Серия «Саквояж Под Сценой»

Локация: Детройт, Мичиган. Федеральное ведомство → Olympia Stadium

Календарь: Октябрь, 1956

Авто: Oldsmobile Super 88 4-Door Sedan 1956

Oldsmobile 88 был шустрой лошадкой для молодых и самоуверенных.

То есть подходил нам только наполовину. За руль сразу попросился Тедди. Хотя, по моему опыту, за рулём обычно сидел тот, кто меньше всего хотел слушать Ленни. Old Chicago Road, она же Michigan Avenue, была дорогой с дурным чувством юмора. На карте она обещала прямой путь к Детройту. На деле каждые двадцать миль превращалась в главную улицу очередного городка, где Олдс приходилось сбрасывать ход и изображать приличного гражданина. Но Тедди всё равно сидел с довольной ухмылкой и слушал, как рычит под капотом, словно Айк Тёрнер взял все восемьдесят восемь клавиш разом, окрестив это будущим.

Мы забрали эту «Ракету» в гараже на окраине Чикаго за двадцать минут до полудня.

Машина стояла там, как и обещал Синклер: блестящий снаряд с полным баком бензина и запиской в бардачке. Разница была в том, что теперь никто нас туда не гнал.

Никаких ключей из рук Дживса.

Никакой торжественности.

Только адрес в Детройте и фраза:

«Курту пора разобраться с одним старым документом. Советую вам не теряться».

После Тахо я начал ненавидеть слово “пора”.

Из отчёта о реставрации.

Авторская нумерация полистная, проставлена в верхнем правом углу лицевой стороны. Нарушение целостности книжного блока: после листа 184 нумерация возобновляется с листа 217. Утрачено тридцать два листа.

Листы удалены механическим способом, по линии сгиба в корешковой зоне. Следы применения режущих инструментов отсутствуют. В корешковом поле сохранились остатки листов шириной от трёх до девяти миллиметров с рваным краем: на отдельных остатках читаются фрагменты слов и единичные цифры. Зафиксированы разрывы волокна, частичное отделение клеевого слоя и ослабления шитья блока в границах утраты.

Неравномерность линии отрыва позволяет предположить, что листы извлекались в несколько приёмов, группами по четыре-шесть. Признаки естественного разрушения основы (биопоражение, ломкость по сгибу, выкрашивание) в зоне утраты не выявлены.

Текст возобновляется с середины синтаксической конструкции.

… и в Каламазу мы больше не поедем. Ни за какие деньги. Даже если попросит Дживс, а он попросит.

— Какого чёрта ты попёрся туда, Ленни?

— Я хотел посмотреть новый Hammond! Мне что, разрешение нужно спрашивать?

— Нет, но из Никки и так двух слов не вытащишь, а теперь он неделю молчать будет?

— Я его за собой…

Тут Ленни задел ногу Курта, и он простонал что-то сквозь сон. Все замолчали. Дворники без остановки скребли по стеклу.

Октябрь начался с дождя, и дождь шёл всю дорогу.

Детройт приближался.

Вместе с ним приближалась и проблема Курта.

Сам Курт спал на заднем сиденье, вытянув больную ногу. Трость лежала рядом, как ещё один участник группы, только молчаливее Ленни.

Меня это раздражало.

Если человеку грозит встреча с федеральными чиновниками, он хотя бы из вежливости должен выглядеть обеспокоенным, чёрт возьми.

На какой-то заправке посреди тумана я не выдержал.

— Курт, тебя вообще не волнует эта история?

Он медленно открыл глаза, посмотрел на меня, как на назойливую муху, и глухо ответил:

— Волнует.

— И всё?

— Всё.

Вот и весь разговор.

Это Курт. Он вообще не любил говорить. Особенно о вещах, которые действительно имели значение.

Ленни сидел нахохлившись и молчал. Иногда машинально смотрел на левое запястье, где ещё недавно были золотые часы, потом прятал руку в карман.

После Чикаго у нас снова были деньги.

Не богатство.

Но достаточно, чтобы не считать кофе по глоткам. Правда, пахли эти деньги клубом Чиконе. С другой стороны, наши карманы и раньше редко пахли церковью.

Уже под самым Детройтом, когда впереди замаячили силуэты конвейеров Форда, Курт вдруг подал голос с заднего сиденья:

— Курт — не моё имя.

Мы с Тедди переглянулись в зеркале заднего вида.

— В каком смысле? — спросил я.

Он смотрел в окно.

Тяжёлые капли дождя разбивались о лобовое стекло Олдс.

— Было не моё.

Пауза.

— И контрабас не мой.

Никки развернулся к Курту с вопросом в глазах.

— Привёз его из Германии.

Ещё одна пауза.

— Одиннадцать лет назад.

И снова замолчал.

Больше мы от него не услышали ни звука.

В серое здание ведомства по делам ветеранов он ушёл один.

Просто взял свой помятый армейский билет, папку с бумагами, трость и вошёл в дубовые двери.

Контрабас остался в машине.

Это мне не понравилось больше всего.

Если Курт оставлял инструмент с нами, значит, не был уверен, что вернётся за ним сам.

Мы остались ждать.

Час.

Потом второй.

Ещё через полтора часа из здания вышел курьер с папкой под мышкой. На красной бирке я успел разобрать только первые две буквы имени Курта.

Этого хватило, чтобы я докурил три сигареты подряд.

Дождь превратился в ледяную крупу. Тедди начал нарезать круги вокруг машины, Никки стоял под козырьком и смотрел на двери. Ленни сидел на капоте, промокал и даже не жаловался.

Это было тревожнее всего.

Мы понимали: если Курта не выпустят, закончится уже не пари.

Закончимся мы.

Без Курта мы попробовали играть в Чикаго.

Стоять можно.

Жить — хуже.

Наконец тяжёлая дверь открылась.

Курт вышел с теми же бумагами, но держал их иначе — как человек, которому наконец разрешили быть тем, кем он уже стал.

Остановился на верхней ступеньке, поднял воротник своего старого пальто и посмотрел на нас.

И впервые за сегодня улыбнулся.

Совсем чуть-чуть, одними уголками губ.

Никто ничего не стал спрашивать.

Проблема решилась там, за закрытыми дверями, и как именно Курт вымел скелеты из своего прошлого — касалось только его одного.

Он спустился медленно, опираясь на трость.

Ленни открыл заднюю дверь.

Курт сел, положил ладонь на больную ногу и сказал:

— Едем.

— Всё? — спросил Ленни.

Курт посмотрел на него.

— Теперь всё.

Ленни кивнул.

— Я так и сказал.

В машине он назвал имя из прошлого. Один раз, ровно, как называют номер шоссе. Я вспомнил, как он замялся перед стариком в подвале на Бурбон-стрит. Тогда я решил, что он просто не расслышал вопрос.

Сюда я его не впишу. И не потому, что забыл.

Испытание Синклера ждало нас на арене Olympia Stadium.

Когда мы увидели размеры зала, Ленни тихо присвистнул.

— Мы здесь играем?

— Нет, — сказал я. — Мы здесь теряемся.

Обычно здесь теряли зубы хоккеисты, но сегодня был не их день.

Пятнадцать тысяч подростков, шеренги полиции и ровно ноль шансов услышать друг друга.

За кулисами царил хаос.

Кто-то уже успел потерять барабанщика.

К счастью, не нашего.

Тедди после Чикаго старался не теряться. Слишком многие люди в последнее время хотели найти его под чужой фамилией.

В углу сидел Билл Хейли. Полстраны сходило по нему с ума, но поговаривали, что его личная паранойя собирала стадионы покрупнее.

Он выглядел как человек, который не спал примерно с того дня, как записал Rock Around the Clock, а рядом крутился его менеджер Джеймс Фергюсон, человек с лицом бухгалтера и ключами от золотой клетки. Он то и дело заглядывал Биллу в лицо, что-то шептал ему на ухо и по-хозяйски похлопывал по плечу — так фермер проверяет призового быка перед аукционом.

