Серия «Стокгольмский синдром»

Каждый человек имеет право на свою точку зрения. Как говорится, о вкусах не спорят, и сколько на свете людей, столько и различных мнений. И все они заслуживают права на существование. Я никогда не настаиваю на том, что моя точка зрения единственно верная. Более того, я всегда с большим уважением отношусь к мнению других людей, - даже если оно полностью расходится с моим. Меня откровенно бесит лишь то, что многие люди пытаются чуть ли не силой навязать свои взгляды на жизнь, считая, что только они – истинно правильные.

Но даже такой категоричный подход я чисто теоретически могу и понять, и принять. Если человек очень уверен в себе и полагает, что именно он, в отличие от всех остальных, все делает правильно, он пытается осчастливить всех окружающих его людей, заставив их жить по тем же исключительно верным канонам, в ладу со всеми и с самими собой. Это даже вызывает в душе определенное уважение к такой безапелляционности, хотя, естественно, подобная бестактная навязчивость практически всех раздражает и бесит до крайности.

Но, поверьте, существует еще худший вариант развития событий. Есть весьма забавные люди, которые с пеной у рта готовы отстаивать что-то, о чем на самом деле даже не имеют ни малейшего представления, никогда в жизни не пробовали и, что самое смешное, даже и не собираются попробовать, - хотя бы ради спортивного интереса. Им это вообще не надо; они привыкли совершенно к другому, и не собираются изменять своим привычкам. Но почему-то человеку пришло в голову нечто, отличающееся от привычной точки зрения, и он начинает яростно отстаивать свое право делать именно так, а не иначе. И, больше того, он чуть ли не силой и не с боем пытается заставить окружающих его людей не просто согласиться с его правом думать и поступать так, а немедленно позабыть все, что было в их собственном прошлом, бросить все свои былые привычки и начать жить конкретно по этим понятиям.

Именно таким необычным человеком был мой возлюбленный новоприобретенный супруг.

Мы с ним поженились в самом конце девяностых, и на тот момент у нас, в буквальном смысле этого слова, не было ни кола, ни двора. И ни копейки свободных денег, не распланированных уже еще до того, как удавалось их заработать. Такая весьма прозаическая вещь, как сладкая булочка с маком или мороженое появлялись на нашем столе только по большим праздникам. А кушать, как это ни печально, хотелось каждый день. И я, как могла, пыталась разнообразить наше весьма и весьма скудное меню.

Например, одно время я приноровилась готовить на завтрак бутерброды с обычным сливочным маслом. А что?.. Довольно вкусно, - если ты не слишком избалован роскошью, конечно. И куда более доступно для нас на тот момент, чем колбаса или даже сыр.

И каждый раз, на протяжении нескольких месяцев, когда я мазала эти несчастные бутерброды сливочным маслом, мой муж, стоящий рядом, с очень умным видом задавал мне один и тот же, казавшийся мне совершенно нелепым, вопрос:

- Ты с молоком будешь бутерброды или с чаем?..

Несмотря на то, что уже через пару дней этот странный вопрос начал меня серьезно раздражать, я терпеливо, раз за разом, отвечала ему, что, конечно же, я буду пить чай. Бутерброды я делаю с маслом, - и, если есть его в прикуску с холодным молоком, оно попросту завязнет в зубах, и это будет не слишком вкусно. Я отвечала ему по-доброму, нормально, спокойно. Ведь тогда я еще очень любила своего славного супруга и никоим образом не хотела его хоть как-то задеть или оскорбить.

Но только вот почему-то мои, вроде бы, совершенно безобидные слова вызывали у моего милого дикий приступ истерики. И он, брызжа слюной, начинал вопить о том, что мои родители дебильно воспитали меня. Они зачем-то привили мне какие-то дурацкие правила, которых я сама не понимаю и просто бездумно повторяю за ними. Вот, например, я талдычу ему, как попугай, что сливочное масло нельзя есть с молоком. И с чего я взяла подобную глупость?.. Я сама даже и попробовать не хочу хоть как-то отступить от правил, навязанных моей мамой, и испытать что-то новое. На самом деле, бутерброды с маслом и молоком – это очень вкусно; это намного вкуснее, чем с чаем, к которому я почему-то привязалась, как ненормальная. И он сам с удовольствием ел бы их именно так. Но мои родители придумали в свое время какую-то глупость, и я теперь никак не желаю отходить от навязанных мне нелепых и непутных традиций.

