узнала о нем лишь после распада СССР, когда в начале 90-х начали выходить первые книги.

Его поэтическое наследие насчитывает около 400 стихотворений, многие из которых остались набросками или вариантами. Главный жанр Мандельштама — урбанистическая лирика, мрачный и величественный городской пейзаж. Его Ленинград — это не открыточный город белых ночей, а мистическое пространство камня, воды и ветра. Это мир призрачных трамваев и мокрых крыш, где за каждым поворотом канала таится вечность: «Запах камней и металла, Острый, как волчьи клыки...» Или другая, полная осенней обреченности строка: «Позднее золото льют Деревья на крыши...»

Сегодня творчество Роальда Мандельштама служит хрупким, но прочным мостом между эпохами. Он принял эстафету Серебряного века, эстетики акмеистов и поздних романтиков, переплавил ее в тигле блокадной памяти и передал дальше — неофициальной советской поэзии и всей современной городской лирике. Он доказал, что для настоящей поэзии не нужны стадионы и тиражи. Нужен только абсолютный слух на гул времени.

АЛЬБА

Весь квартал проветрен и простужен,
Мокрый город бредит о заре,
Уронив в лазоревые лужи
Золотые цепи фонарей.

Ни звезды, ни облака, ни звука,
Из-за крыш, похожих на стога,
Вознеслись тоскующие руки –
Колокольни молят о богах.

Я встречаю древними стихами
Солнца ослепительный восход –
Утро с боевыми петухами
Медленно проходит у ворот.

* * *

Вечерами в застывших улицах
От наскучивших мыслей вдали,
Я люблю, как навстречу щурятся
Близорукие фонари.

По деревьям садов заснеженных,
По сугробам сырых дворов
Бродят тени, такие нежные,
Так похожие на воров.

Я уйду в переулки синие,
Чтобы ветер приник к виску,
В синий вечер, на крыши синие,
Я заброшу свою тоску.

Если умерло всё бескрайнее
На обломках забытых слов,
Право, лучше звонки трамвайные
Измельчавших колоколов.

ЗАМЁРЗШИЕ КОРАБЛИ

Вечер красные льёт небеса
В ледяную зелень стекла.
Облетевшие паруса
Серебром метель замела.

И не звёзды южных морей,
И не южного неба синь:
В золотых когтях якорей
Синева ледяных трясин.

Облетевшие мачты – сад,
Зимний ветер клонит ко сну,
А во сне цветут паруса –
Корабли встречают весну.

И синее небес моря,
И глаза – синее морей,
И, краснея, горит заря
В золотых когтях якорей.

НОВАЯ ГОЛЛАНДИЯ

Запах камней и металла,
Острый, как волчьи клыки,
– помнишь? –
В изгибе канала
Призрак забытой руки,
– видишь? –
Деревья на крыши
Позднее золото льют.
В Новой Голландии
– слышишь? –
Карлики листья куют.
И, листопад принимая
В чаши своих площадей,
Город лежит, как Даная,
В золотоносном дожде.

* * *

Звонко вычеканив звёзды
Шагом чёрных лошадей,
Ночь проходит грациозно
По тарелкам площадей.

Над рыдающим оркестром,
Над почившим в бозе днём
Фалды чёрного маэстро
Воронёным вороньём.

И черней, чем души мавров,
Если есть у них душа,
В тротуары, как в литавры,
Марш просыпался шурша.

Отправить реакцию «Лайк»Выбор реакции