Нашему разогреву отвели четыре номера.

На таких концертах никто не приезжал слушать разогрев, а наша задача заключалась в том, чтобы продержаться до появления главной звезды.

Курту поставили высокий стул.

Он посмотрел на него так, будто ему предложили играть в детском оркестре.

— Сядешь, — сказал я.

— Нет.

— Вебер сказал не стоять.

— Вебер не играет сегодня.

— Курт.

Он взял контрабас, поставил трость у усилителя и всё-таки сел. Где-то в Чикаго доктор Вебер мог открывать шампанское.

Первый номер начался плохо. Вы пробовали разговаривать под водой? Или шептать на ухо штамповочному прессу Форда?

Я не слышал собственный саксофон.

Судя по лицу Тедди, он не слышал Ленни.

Судя по лицу Ленни, он не слышал никого.

Курт невозмутимо продолжал играть.

Возможно, потому что последние одиннадцать лет у него были проблемы посерьёзнее.

Ко второму номеру стало чуть легче.

Мы начали ориентироваться по взглядам, по плечам. По тому странному чувству, которое появляется только у музыкантов, слишком долго играющих вместе. Где-то сбоку нам кивнули ребята из оркестра Бадди Джонсона. А на последнем номере вся их духовая секция неожиданно врезала вместе с нами.

Никто ничего не согласовывал. Просто хорошие музыканты иногда узнают своих.

К концу сета я задумался об открытии точки Woolworth's или Kresge. Сцена была завалена плюшевыми мишками с приколотыми к ним номерами телефонов, девичьими именами и губной помадой вместо подписи.

Стадион ревел, свистел и стонал. Но, судя по тёзкам Тедди на полу сцены и тысяче танцующих подростков, если нас и хотели разорвать, то только на сувениры.

Когда мы ушли со сцены, Фергюсон уже ждал возле выхода.

Он улыбался слишком дружелюбно. Такие улыбки обычно заканчиваются либо контрактом, либо проблемами.

Иногда и тем, и другим сразу.

— Неплохая работа, парни.

Он посмотрел на нас, будто прикидывая стоимость.

— Скажите честно. Вам нравится быть вторыми?

За спиной Фергюсона, на ящике из-под аппаратуры, сидел Хейли и устало сбрасывал пепел в стаканчик с кофе.

Кажется, разговор его интересовал значительно меньше.

Я уже начал подозревать, куда всё идёт.

— Билл собирает новый тур. Большой. Радио, пресса, нормальные залы. Мне как раз нужен такой сакс и ритм-секция. Будете зарабатывать больше, чем сейчас.

Ленни насторожился.

Никки нахмурился.

Перед моими глазами пронеслось: имя Хейли на афише. Национальный тур. Радио. Пластинки.

Всё то, ради чего мы вообще ввязались в это чёртово пари.

Только теперь пари уже не держало нас за горло.

И впервые за весь год для этого не нужно было проходить очередную ловушку Синклера.

Нужно было только кивнуть.

Мы могли сказать “да”.

Просто сказать — и всё.

Никакого Синклера.

Никаких записок.

Никаких проверок на прочность.

Только музыка и деньги.

Фергюсон предлагал не славу.

Он предлагал нормальный выход.

— А как же пианист? — спросил я прямо.

Фергюсон мазнул равнодушным взглядом по Ленни и снисходительно улыбнулся.

— Парень, ты музыкант видный, не пропадешь. А у Билла рояль всё равно никто не услышит. Мне нужны только четверо.

За спиной Джеймса, у выхода на погрузку, паковалась духовая секция Джонсона. Тот самый тромбонист, который на последнем номере сыграл с нами без всякого приглашения, сейчас застёгивал кофр и о чём-то смеялся с трубачом.

— А этих ты в тур не зовёшь?

Фергюсон даже не обернулся.

— Радио, сынок. У радио свои представления о прекрасном.

Он сказал это без всякой злобы, по-будничному. Так говорят про погоду.

Ленни посмотрел на своё голое запястье. Потом на рояль на сцене. И впервые за долгое время ничего не сказал.

Шум беснующейся толпы вдруг стал плоским и далёким, словно под толщей озера Мичиган.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Курт наконец справился с застёжкой от чехла контрабаса.

И спокойно сказал:

— Детройт — город конвейеров.

Фергюсон не понял.

— Что?

— Детройт — город конвейеров. А мы делаем штучную работу.

Фергюсон посмотрел на нас так, будто впервые встретил людей, отказавшихся от денег добровольно.

Может, так оно и было.

Хейли выпустил дым.

— Идиоты, — сказал он и посмотрел на Фергюсона. — Но играют неплохо.

— Они не поняли, от чего отказались.

— Возможно, — согласился я.

Но почему-то настроение у всех сразу улучшилось.

Пока мы не прочитали записку Синклера.

Она ждала нас в гримёрке, прислонённая к бутылке виски, которую кто-то оставил для Хейли.

Белый конверт с каплями дождя.

Чёрные буквы.

Я вскрыл.

«Поздравляю.

Курт разобрался с прошлым. Это заняло всего одиннадцать лет. Вам предложили конвейер.

Вы отказались.

В Детройте это почти неприлично.

Теперь — Нью-Йорк. Город, в котором можно создать себе неприятности гораздо быстрее.

Верно, Ленни?

Ваше выступление состоится там, где публика умеет прощать плохую музыку значительно легче, чем плохие поступки.

Постарайтесь не перепутать одно с другим.

Мр. С.».

Я посмотрел на Ленни.

Его словно сбили на взлёте. Ни на кого не глядя, он взял бутылку и пошёл по направлению к машине.

Похоже, сегодня мы будем ехать с открытыми окнами.

Пока Ленни возился с бутылкой, я вернулся в пустеющий вестибюль. Киоск ешё работал. Открытки лежали в проволочной корзине, все с заводами. Rouge Plant ночью, конвейер Hudson, литейный цех в оранжевом дыму. Детройт продавал сам себя как ад, которым можно гордиться. Нашёл с видом Olympia Stadium, последнюю. Писал долго, дольше обычного, и всё равно вышло четыре строки. Одну из них я хотел зачеркнуть, но чернила уже высохли, а зачёркнутое на открытке выглядит хуже, чем сказанное.

Ящик стоял на выходе.

Я не считал это важным. Просто ритуал, а привычки в дороге стоит беречь: их обычно остаётся не так много.

Локация: Трасса сквозь техасские прерии → Окраина Остина, Техас. Танцевальный зал The Iron Horseshoe.

Календарь: Конец февраля, 1956.

Авто: Hudson Hornet sedan 1953

Пересесть из вальяжного Buick Roadmaster в матово-чёрный Hudson Hornet — всё равно что спуститься с капитанского мостика океанской яхты прямиком в оркестровую яму.

Кузов Step-down делал машину низкой, жёсткой и злой, сажал нас к самой дороге. Hornet держал её так, будто хотел ударить плечом. Мотор не пел — он сжимал зубы в ритме, который Тедди назвал бы слишком нервным для танцев. Внутри мы сидели плотно, как патроны в обойме. Никки занял переднее сиденье. Не из любви к комфорту — просто его колени давно считались отдельными пассажирами.

Мистер Синклер, в очередном приступе педагогического садизма, отключил в машине радио и наглухо заварил крышку бензобака. По мнению старика, лучшие песни рождались тогда, когда людям становилось немного неуютно.

Он явно никогда не сидел впятером в Hornet посреди техасской равнины, наблюдая, как стрелка бензина медленно ползёт к нулю. Иначе его взгляды на искусство стали бы заметно гуманнее.

Мы ехали почти без разговоров. Я держал скорость ровно, насколько это вообще возможно, когда под тобой Hudson, а в баке чужая арифметика.