Признаюсь честно, все эти рассуждения моего милого уже тогда вызывали у меня сомнения в его адекватности. Но я изо всех сил старалась заглушить их. Я же его любила. Больше жизни.

Но понять, что он хочет от меня, была просто не в силах.

Я еще могла бы понять, если бы мой Георг просто любил именно такое блюдо. Да и на здоровье!.. Как я уже говорила, о вкусах не спорят. Ну, нравится человеку масло масленое, - да каких только вкусовых пристрастий не бывает вокруг!.. Кушай на здоровье, - так, как тебе нравится. А я буду есть так, как нравится мне.

Но фишка здесь была совсем в другом.

До несчастливого знакомства со мной мой любимый вообще не представлял, что такое бутерброды, - а тем более, с маслом. Он их никогда не ел. Это я открыла ему такое блюдо. И, что еще более смешно, - он вообще не признавал молоко. Не из-за непереносимости или каких-то там других проблем со здоровьем. Просто не знал, что взрослые люди тоже иногда могут его пить. В его понятии, молоко пили только младенцы. А я когда-то показала ему, что это не так. Так что, опять же, это именно от меня он узнал, что существует такая вещь, и что она вполне съедобна.

И, уж можете мне поверить, но, несмотря на свои предложения, он почему-то вовсе даже и не спешил проверить совместимость этих двух продуктов на самом деле. Для него просто стало определенным смыслом жизни заставить именно меня начать питаться именно таким образом. То есть, я должна была во всеуслышание – и наглядно – отказаться от своих глупых принципов и признать ошибочность своих нелепых убеждений. А зачем?.. Да бог его знает!.. Это так и осталось для меня одной из загадок природы.

Еще одним извечным камнем преткновения между нами был мой отказ носить носки с босоножками.

Сейчас даже немного смешно об этом говорить, потому что современная мода не только допускает, но и откровенно требует подобный стиль одежды. Хотя я, признаться, до сих пор его не приемлю. А двадцать пять лет назад ни одна уважающая себя приличная девушка, - какой бы продвинутой модницей она ни была, как бы экстравагантно ни одевалась, - никогда не позволила бы себе надеть открытые летние босоножки с носками. Некоторые надевали следки, чтобы не натереть ноги, но это тоже смотрелось, если честно, ужасно. Я, за исключением редких случаев, пыталась надевать босоножки на голые ноги и нещадно натирала их.

У своего милого я совета по этому поводу, в принципе, и не спрашивала. Тогда принято было считать, что мужчинам не дано понять наших, девичьих, проблем. Но мой суженый обожал меня так сильно, что ему до всего было дело. Поэтому, наблюдая мои постоянные мучения, он весьма регулярно начинал запальчиво вопить о том, как ему надоело, что я постоянно маюсь дурью. Он прекрасно помнил, как его одноклассницы в школе в свое время носили босоножки с носками, и это прекрасно смотрелось. А я слишком глупа и слишком следую навечно вбитым мне мамой в голову глупым понятиям, - тогда как на самом деле попросту ничего не понимаю ни в моде, ни в жизни, ни в правилах приличия.

Вопли моего милого поначалу вызывали у меня, опять же, лишь недоумение и удивление. И я даже соглашалась с ним, признавая, что в школе я тоже обычно одевалась именно так. Но ведь это было в школе!..

Более того, - своему двухлетнему ребенку на прогулку я тоже всегда надеваю носочки с любой обувью, даже открытой,- но ведь на то это и двухлетний ребенок!.. Я искренне пыталась объяснить, что приличные взрослые девушки, - к коим я себя тоже тогда, разумеется, причисляла, - не щеголяют в коротких юбках и босоножках на каблучке с носочками!.. Я не могла понять, почему он не видит разницу. Но он ее действительно не видел.

От моей беспросветной глупости и деревенской дикости мой любимый начинал биться головой о стену…

Вы, наверное, думаете, что мой милый был каким-нибудь слишком продвинутым для замшелого посткоммунистического общества модником, презирающим общепринятые стандарты и обогнавшим свой век?.. Типа, из последних стиляг, - или что-то вроде этого?.. А вот и нет!.. Увы и ах, - к моему великому смущению!.. И зимой и летом, и в лютый холод, и в тридцатиградусную жару, на протяжении вот уже нескольких лет, он ходил в рубашках с длинными рукавами и в одном и том же стареньком шерстяном костюме, купленном ему в свое время любимой мамой на выпускной в школе. С памятного дня окончания этой самой школы на тот момент прошло уже более пятнадцати лет. Но он не изменял своим привычкам.