Никки считал мили по карте и иногда коротко бросал:

— Медленнее.

Или:

— Так держи.

Я слушался. В таких вопросах Никки спорил редко, но обычно оказывался прав. Что раздражало сильнее всего.

Ленни на заднем сиденье страдал без радио. Через час он начал напевать сам. Через два часа мы попросили его остановиться. Через три — Тедди пригрозил выбросить его из машины на ближайшем повороте. Сказал это так спокойно, что Ленни на всякий случай замолчал.

К десятому часу пути стрелка датчика бензина прижалась к нулю.

Тишина в салоне натянулась.

Первым не выдержал Никки.

Он начал настукивать пальцами по перчаточному ящику — сухой, быстрый рисунок, похожий на стук копыт по высохшей глине.

Курт подхватил щелчками. Тедди достал палочки и стал отбивать по колену. Через несколько минут внутри Hornet уже звучал ритм новой песни. Очень скоро ему предстояло пройти проверку техасским танцполом.

На последних каплях бензина Hornet дотянул до окраины Остина и замер у дверей Iron Horseshoe.

По расчётам Никки мы приехали вовремя.

По расчётам бензобака — уже минут десять как шли пешком.

Огромный деревянный ангар пропах жареным мясом, дешёвым пивом и конским потом. Вокруг стояли фермерские пикапы. Внутри нас ждали работяги, студенты из Остина и реднеки в засаленных фетровых шляпах. Смотрели они на нас так, будто мы приехали продавать энциклопедии. Или коммунизм.

У входа сидел явный поклонник Хэнка Уильямса — в стетсоне, с платком на шее и мутными глазами, в которых до краёв плескалась не самая лучшая продукция местных винокурен.

Он прищурился, ткнул пальцем в Ленни и выдал:

— Т-ты... верни мне мой пиджак!

Ленни оглядел себя с головы до ног и задумчиво поправил лацкан.

— Сэр, если это ваш пиджак, то у нас с вами очень разный размер талии.

Потом повернулся ко мне и пробормотал:

— Сойдёт за «здравствуйте».

На сцене ждал матёрый бык, готовый растоптать любого на этом родео — тяжёлое дубовое пианино с молоточками, обитыми металлическими кнопками. Ленни коснулся клавиш. Инструмент издал резкий, звенящий звук — помесь фортепиано, банджо и кухонной драки.

Ленни обернулся ко мне. В его глазах читалось: «Я не буду играть на этой стиральной доске».

— И не надо, Ленни, — тихо сказал я, расстёгивая ворот рубашки и беря саксофон. — Выдай им такое буги, чтобы у них шпоры поотваливались.

Мы не стали тратить время на вступления. Публика не выглядела заинтересованной в разговорах. После десяти часов сидения в позе сложенного перочинного ножика мы рванули с места, как лошади, которым наконец открыли стойло.

В зале было около двухсот человек. Я посчитал по столам, потому что так было проще. Танцпол был размером с половину баскетбольной площадки, засыпан опилками и совершенно пуст. К третьему номеру на него вышла пара — крупный парень в клетчатой рубахе и девушка на голову ниже. Они протанцевали полторы вещи, потом остановились посреди зала, о чём-то поговорили и вернулись за стол. Не обиженно. Просто перестали понимать, куда ставить ногу.

Потом вышли ещё трое. Продержались один номер.

Я перестал считать пары. Начал считать пустые кружки.

Официантка обходила зал по кругу, и круг занимал у неё примерно четыре минуты. В первый сет она сделала девять кругов. Ни разу не остановилась послушать. Один раз прошла прямо перед сценой, наклонилась к ближайшему столику, приняла заказ и ушла. Мы в этот момент играли то, за что в Новом Орлеане нас держали шесть недель.

Часы висели над барной стойкой, между рекламой Lone Star и головой оленя, у которого кто-то отломал один рог. Время шло гораздо медленнее наших темпов.

Люди пили, разговаривали, слушали вполуха. Тот самый парень в стетсоне уже спал у двери. Судя по выражению лица, во сне ему нравилось больше.

Во втором сете мы поменяли программу. Убрали часть джазовых вещей, добавили то, что обычно заставляло людей двигаться. Я не буду писать, что. Это уже не имело значения.

Потому что дальше я стал смотреть на лица.

Они не были злыми. В этом и была вся штука. За крайним столиком мужик лет сорока рассказывал жене длинную историю, и по тому, как он размахивал руками, было ясно, что история хорошая. Он ни разу не сбился под нашу музыку. Мы ему не мешали. За соседним столом играли в карты. Ещё дальше кто-то смеялся, и смеялся ровно на том месте, где Ленни закончил пассаж, которым он год пугал музыкантов от Тампы до Мобила.

Я поймал себя на том, что играю громче. Потом заметил, что и Ленни тоже. Потом понял, что мы оба делаем это уже минут двадцать и что это не помогает.

Техасцы не сердились. Не свистели. Не бросали бутылки. В каком-то смысле это было даже хуже. Они просто не считали нужным тратить на нас эмоции.К концу второго сета несколько столиков опустело. Не демонстративно — люди просто допили пиво и ушли. Остальные продолжали болтать.

Мы были фоном. Бесплатным радио, которое никто не просил включать.

Последний номер мы отыграли на автомате. Опилки на танцполе так и лежали ровным слоем. Только несколько сбитых пятен напоминали, что кто-то всё-таки попробовал.

Когда всё было сыграно, в зале не было ни аплодисментов, ни свиста. Только гул разговоров и звон кружек. Мужик за крайним столиком дорассказал свою историю, и жена наконец засмеялась. Техасцы даже не заметили, что мы закончили.

Владелец Iron Horseshoe подошёл к сцене.

Крупный техасец лет пятидесяти, явно отличавший хорошую музыку от красивой.

Он посмотрел на нас. Потом на зал, где люди продолжали болтать, не обращая на нас никакого внимания. Потом снова на нас.

— Вы хорошие музыканты, — сказал он без всякой насмешки. Просто констатировал факт. — Играть умеете.

Он посмотрел на пустой танцпол.

— Танцевать под вас не хочется.

Он достал из кармана смятого старика Эйба и положил на крышку пианино.

— Пять долларов. На бензин хватит.

Развернулся и ушёл.

Такого унижения я не помню со времён тарелки, брошенной к ногам Паркера.

Мы стояли и смотрели на эти пять мятых долларов.

По доллару на нос.

Синклер платил нам надеждами. Техас расплатился мелочью на бензин. За эти деньги в Новом Орлеане можно было купить хороший ужин. Или пять очень плохих музыкантов.

Пять долларов.

Я подумал, что если сложить их правильно, можно сделать бумажный самолётик и улететь отсюда к чёрту.

Дживса не было.

Никто не приехал.

Где-то Синклер, наверное, ставил галочку: Техас — провал.

Четыре часа утра.

Парковка Iron Horseshoe.

Hornet стоял под единственным фонарём на пустой парковке. Его матово-чёрный капот остыл, но выглядел всё так же недружелюбно. На крыле лежала записка, прижатая гаечным ключом. Крышка бензобака больше не была заварена. Кто-то аккуратно срезал сварной шов, оставив на металле свежие грубые отметины.

Синклер, значит, всё-таки смотрел.

И, что было ещё хуже, делал выводы.

Я развернул записку.

«Трасса 66. Drive-In на 114-й.

Второго шанса не будет.

Мр. С.».

Ленни зло бросил ключ на капот.

— Мы играли отлично. Это у них нет вкуса.

— Мы играли для себя, — сказал я.

— А для кого ещё?!

— Для тех, кто пришёл нас слушать.

Ленни повернулся ко мне:

— Ты хочешь, чтобы я играл кантри?

— Я хочу, чтобы ты слышал, что происходит в зале.

— Господи, Фрэнк, мы что, теперь будем подлизываться к каждому ковбою?!

Никки, молчавший всё это время, вдруг сказал:

— Ну тогда давай вернёмся во Флориду. И будем играть для пьяных рыбаков до конца жизни.

Ленни замолчал.

Это было неприятно. Не потому, что Никки сказал что-то грубое. А потому, что сказал правду.

Ленни орал про вкус. Я орал про зал. Курт стоял рядом с машиной и смотрел на открытую крышку бензобака так, будто это была единственная разумная вещь за весь вечер.

Тедди закурил и опёрся на Hornet.

— Парни, у нас есть пять долларов и открытый бак. Может, завяжем с болтовнёй?

Я ещё раз посмотрел на строку про второй шанс. Когда мы подписывались на тур, ходили слухи, что до нас Синклер уже возил какую-то группу по стране. Чем всё закончилось, никто толком не знал. Одни говорили: разругались. Другие — что Синклер выгнал их посреди маршрута и оставил машину на стоянке в Аризоне. Самое странное было в том, что никто не помнил название группы.

Курт молча открыл капот, проверил уровень масла и закрыл капот.

— Едем, — сказал он. — Разберёмся по дороге.

Ленни замолк на полуслове.

Тедди потушил сигарету.

Никки занял переднее сиденье.

Мы заправились на ближайшей станции ровно на пять долларов. Заправщик посмотрел на наши лица, на Hornet, на обожжённую крышку бака и решил, что чаевых сегодня лучше не ждать.

Hornet завёлся с третьей попытки, чихнул выхлопом и медленно выкатился на пустую техасскую трассу.

Впереди была Route 66, заброшенный кинотеатр на 114-й миле и призрачный шанс исправить то, что мы только что провалили.

Стрелка датчика бензина поднялась чуть выше нуля. Не настолько, чтобы это называлось надеждой. Но достаточно, чтобы продолжать делать глупости.

Курт вёл машину невозмутимо. Будто пустой бак, остинская пощёчина и два штата дороги впереди были чужими проблемами.

Мы ехали в темноту, не зная, доедем ли до рассвета.

Клуб The Brass Anchor прятался под эстакадой надземного метро.

Судя по вывеске, здесь играли джаз.

Судя по людям на входе — хоронили тех, кто играл его недостаточно хорошо.

Из-за закрытой двери доносился недовольный гул — тот самый звук, который издают богатые люди, когда им уже подали еду, но ещё не дали повода считать вечер удачным.

Внутри пахло сигарами, жареным мясом, духами и деньгами.

У денег в таких местах всегда есть запах. Неприятный, но уверенный.

Нас провели через кухню в заднюю комнату.

Там за столом сидел человек лет пятидесяти. Крупный, гладко выбритый, в светлом костюме. Перед ним стоял стакан с водой. Люди, которые пьют воду в таких комнатах, обычно опаснее тех, кто пьёт виски.

Он поднял глаза на Тедди.

— Морелли.

— Нет.

Человек вздохнул.

— Все так сначала говорят.

— Наверное, потому что вы часто ошибаетесь.

В комнате стало тихо.

Из зала донёсся свист и звон разбитого стекла.

Я мысленно попрощался с несколькими частями тела.

Но человек в светлом костюме вдруг рассмеялся.

— Смелый.

— Усталый, — сказал Тедди. — Это похоже.

Человек кивнул одному из своих. Тот вышел, но через минуту вернулся и что-то прошептал ему на ухо.

Лицо в светлом костюме стало плоским.

Он посмотрел на Тедди.

Потом на нас с инструментами.

— Это не тот Морелли, — сказал он.

— Великолепно, — устало сказал Ленни. — Может, теперь нас отпустят до того, как мы начнём скучать?

Человек в светлом костюме перевёл взгляд на Ленни.

— А ты кто?

— Пианист.

— Поздравляю.

Человек постучал пальцем по столу.

— У меня сегодня полный зал. Мой ансамбль не пришёл.

Он посмотрел на помощника.

— Люди уже здесь. Еда уже здесь. Настроение должно быть здесь.

Он развёл руками.

— Che ci vuoi fare... Господь иногда шутит слишком странно.

Человек в светлом костюме улыбнулся.

— Сыграете час.

— У нас нет басиста, — сказал я.

— Купите потом.

— Он в больнице.

— Тогда играйте осторожно.

— Мы не ваша группа, — сказал Ленни.

Человек посмотрел на него с почти ласковой усталостью.

— Сегодня — моя.

Зал был набит.

Мужчины в костюмах. Женщины с красными губами. Столы близко к сцене. Низкий потолок. Дым такой густой, что саксофон заходился кашлем, ещё не вылезая из чемодана.

На сцене стояло пианино, слегка расстроенное, но живое. Без Курта место слева от Тедди казалось дырой.

Мы расставились.

Тедди сел за барабаны. Никки подключил гитару. Ленни провёл пальцами по клавишам и поморщился.

— Ну? — спросил я.

— Жить будет.

Я поднял саксофон и оглядел зал.

Там не ждали искусства. Там ждали, чтобы вечер не испортился.

Разница большая.

Мы начали с медленного блюза и без баса всё сразу стало хромать.

Тедди взял темп ниже, чем обычно. Никки пытался забрать часть низа на гитаре. Ленни левой рукой тянул басовую линию, но это был не Курт. Ничего не было Куртом. Первые минуты мы звучали как стол без одной ножки. Он стоит, но лучше не опираться.

Публика слушала внимательно. Слишком внимательно. В таких местах внимательность обычно значит, что люди считают, сколько им должны.

Ленни понял, что надо тянуть.

Он начал украшать.

Никки сразу бросил на него взгляд.

Не сейчас.

Ленни услышал. Убрал лишнее.

После Малибу между ними стало меньше слов и больше понимания. Не дружба. Нет. До дружбы им ещё пришлось бы пройти пешком через полстраны и не убить друг друга.

Но если один начинал падать, второй уже знал, куда поставить ногу.

Мы дотянули первый номер, начали второй.

На третьем зал наконец перестал ждать провала и начал есть, пить, говорить. Это было почти как аплодисменты.

Почти.

На середине сета к сцене подошёл один из людей Чиконе и наклонился ко мне.

— Басист где?

— В больнице.

— Как зовут?

— Курт.

— Кто доктор?

Я назвал больницу, фамилию доктора и сразу пожалел об этом.

— Что это было? — спросил Ленни, не переставая играть.

— Надеюсь, не доставка.

Через двадцать минут задняя дверь открылась и в клуб вошёл Курт.

С тростью, бледный и злой.

За ним шёл парень из клуба, неся контрабасный кофр с выражением человека, которому доверили труп редкого животного.

Я чуть не сбился.

Ленни перестал играть на полтакта.

Публика не заметила. Мы уже научились прятать чужие падения.

Курт поднялся на сцену.

— Тебе врач разрешил? — спросил я.

— Нет.

— Хороший врач.

Курт поставил трость к стене и встал рядом с нами, опираясь на контрабас.

Тедди дал счёт щёткой по ободу.

Курт вошёл в первую долю.

И всё сразу стало на место.

Не громче и не богаче. Просто пол вернулся под ноги. Я не понимал, насколько мне не хватало его баса, пока он не зазвучал снова. Без него мы держались. С ним — стояли.

Мы заиграли иначе.

Зал это почувствовал.

Даже Чиконе, сидевший в дальнем углу, поднял голову.

Теперь мы уже не отрабатывали чужую ошибку.

Мы играли.

Потрёпанные, без денег, без пари, с басистом на одной ноге и барабанщиком, которого половина страны почему-то называла Морелли.

К концу часа зал шумел так, что официанты перестали успевать между столами.

Кто-то попросил ещё.

Чиконе посмотрел на нас и поднял два пальца.

Это могло значить «ещё два номера».

Или «у вас осталось два пальца, если плохо сыграете», но мы решили не уточнять.

Ленни начал Sweet Home Chicago.

Не быстро.

Без показухи.