На ноги он надевал закрытые ботинки из кожи молодого дерматина, не признавая никакую другую обувь. Даже в сногсшибательную жару. Да что там говорить, - даже на пляж. Мои робкие попытки объяснить ему, что в этом мире существуют футболки, джинсы, летняя обувь и даже плавки для купания вызывали у него очередной приступ истерики. Он, в буквальном смысле, падал в обморок от моих слов и вопил, что никогда не позволит себе опуститься до этого. Вся эта одежда – для быдла. А он – человек интеллигентный…

Ха-ха…

Но наш спор о женских гигиенических прокладках стал, наверное, апогеем всего этого безумства. Мой ненаглядный, до знакомства со мной и не подозревавший о подобных достижениях цивилизации, тем не менее, быстро разобрался, что к чему. И, - очевидно, как истинно продвинутый опытный пользователь данного продукта, - он, разуется, имел свое четкое и безоговорочное убеждение о том, изделиями какой именно марки мне следует пользоваться. Всю необходимую и столь полезную для него информацию он почерпнул из телевизионной рекламы.

Для человека, еще некоторое время назад даже и не знавшего о таких диковинках, он довольно быстро вошел во вкус. Ему даже понравилось почему-то самому покупать мне данный товар, - с целью обеспечить меня всем самым удобным и качественным. Ведь я, - странная девушка, вот ей-богу!.. – упорно твердила ему о том, что этот широко разрекламированный бренд на самом деле превосходит продукцию других марок только лишь в цене, и упорно отказывалась его покупать. Потому что тогда, слава Богу, уже было, из чего выбрать, - и я, разумеется, выбирала то, что было мне действительно удобно. Мой милый топал ногами и громко ругался, смешно брызжа слюной. Он винил меня в том, что я, такая непутная, не способна оценить его заботу и любовь. И еще я, очевидно, настолько глупа, что не понимаю, что на самом деле является для меня более удобным. Но он, из большой любви, был очень настойчив, пытаясь осчастливить меня против моей воли.

Ведь он же лучше знал, что будет для меня удобнее.

Однажды мы с ним вдвоем пришли на базар. Торговых центров тогда, разумеется, еще не было, и все, - от продуктов до одежды, - приобреталось на базаре. По крайней мере, в нашем городе. И я буквально на секунду отвлеклась от него, выбирая краску для волос. За это короткое время мой муж успел прочитать весьма познавательную лекцию случайной женщине, потянувшейся за этими средствами гигиены. Она пыталась взять что-то другое, - но он объяснил ей, что для нее гораздо удобнее взять товар именно этой марки, - уж он-то точно это знает!..

Бедная – немолодая уже, кстати, - женщина буквально выползла из палатки в полуобморочном состоянии, - разумеется, так ничего и не купив. Продавщица смотрела на меня с неописуемым ужасом в глазах, тоже не в силах хоть что-то сказать. А я… А я, несмотря на то, что была, в общем-то, девушкой довольно современной, подумала в тот момент, что было бы весьма неплохо просто реально провалиться сквозь землю. От стыда. Прямо на этом месте.

А мой муж так и не понял, что вообще такого особенного он сделал. Он просто видел, что женщина собирается совершить ошибку, и пытался ей помочь и посоветовать…

Когда я через некоторое время снова перешла в ранг свободных женщин, я, в буквальном смысле слова, вздохнула от облегчения. И решила, что вот это и есть счастье…

Это просто счастье, когда никто не дает тебе ненужных советов, и ты можешь жить так, как считаешь нужным. Сама.

Как-то так уж получилось, что с мамой меня всегда связывали очень странные отношения. С одной стороны, я безумно ее любила. Так уж вышло, что ни друзей, ни подруг у меня никогда не было, и до девятнадцати лет, - пока я не встретила своего будущего мужа, - мама вообще была единственным близким человеком для меня. Она, вне всякого сомнения, тоже любила меня… Наверное… Потому что несмотря на то, что я свято в это верила тогда, я всю жизнь ощущала себя одинокой и заброшенной. Не знаю, право, почему так вышло. То ли моя мама как-то не слишком умела показывать свои чувства, то ли просто мне самой, в некоторой степени, обделенной и обиженной судьбой требовалось нечто большее… Не знаю, ей-богу. Но мне ее любви тогда очень сильно не хватало.