Так, будто песня уже сидела в этом городе за столом и ждала, когда мы перестанем изображать туристов.

Курт держал бас коротко и жёстко. Тедди играл ровно, как часы, которых у Ленни больше не было. Никки играл грязнее обычного, и это ему шло. Я вошёл после второго квадрата и наконец почувствовал, что могу дышать.

Ленни запел.

Голос был усталый. Не театрально усталый, как он умел.

По-настоящему.

И это сработало.

Публика перестала быть публикой. Люди за столами начали отбивать ритм. Кто-то хлопнул. Кто-то крикнул. Женщина у сцены засмеялась и подняла бокал.

Чикаго нас не простил. Не тот город.

Но на несколько минут он перестал выталкивать нас за дверь. Этого хватило.

После последнего номера Чиконе вызвал нас в заднюю комнату.

Курт сел первым. Не потому что хотел. Потому что нога подогнулась, и он сделал вид, что так и планировал.

Чиконе положил на стол толстый конверт.

— За работу.

Я посмотрел на конверт.

— Это за то, что мы играли или за то, чтобы забыли, как сюда попали?

— Да.

Хороший ответ.

Ленни осторожно взял деньги.

— А Морелли? — спросил Тедди.

— Морелли теперь слушает Чикаго снизу, — сказал Чиконе. — Говорят, там хорошая акустика. Не советую проверять.

Тедди кивнул.

— Понял.

— Вот и хорошо. Выведите их.

Нас вывели через кухню.

На улице было уже почти утро. Чикаго серел над крышами. Где-то гудел ранний трамвай. Пахло мокрым камнем и кофе.

У входа стоял человек в сером костюме. Ботинки чистые, глаза усталые, улыбки нет.

Он посмотрел на Тедди.

— Весёлый вечер, мистер Морелли?

— Я всё ещё не Морелли.

— Люди Чиконе ошиблись, — сказал он. — Мы — нет.

Тедди затянулся сигаретой.

— Тогда вы знаете больше меня.

Он пошёл вдоль улицы первым и впервые за всё время не оглядывался на нас. Мы потянулись следом. Некоторые партии лучше не читать с листа.

В больницу мы вернулись за вещами Курта ближе к рассвету.

Доктор Вебер встретил нас в коридоре, посмотрел на Курта, на контрабас и на наши лица.

— Ты играл.

Курт молчал.

— Два дня покоя, — сказал Вебер.

— Конечно.

— Он опять врёт, — сказал доктор уже мне.

— Мы знаем.

Вебер махнул рукой и ушёл.

Ленни сел на скамью и открыл конверт Чиконе. Денег было достаточно, чтобы заплатить больнице, купить еду и перестать считать каждую монету хотя бы на пару дней.

Не богатство.

Но после Тахо это выглядело как рождественское чудо, если бы Санта носил пистолет под пиджаком.

Тедди сразу отложил несколько четвертаков для телефонной будки. Никки сделал то же самое, только так, чтобы никто не заметил.

Разумеется, я заметил. Потому что тоже отложил четвертак.

На Кларк-стрит было почтовое отделение, открытое с семи. Я зашёл туда так, для порядка. Мы всегда оставляли перед отъездом карточки на пересылку — привычка человека без постоянного адреса. Штамп «до востребования» догонял нас ещё с Вегаса, но обычно, кроме пыли и чужой очереди, на почте ничего не было.

В этот раз было.

Конверт лежал у клерка почти месяц. Судя по штемпелям, он успел побывать в Тахо и Рино раньше нас.

вклеено между страницами; чернила расплылись по нижнему полю — реставратор

Фрэнк.

Деньги пришли. Сорок из Аризоны в апреле и шестьдесят из Вегаса. Больше не было. Я не жалуюсь, просто пишу как есть, а то ты потом скажешь, что не знал.

За холодильник осталось четыре взноса. Мистер Дойл поднял за дом на шесть долларов и сказал, что это из-за крыши, хотя крышу он не трогал с войны. Я плачу. Не пиши мне, чтобы я с ним поговорила, я уже говорила.

У Бобби всё хорошо. В школе задали рассказать, кем работает отец. Он сказал — играет по радио. Учительница спросила, на какой станции. Он ответил, что спросит у тебя в следующий раз.

Фрэнк, не обещай ему станцию, пока станции нет. Я не прошу тебя вернуться. Я тебя тридцать раз просила и один раз всерьёз, и ты знаешь, чем это кончилось. Просто не называй ему числа. Он их запоминает, а я потом объясняю.

У нас всё нормально. Ты не думай, что я пишу с обидой. Я пишу, потому что ты просил писать как есть.

Мэгги.

P.S. Открытку из Нью-Мексико он забрал себе и держит под подушкой. Ту, где закусочная. Я не стала объяснять, что это просто закусочная.

Я сложил письмо.

Потом вышел на улицу, и постоял рядом ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что я не знаю, какое число ей назвать.

Четвертак так и остался в кармане. Отправить ей я в тот день ничего не мог. Всё, что у меня было для Флориды, лежало во внутреннем кармане и называлось билетом.

На стойке регистрации нас ждал конверт.

Белый. Плотный. С вензелем.

Я узнал его сразу и почему-то разозлился раньше, чем вскрыл.

Ленни тоже увидел.

— Нет, — сказал он.

— Ещё не знаю.

— Это он.

— Знаю.

Я вскрыл конверт.

Внутри была короткая записка.

«Вы проиграли пари в Тахо. Это остаётся фактом. Но в Чикаго вы сыграли без моего условия, без моей машины и без моей помощи. Это тоже факт.

Если захотите продолжить — Детройт.

Если нет — возвращайтесь домой.

На этот раз решение ваше.

Мр. С.».

Ключей в конверте не было.

Только адрес гаража на окраине и одна строка:

«Машина будет ждать до полудня».

Я прочитал вслух.

Никки молчал.

Тедди смотрел в окно.

Ленни глядел на своё голое запястье.

Курт поднял глаза.

— Детройт недалеко.

— Тебе врач сказал два дня покоя, — напомнил я.

— До полудня успею.

Ленни вдруг рассмеялся.

— Значит, старик вернул нам право самим сделать глупость?

— Похоже на то, — сказал я.

— Ну, это уже почти уважение.

— Нет, Ленни. Это наживка.

Он встал и потянулся.

— Разумеется. Но хорошая.

Никки взял гитарный кофр.

Тедди потушил сигарету о подоконник.

Курт поднялся с тростью.

Я смотрел на них.

На Ленни без часов.

На Никки с гитарой.

На Тедди, которого искали сразу две стороны закона.

На Курта, который должен был лежать, но стоял.

Потом на записку Синклера.

Пари закончилось в Тахо.

А мы почему-то всё ещё собирали инструменты.

Я сложил конверт и сунул в карман.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим, что там за машина.

Ленни поправил пиджак.

— Только не грузовик.

Мы вышли из больницы в утренний Чикаго.

До полудня оставалось немного.

А до Детройта — меньше, чем до здравого смысла.

Локация: Чикаго, Иллинойс. Больница доктора Вебера → клуб The Brass Anchor

Календарь: Сентябрь, 1956

Транспорт: California Zephyr → такси, чужой Buick и очень плохие решения

Чикаго встретил нас сыростью, угольной гарью и тусклым светом. Если у этого города и были распростёртые объятия, он держал их в кармане — рядом с кастетом.

Вокзал, опустевший перрон, куча инструментов и Курт, который спускался из вагона так, будто каждая ступенька заключала с ним пари на прочность.

— Осторожно, — сказал Ленни, подставляя плечо.

— Я не фарфор, — буркнул Курт.

— Да, фарфор обычно веселее.

Курт посмотрел на него.

Ленни замолчал и продолжил помогать. Левый рукав пиджака то и дело сползал, открывая пустое запястье. Я всё ещё не привык к тому, что часов там больше нет.