Моя мама безукоризненно выполняла все самые главные функции образцового родителя. Я ни в чем не испытывала особой нужды; меня сытно кормили; меня хорошо одевали, - например, те же золотые украшения, которые по тем временам достать было совсем непросто, да и стоили они слишком дорого, чтобы родители покупали их подросткам, - появились у меня еще лет в четырнадцать. Это ли не любовь и не забота?.. Но при этом мама всегда была безмерно строга со мной. Она не прощала мне ни малейшего промаха и жестоко наказывала не только за реальные провинности, но даже и за мысли о них. Шаг вправо, шаг влево, - моментально расстрел, без предупреждения и каких бы то ни было отсрочек. И я всю жизнь шагала строго по струнке, смертельно боясь хотя бы ненароком оступиться…

Моего брата, кстати, воспитывали совершенно иначе, - несмотря на то, что мы, вроде бы, росли в одной и той же семье. Но если чувства ко мне мама, по ее словам, скрывала, чтобы не привлекать ненужного внимания, то его она любила напоказ, шумно, так, чтобы все об этом знали в радиусе тысячи километров. С самого рождения мама смотрела на брата сияющими от умиления глазами, и любой его самый неблаговидный поступок, - даже очевидная низость и подлость, - почему-то все равно неизменно казался ей верхом совершенства, свидетельствующем о его уникальности и неповторимости. Да уж, что тут говорить, - моему братцу никогда не приходилось терзаться вопросом, любит его мама или нет. Она не просто обожала его, - она его буквально боготворила; вся жизнь нашей семьи вращалась вокруг этого нового солнца, и мне оставалось лишь гадать, почему на меня тепла никогда не хватает…

Мама никогда не наказывала своего сына. Больше того, - она никогда даже не одергивала его, не ругала и ни разу на моей памяти не повысила на него голос, - что бы он там не натворил. Тогда как мне влетало под первое число не только за какие-то реальные прегрешения, - мама могла очень жестоко наказать меня за один только неосторожный взгляд, случайно перехваченный и показавшийся ей не слишком ласковым, например.

В детстве моим самым большим разочарованием было то, что мама никогда даже и не пыталась интересоваться моими увлечениями. Они ее всегда только раздражали. И даже то, что я чуть ли не с колыбели всегда что-то писала, вместо хоть какого-то интереса и, возможно, гордости, как у всех нормальных родителей, вызывало в ней только злость. Она никогда не интересовалась тем, что я пишу, не радовалась этому, не пыталась приободрить, ни просила, в конце концов, почитать что-нибудь из написанного. Напротив, она и не пыталась скрыть свое раздражение из-за того, что я валяю дурака, вместо того, чтобы заняться более важными делами, - например, прибраться в квартире или обед приготовить, - и говорила мне об этом открытым текстом.

Потребовалось не так уж много времени, чтобы я, будучи девочкой очень впечатлительной, неимоверно скромной и просто патологически не уверенной в себе, действительно начала стесняться и даже стыдиться этого своего занятия. Я не в силах была перестать писать, потому что это, похоже, просто было у меня в крови. В моей непутной голове постоянно теснились, распихивая друг друга, какие-то смутные образы и мысли, и для меня было самым важным на свете делом придать им четкую форму и изложить все это на бумаге. Но, с легкой подачи мамы, я привыкла считать это свое увлечение чем-то несерьезным и даже постыдным, - словно то, что я делаю, необходимо скрывать от других людей, как какой-то срам. И я начала тщательно прятать ото всех свои тетрадки, - чтобы, не дай Бог, кто-то даже случайно не нашел их, не прочитал и не узнал о моем постыдном грехе. А на постоянный вопрос мамы о том, чем я занимаюсь, я всегда смущенно отвечала: «Да так, дурака валяю…»

Когда мне было лет девять, произошел один просто жуткий случай, о котором я не в силах забыть до сих пор.

Моя мама всегда была буквально помешана на чистоте и идеальном порядке, и большую часть времени по вечерам и в выходные мы проводили за приборкой. И вот однажды она вдруг, - ни с того, ни с сего, - посчитала, что мне нечем заняться, и потребовала, чтобы я немедленно разобралась в своем письменном столе и выбросила из него весь хлам. А я, - уж не помню, по какой причине, - не бросилась по обыкновению сразу же выполнять мамино приказание, и пообещала это сделать чуть попозже.

Ну, это я сглупила так сглупила… Ведь я прекрасно знала, что такие номера с моей мамой не проходят. Все ее распоряжения должны быть выполнены еще за секунду до того, как она их произнесла, а я забылась и посмела продолжать заниматься чем-то другим…

Да, я знала, что так нельзя, и я совершила роковую ошибку. Но, тем не менее, дальнейшие события были для меня шокирующей неожиданностью. Уже в следующую секунду после моего неосторожного ответа мама с криком подскочила к моему столу и с дикими воплями начала все из него вышвыривать… Я обалдела, растерялась, лишилась дара речи… Ведь я же не отказывалась выполнить ее распоряжение; я лишь хотела сделать это чуть-чуть попозже… К тому же, в столе на тот момент у меня был полный порядок, и я прекрасно помнила об этом… Ну, разве что пару тетрадок нужно было сложить поаккуратнее…

Я присела на свою кровать, со страхом ожидая, чем же все это закончится… Но то, что произошло в дальнейшем, мне не могло присниться даже в страшном сне…

На то, чтобы вытряхнуть из трех ящиков стола все их содержимое, а потом сложить его обратно, у мамы не ушло и десяти минут. Как я уже говорила, порядок там был практически идеальный, - с моей мамой иначе и быть не могло!.. – и если что-то и можно было еще сделать, то лишь уложить все это еще ровнее.

Итак, через десять минут мама закончила. Особо лишнего хлама, который можно было бы выбросить, в столе, увы, не оказалось… Но зато маме под руку попались пять тонких тетрадок, - тех самых, в которых я писала свои «романы». Почти новенькие, чистенькие, пока еще не исписанные целиком, даже не измятые еще тетрадки, в которых я часами аккуратно выводила свои «каракули», которые берегла, над которыми тряслась, как курица над своим яйцом, и которые, от греха подальше, - возможно, инстинктивно предугадывая подобное развитие событий, - имела обыкновение прятать поглубже, на самый низ, под стопку учебников… Именно они, красивые, аккуратные, никоим образом не выдающие своего «срамного» предназначения, никому не мешающие, спокойно лежавшие в одном из ящиков, и оказались тем самым лишним хламом, который мама посчитала необходимым тут же выкинуть…

Сейчас, глядя на все это глазами человека, разменявшего пятый десяток, прошедшего огонь, воду и медные трубы, я не понимаю, каким все-таки нужно было быть чудовищем, и насколько же сильно нужно было ненавидеть собственного ребенка, чтобы намеренно, целенаправленно, изо дня в день, издеваться над ним подобным образом, причинять ему такую немыслимую боль и тешить подобным образом свое, очевидно, больное ущербное самолюбие…

Поняв, что собирается сделать моя любимая мама, - та самая мама, которую я боготворила, которой не смела возразить даже в мыслях, которой слепо подчинялась и которую всегда слушалась, - я, попросту не отдавая себе отчета о том, что я творю, вцепилась в эти свои несчастные тетрадки, пытаясь вырвать их у мамы из рук. Я знала, что буду жестоко наказана, но в тот момент мне было все равно. Вся моя крохотная жизнь заключалась в этих записях; кроме них у меня не было ничего, и я реально готова была защищать их ценою этой своей проклятой, никчемной, никому не нужной жизни. Я почти не слышала воплей мамы, кроющей меня матом и обвиняющей во всех смертных грехах, - они доносились словно откуда-то со стороны. В другой раз я умерла бы со страха, но сейчас мне было все равно; все в этом мире потеряло свой смысл. Я лишь понимала, что умру, но не позволю ей выбросить то, что было для меня в этой жизни самым дорогим. В этих злосчастных, не известно, чем помешавших моей доброй, милой мамочке тетрадках заключался весь мой мир. И я прекрасно понимала, что, если лишусь их сейчас, то мне больше незачем будет жить. Мне останется тогда просто лечь и умереть…

Моя мама вопила, как умалишенная. В переводе на русский язык, - смысл был в том, что она непременно выбросит этот хлам, а ее обсеря - дочь сама виновата во всем, что произошло, потому что не пожелала сама прибраться в своих вещах, и это пришлось делать ей… И поэтому теперь она выбросит все, что посчитает нужным, - а винить в этом мне следует только лишь себя… Я молчала, сжав зубы, как партизан, отчаянно вцепившись обеими руками в эти несчастные тетрадки, не замечая, что они мнутся и рвутся…

Через несколько минут мама, очевидно, устав орать и требовать, чтобы я разжала руки, просто с силой отшвырнула меня от себя. Я отлетела в сторону и рухнула на кровать. А мама с торжествующим воплем унесла тетрадки на кухню и сделала вид, что выбросила в помойное ведро.