Есть пробитые билеты до Чикаго, пустой карман и контрабасист с больной ногой.

Южные платформы были в двух минутах ходьбы. Я стоял и смотрел на указатели. South Wind, стрелка налево. Два дня пути — конечно, не с таким комфортом, — но теперь это не имело значения.

— Фрэнк!

Я вздрогнул.

— Ты Курту что ли фору даёшь? Догоняй.

Доктор Вебер работал в старой больнице недалеко от озера.

Курт назвал его имя ещё в Тахо, и по тому, как он это сделал, спорить никто не стал. У Курта вообще было мало имён из прошлого. Если одно всплывало, значит, оно было важно.

Вебер оказался широким седым немцем с руками мясника и таким видом, будто человеческое тело давно перестало его удивлять.

Он узнал Курта сразу.

— Опять ты, — сказал он.

— Здравствуйте, доктор.

— Я говорил тебе держаться подальше от грузовиков.

— Этот сам приехал.

Вебер фыркнул. Потом сказал несколько слов по-немецки — быстро, вполголоса, как говорят своим.

Курт ответил одним.

Что это значило, я не спросил. К сентябрю я уже понимал: если Курт захочет, чтобы я знал, он скажет сам, а до тех пор спрашивать бесполезно и невежливо.

Вебер фыркнул ещё раз и забрал Курта на снимок.

Мы остались в коридоре, рассевшись по деревянным скамьям.

Ждать пришлось долго.

Достаточно долго, чтобы Ленни успел три раза встать, два раза сесть обратно и бесконечно тянуться за часами, которых больше не было.

Вебер вернулся ближе к вечеру.

— Перелома нет, — сказал он.

Ленни выдохнул так, будто лично держал эту кость на месте.

— Но? — спросил я.

Врачи всегда приносят с собой «но». Это у них вроде саксофонного футляра.

— Сильный ушиб. Сдавление мягких тканей. Старая травма дала о себе знать. Нога будет болеть. Ходить сможет. С тростью. Играть стоя — не советую.

Курт, сидевший на кушетке, поднял голову.

— Насколько не советуете?

Вебер посмотрел на него поверх очков.

— Настолько, что если ты спросил, значит, всё равно сделаешь наоборот.

Мне доктор сразу понравился.

Он наложил Курту тугую повязку, выдал трость и набор указаний, которые Курт слушал с лицом человека, принимающего капитуляцию врага.

— Два дня покоя, — сказал Вебер.

— Конечно, — сказал Курт.

Доктор посмотрел на нас.

— Он врёт.

— Мы знаем, — ответил я.

Мы оставили Курта в больнице до утра.

Не потому, что он хотел.

Потому что Вебер сказал, что если Курт попытается уйти прямо сейчас, он привяжет его к койке профессионально и без сожалений.

Инструменты мы забрали с вокзала ближе к ночи. Денег оставалось так мало, что я уже начал считать монеты не по достоинству, а по весу. На еду хватало. На приличный ночлег — если умереть заранее и не пользоваться кроватью.

— Есть дешёвый отель на южной стороне, — сказал Никки, глядя в газетную вырезку с адресами.

— Насколько дешёвый? — спросил Ленни.

— Там слово «отель» написано краской на кирпиче.

— Отлично. Значит, стены уже есть.

Мы вышли из вокзала с инструментами.

Дождь только что прошёл, асфальт блестел. Чикаго пах углём, озером, горячим металлом и деньгами, которые ходят по улицам с охраной.

Тедди шёл чуть впереди.

И именно к нему подошли двое.

Тёмные костюмы. Шляпы. Лица такие, будто их вырезали из плохой новости.

Один сказал:

— Теодор Морелли?

Тедди даже не удивился.

— Нет.

Второй посмотрел на первого.

Первый посмотрел на Тедди.

— Мистер Чиконе хочет поговорить.

— Пусть поговорит с тем, кто Морелли.

— Он сказал привести тебя.

— Он ошибся.

Парень в шляпе улыбнулся. Так улыбаются люди, у которых чужие ошибки долго не живут.

— Тогда объяснишь ему сам.

Я шагнул вперёд.

— Джентльмены, мы музыканты. У нас раненый басист в больнице, денег меньше, чем у церковной мыши, и абсолютно никакого Морелли.

Второй парень посмотрел на мой саксофонный кофр.

— Музыканты?

— Иногда даже по взаимному согласию.

— Инструменты с собой?

Мне не понравился этот вопрос.

Ленни тоже это понял, но поздно.

За нашей спиной остановился чёрный Buick.

Дверь открылась, и первый парень сказал:

— Садитесь.

— А если нет? — спросил Ленни.

Второй посмотрел на него без злости.

— Тогда инструменты поедут отдельно.

Мы сели.

Buick свернул с широкой улицы на узкую, потом ещё раз. Дома становились ниже, окна темнее, разговоры на тротуарах короче.

Дживс появился в коридоре отеля в половине десятого.

Как всегда, без шума — его словно приносило сквозняком в самые неприятные места.

Он посмотрел на Курта. Потом на нас.

— Мистер Синклер сожалеет о случившемся.

Ленни резко поднял голову.

— Да неужели?

Дживс не ответил на тон.

— Поскольку выступление не состоялось, условия пари нарушены.

Он достал конверт. Не ключи. Конверт.

Я уже понял.

Всё равно вскрыл.

«Пари окончено.

Возвращайтесь домой.

Мр. С.».

Больше ничего.

Ни издёвки. Ни длинной фразы. Ни новой загадки.

Даже это у него получилось неприятно.

Ленни выругался.

Дживс неподвижно стоял у двери.

— GMC будет возвращён мистеру Синклеру, — сказал он.

— Конечно, — сказал я. — А мы, видимо, пешком?

Дживс посмотрел на меня. Впервые мне показалось, что ему самому не нравится то, что он должен сказать.

Но он всё равно сказал:

— Мои инструкции на этом заканчиваются.

И ушёл.

Ночь мы провели, поочерёдно сменяя дешёвые кресла гостиничного холла на жёсткие стулья возле кровати Курта.

Точнее, ночь провела нас.

Курт спал плохо. Иногда открывал глаза и смотрел в потолок.

Ленни сидел у окна.

Зажигалка Эвелин лежала перед ним на подоконнике.

Он её не трогал.

Никки ушёл звонить на вокзал в Рино. Вернулся через двадцать минут.

— California Zephyr идёт утром, — сказал он. — Через Рино. До Чикаго.

— Он вроде должен через Сакраменто ходить, — сказал я.

— Должен. Но их каньон на севере до сих пор не оправился после декабрьского паводка. Пустили по путям Southern Pacific, пока не починят.

— Сколько? — спросил я.

Никки назвал сумму.

Мы все посмотрели друг на друга.

У нас была общая касса и были доли. Касса шла на бензин, ночлег, и еду, из доли каждый посылал домой сам, и никто никогда не спрашивал у соседа, сколько тот отправил. Это было единственное правило SPS, которое мы ни разу не нарушили.

Тедди вывернул на покрывало всё, что у нас было.

Никки пересчитал.

Потом пересчитал ещё раз, потому что в первый раз получилось смешно.

— Не хватает примерно втрое, — сказал он.

Я достал из внутреннего кармана свой конверт и положил сверху. Сорок два доллара, три бумажки по десять, остальное мелкими.

Ленни посмотрел на конверт. Потом на меня.

— Убери, — сказал он.

— Ленни.

— Убери, Фрэнк. Это домашние.

— Это деньги.

— Господи, Фрэнк, не начинай. И вообще, тут не хватает втрое. Ты предлагаешь утешаться тем, что теперь не хватает в два с половиной?

Он двумя пальцами подтолкнул конверт обратно ко мне, будто я положил перед ним что-то живое.

Я не убрал руку.

С кровати подал голос Курт:

— Продайте контрабас.

Мы обернулись.

Он лежал на спине, с зафиксированной ногой, и смотрел в потолок.