А может, и на самом деле выбросила, - я не знаю…

Я лишь помню, что начала громко выть, - в голос, обреченно, как смертельно раненый зверь. По-моему, я даже билась головой о стену, потому что прекрасно осознавала, что жить мне больше не для чего… Влетевшая через минуту в комнату мама с яростью отвесила мне пару пощечин, очевидно, в надежде, что я приду в себя. Но я просто потеряла голову от отчаянья. Я больше ничего не боялась. И терять мне в этой жизни больше было нечего. Поэтому я, вскочив с кровати, с ненавистью прокричала в лицо любимой матери, что она сейчас выбросила то, что мне было дороже всего на свете, что я ненавижу ее и никогда ей этого не прощу… Но мамуля легко, как котенка, отшвырнула меня обратно на кровать, велев заткнуться, если я не хочу еще раз получить по морде… Мне было все равно… Я рухнула в полнейшем изнеможении, продолжая выть и рыдать в голос, не обращая на нее больше ни малейшего внимания. Кажется, она тоже не прекращала орать и обзывать меня, но мне было безразлично, даже если бы она в тот момент убила меня… Я потеряла все, и больше терять мне было нечего. Ничего больше не имело значения, потому что моя жизнь больше не имела смысла…

Мама сходила на кухню, забрала злосчастные теперь уже полностью измятые и изорванные тетради, снова вернулась в комнату и швырнула их мне в лицо. Словами не описать, какое я испытала при этом облегчение. Я схватила их, прижала к себе; я баюкала их, как живое существо, истерзанное, израненное, страдающее… Я еще много – много часов пролежала в тот день на кровати, продолжая – уже беззвучно – плакать и поливать горючими слезами свои несчастные записи, а потом, на протяжении последующих десяти лет, до самого замужества, я прятала их так далеко и надежно, чтобы мама, затеявшая еще какую-нибудь очередную грандиозную уборку, даже случайно не отыскала их…

Я давно уже выросла. И тот жуткий случай остался где-то в далеком прошлом. Я даже, наверное, почти забыла о нем… Но эта психологическая травма осталась со мной, очевидно, на всю жизнь. Какое-то глупое самодурство человека, которого я любила больше всего на свете, что-то навсегда разрушило в моей душе, и я с того самого дня потеряла доверие к ней и всегда подсознательно ожидала от нее подвоха. И не зря, - как показало время. Но самым страшным для меня на тот момент было осознание того, что мама ненавидит мои записи и только и ждет повода, чтобы избавиться от них… Избавиться от всего, что важно для меня в этой жизни…

К сожалению, я вынуждена теперь признать тот факт, что именно благодаря моей любимой маме я выросла такой замкнутой, стеснительной, боящейся людей и совершенно не уверенной в себе и в своих силах. Это ее равнодушие и бесчувственность к моим увлечениям и способностям просто выбили почву у меня из-под ног еще в самом начале, и я, наверное, так до сих пор и не смогла до конца оправиться от этого…

Я настолько привыкла прятать свои записи, стесняться их и стыдиться не то, что показать, – а даже рассказать кому-либо о них, - что впоследствии я всегда испытывала мучительный страх, даже когда нужно было просто отдать свое сочинение на проверку учителю русского языка. Мне было физически плохо даже от этого, - не говоря уж ни о чем другом. Возможно, именно по этой причине я так и не смогла приработаться в редакции газеты, куда умудрилась попасть уже после техникума, - я все время ожидала осуждения и какого-то подвоха со стороны своих коллег и необычайно болезненно воспринимала любую, - даже разумную, - критику. Я настолько боялась осуждения и неодобрения, что просто избегала его всеми доступными мне способами. Я не пыталась бороться и просто сразу же покорно складывала лапки, чувствуя хоть малейшее неодобрение. И кого я должна благодарить за это?.. Как ни печально это осознавать…

Сейчас мне кажется, что вся моя жизнь прошла в каком-то мраке. Вернуть, к сожалению, уже ничего нельзя. Я смогла выжить. В моем случае, это уже достижение.

Нужно продолжать в том же духе. Несмотря на то, что весь этот груз детских обид неумолимо тянет на дно. До сих пор.