— В Рино его возьмут. Инструмент хороший.

Курт получал столько же, сколько все. Он не пил, не играл, не покупал одежду и последний раз тратился при нас на масло для Hudson. Куда уходили его деньги, я знал плохо. Знал только, что каждый месяц он отправляет перевод, и что бланк заполняет, отойдя от нас на пять шагов. Так что предложить он мог только это.

— Нет, — сказал Никки.

— Он мастеровой, редкий.

— Он твой.

Курт медленно повернул голову к стене и глухо сказал.

— Нет.

В комнате стало тихо.

— Вы возвращайтесь.

Никто сразу не понял, что он сказал.

— Что? — спросил Ленни.

— Домой. Пари закончено.

— Заткнись, — сказал Ленни.

Курт посмотрел на него.

Ленни встал.

— Я сказал: заткнись. Ты с нами ехал? С нами. Под камнями лежал? Тоже с нами, хотя мог выбрать что-нибудь менее драматичное. Значит, и дальше поедешь с нами.

— У вас нет денег.

— Моя любимая часть в любой нашей беседе.

Ленни взял зажигалку с подоконника, сунул в карман, потом снял с запястья золотые часы.

Я видел эти часы много раз.

Манхэттенские времена. Хорошие костюмы. Закрытые клубы. Столики, за которые нас сейчас не пустили бы даже подмести пол. Ленни уверял, что выиграл эти часы в карты. Потом — что подарили. Или просто купил. Это значило, что правды там не было ни на один циферблат.

Он долго смотрел на них.

Потом сказал:

— В Рино есть ломбарды?

Тедди затянулся сигаретой, хотя врач уже дважды сказал, что здесь нельзя.

— В Рино есть всё, от чего человеку потом стыдно.

Утром гостиничный фургон отвёз нас в Рино.

Не синклеровский. Обычный. С водителем, который взял наличные вперёд и всю дорогу рассказывал, что однажды видел Фрэнка Синатру. Судя по описанию, это мог быть любой коротышка в шляпе.

GMC исчез ещё ночью.

От него остались только следы шин и пятно масла на парковке.

Курта устроили на заднем сиденье. Контрабас ехал рядом с ним, как родственник с плохими новостями.

В Рино Ленни пошёл в ломбард один.

Разумеется, я двинулся следом.

— Фрэнк, не надо.

— Я просто посмотрю, чтобы тебя не обменяли на более дешёвого пианиста.

Он не стал спорить.

Ломбард пах пылью, металлом и чужими ошибками. За прилавком сидел старик, который давно перестал спрашивать, откуда у людей вещи.

Ленни положил часы на стекло.

Старик взял их, открыл крышку, посмотрел механизм.

— Хорошие.

— Я знаю.

— Не краденые?

— Уже нет.

Старик поднял глаза.

Ленни не улыбнулся.

— Сколько? — спросил он.

Старик назвал цену.

Ленни даже не торговался. Это окончательно испортило мне утро.

Он взял деньги, сунул их во внутренний карман и вышел на улицу.

Снаружи било яркое солнце. Рино — дешёвые вывески и люди, которые спешили проиграть то, что у них ещё оставалось.

Ленни остановился у края тротуара.

— Не смотри так, Фрэнк.

— Как?

— Будто я сделал что-то хорошее.

— А ты сделал?

Он помолчал.

— Я просто купил нам билеты.

Вот за это я иногда и любил Ленни.

Он мог устроить пожар в собственной жизни, но если надо было вытащить друга, делал вид, что просто прикурил сигарету не с той стороны.

Билеты он оформлял сам — за прилавком сидела женщина, которая с ним немедленно согласилась во всём. Пока они выясняли, сколько мест в вагоне и можно ли считать контрабас пассажиром, я отошёл к соседнему окну.

Там сидел старик в зелёном козырьке, перед ним лежала раскрытая тарифная книга, и вид у него был такой, будто он лично проложил половину этих путей.

— Флорида, — сказал я. — Сент-Питерсберг.

— Откуда едем?

— Отсюда.

Он послюнявил палец и начал листать.

— Отсюда неудобно. Сначала до Чикаго, оттуда вниз. Только вниз ходит через два дня на третий.

— А если не попаду?

— Тогда ждёшь два дня, — сказал он, не поднимая головы. — Их все ждут.

— Из Чикаго.

— Один?

— Один.

Он посмотрел на меня поверх козырька. Ровно столько, сколько нужно, чтобы я понял: это слово он за свою жизнь слышал чаще остальных.

Потом начал заполнять бланк.

Сорок два доллара. Я собирал их с Малибу, откладывая по паре с каждого вечера, и держал отдельно от общих денег в конверте с телеграфным бланком внутри — уже подписанным, оставалось только вписать сумму.

— Годен девяносто дней, — сказал старик, отрывая корешок. — С даты выдачи. Не потеряй, дубликатов не даём.

Сорок два доллара и ни цента сдачи. Он назвал цену раньше, чем я успел спросить, и я почему-то не удивился: у меня было ровно столько, сколько стоила Флорида, и это было похоже на шутку, которую кто-то приготовил заранее.

Ленни отказался брать эти деньги на билеты. Он был прав — их не хватало ни на что.

Их хватало ровно на одного человека.

Я сложил билет вдвое и убрал во внутренний карман, в тот же конверт, где лежал телеграфный бланк. Бланк был подписан ещё в августе. Сумму я в него так и не вписал.

У выхода на перрон стояла вертушка с открытками.

Я подошёл к ней по привычке, как подходят к стойке бара, когда пить уже не собираются. Рино на карточках выглядел как город, где всем везёт: неон, арка над Вирджиния-стрит, надпись «The Biggest Little City in the World».

Я взял одну и заплатил свои семь центов.

Потом отошёл к окну и понял, что писать нечего.

Пари закончено. Денег нет. Часы Ленни в ломбарде. Деньги Мэг лежат в кармане в виде билета, которым я, скорее всего, не воспользуюсь.

Всё это не помещалось в четыре строки, а врать на открытках я к тому времени уже устал.

Я убрал открытку во внутренний карман, к билету и телеграфному бланку. Их там стало трое. Три вопроса без ответов.

Ленни обернулся от соседнего окна.

— Фрэнк! Она говорит, контрабас поедет как багаж, а Курт — как человек. По-моему, она их путает.

— Значит, всё в порядке, — сказал я.

Он ничего не заметил. Он вообще редко замечал, если это не касалось лично его, и в тот день я был этому благодарен.

На вокзале ждал поезд.

California Zephyr.

Серебристый, чистый, слишком красивый для людей, которые последние сутки пахли горной грязью, йодом и дешёвым кофе.

Билеты до Чикаго съели все деньги от часов.

Пока Никки разбирался с багажом, к Тедди подошли двое в серых костюмах. Близнецы Гувера.

Один коротко щёлкнул бумажником. Жетон крутанулся в воздухе и исчез — дешёвый фокус в стиле Бюро.

— Теодор Морелли?

Тедди даже не встал.

— Нет.

— Теодор...

— Нет.

— Вы направляетесь в Чикаго?

— Мы направляемся к врачу, — сказал я.

Агент посмотрел на Курта с шиной, задержался на инструментах и снова уставился на Тедди.

— Если вы вспомните что-нибудь о Морелли, сообщите в ближайшее федеральное отделение.

Тедди кивнул.

— Обязательно. Если он мне попадётся, передам, что его все ищут.

Агенту это не понравилось.

Мне тоже, но совсем по другой причине.

Мы поднялись в вагон.

Курта затаскивали осторожно. Он ненавидел каждую секунду помощи, но терпел. Это у него считалось высшей формой благодарности.

Никки уложил свой кофр наверх. Тедди сел у окна и сразу закрыл глаза. Ленни устроился напротив Курта.

Без часов его запястье выглядело странно голым.

Он заметил это и спрятал руку в карман.

Курт смотрел на него из-под опущенных век.

— Долго будет, — сказал он.

Ленни поднял голову.

— Что долго?

— Рука. Будет тянуться ещё месяца три. Потом перестанет.

— Тебе то откуда знать?

Курт закрыл глаза и не ответил.

Я поставил саксофон под сиденье и впервые за сутки почувствовал, как устал. Во внутреннем кармане у меня лежал билет из Чикаго на юг, о котором никто из них не знал.

Поезд дёрнулся.

Рино поплыл назад.

Горы остались за окном.

Пари было окончено.

Мы проиграли.

Но поезд шёл на восток, и никто из нас не вышел на предыдущей станции.

Значит, что-то мы всё-таки ещё не проиграли.

Локация: дорога к озеру Тахо → перевал Маунт-Роуз → Рино

Календарь: Август, 1956

Авто: GMC CCKW 1944

Армейский GMC CCKW рычал под нами так, словно война ещё продолжалась, а в утиль его списали без его ведома. Оливковая краска, высокий капот, брезент, лебёдка спереди, старая белая звезда на двери — всё вместе это был «Джимми».

С хорошим виски совпадало только имя: тот согревал душу, этот вытряхивал её через пятки.

Сначала дорога была нормальной. Потом пошли холмы. Потом сосны. Потом воздух стал суше и холоднее, а грузовик начал карабкаться вверх так, будто каждый поворот был личным оскорблением.

Полковой оркестр под капотом играл военные марши, и Курт слушал их слишком внимательно.

Я сидел в кабине. Остальные устроились сзади среди инструментов. Тедди, кажется, спал сидя. Никки держал гитарный кофр на коленях. Ленни молчал.

Зажигалкой Эвелин он в этот раз не щёлкал. Видимо, даже его нервы поняли, что не стоит раздражать горы огнём.

Записка Синклера была короткой:

«Озеро Тахо.

Дорога через Маунт-Роуз.

Груз должен прибыть к вечеру.

Мр. С.».

— Груз, — сказал тогда Ленни, читая через моё плечо. — Мне нравится, как старик постепенно перестаёт считать нас людьми.

Тедди затянулся и выпустил дым в сторону залива.

— Если в этих горах нас прижмут федералы, они очень удивятся. Самое опасное, что я возил в своей жизни — это три ведра контрабандных томатов для дядиного соуса.

На этом разговор закончился.

Двести миль назад.

Все эти двести миль старое шоссе вытряхивало из нас Сан-Франциско. Вместе с позвоночником.

Но Курт вёл ровно. Слишком ровно. Не как человек за рулём, а как человек в колонне.

Он почти не моргал.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да.

Ответ был в фирменном стиле Курта, короткий и бесполезный, как дешёвый зонтик в ураган.

Через несколько минут он добавил:

— Дорога узкая.

— Я заметил.

— Камень сверху идёт быстрее, чем кажется.

Я посмотрел на склон.

Никакого камня, который куда-то шёл, я не увидел. Лишь тёмные сосны, серый щебень и редкие пятна снега в тенях.

Маунт-Роуз.

Горы сжали нас с двух сторон. Справа поднимался склон, слева дорога обрывалась вниз так резко, что я старался не смотреть. GMC пыхтел, рычал и пах горячим металлом.

Сзади постучали по кабине.

— Фрэнк! — крикнул Ленни через брезент. — Если мы сейчас умрём, скажи Синклеру, что я требую пересчёта очков!

— Если мы сейчас умрём, — крикнул я, — сам ему скажешь.

— В аду?

— Где ж ещё он держит офис?

Тедди хмыкнул. Никки не сказал ничего. Курт даже не улыбнулся.

Дальше стало хуже.

На одном из поворотов дорогу пересекала свежая осыпь. Небольшая — камни, щебень, несколько обломанных веток.

Курт остановил грузовик. «Джимми» настороженно ворчал, где-то сверху потрескивали камешки.

— Сидите, — сказал Курт.

Он вышел из кабины.

— Я с тобой, — сказал я.

— Сидите.

Так он сказал это во второй раз.

Само собой, через три секунды я уже стоял рядом.

Курт смотрел на дорогу. На склон, на край, на грузовик, на то, куда его может потянуть, если колесо сорвётся.

Он был спокоен, только пальцы у него сжимались и разжимались.

— Что думаешь? — спросил я.

— Пройдём.

— Это хорошая новость. А какая плохая?

— Если сверху не добавит.

Сзади из кузова выбрался Никки.

— Я слышал, как что-то пошло.

Курт повернул голову.

— Когда?

— Только что.

Тедди уже спрыгнул на дорогу, держа в руке сигарету, которую так и не успел прикурить.

Ленни высунулся из кузова.

— Что там у вас?

И тут гора над нами зашевелилась.

Сначала тихо, сухим шелестом. Будто кто-то провёл щёткой по барабану. Потом щётки сменились палочками.

Курт поднял голову, и я увидел, как его лицо изменилось. Не испугалось — просто ушло куда-то, где этот звук он уже слышал.

На секунду передо мной был не наш Курт с контрабасом, а кто-то другой — человек, который уже видел, как земля и железо падают сверху, и слишком хорошо знал этот звук.

— Ложись! — рявкнул он.

Это был не совет.

Это был приказ.

Никки рухнул первым, рядом с Куртом. Тедди дёрнул Ленни вниз с борта так резко, что тот ударился плечом о землю и даже не успел обидеться. Я пригнулся за крылом.

Камни посыпались через дорогу.

Они били в капот, отскакивали от лебёдки, как шрапнель, с глухим стуком врезались в борт кузова.

Потом пошёл большой.

Я не видел, откуда он сорвался. Просто услышал низкий грохот и понял, что он уже здесь.

Курт стоял ближе всех к переднему колесу.

Он успел оттолкнуть Никки ещё дальше от грузовика.

Камень ударил в край дороги, раскололся, и один тяжёлый обломок прижал Курта ниже колена к металлической скобе у бампера.

Курт упал без крика.

Это было хуже крика.

«Джимми» дёрнулся на ручнике. Переднее колесо съехало на щебень. Я увидел, как кузов медленно наклоняется в сторону обрыва.

— Фрэнк! — крикнул Тедди.

Я уже лез в кабину.

Руки сами нашли рычаг. Я вжал тормоз так, будто хотел продавить пол до самого Сан-Франциско.

Грузовик замер.

Пока. Всё это заняло, наверное, меньше минуты. Мне показалось — полжизни.

Курт лежал у переднего бампера. Нога была зажата. Лицо белое. Глаза открыты.

— Жив? — спросил я.

— Нога.

Голос ровный.

Значит, боль была серьёзная.

Ленни стоял рядом на коленях и смотрел на камень так, будто собирался договориться с ним деньгами.

— Надо поднять, — сказал он.

— Нельзя руками. Сорвёте вниз.

— Тогда что?

— Трос.

На пару минут мы перестали быть оркестром и стали бригадой идиотов с тросом.

Зато своей.

Тедди взял командование так деловито, будто всю жизнь вытаскивал басистов из-под гор. Никки полез за тросом. Я держал тормоз и молился всем святым, которых успел вспомнить. Ленни порвал рукав рубашки и подложил ткань Курту под колено, хотя руки у него тряслись так, что он два раза промахнулся.

Никки вернулся с тросом.

— Куда цеплять?

— За тот выступ. Не за середину. Сорвёте.

Сверху снова посыпался щебень.

Все замерли.

Тедди посмотрел на склон.

— Быстро.

Мы зацепили трос за камень. Я включил лебёдку. Мотор зарычал. Трос натянулся, дрогнул, запел тонкой металлической нотой.

— Медленно! — крикнул Курт.

— Я и так медленно!

— Ещё медленнее!

Камень чуть сдвинулся.

Курт сжал зубы. На лбу выступил пот.

Обломок пошёл ещё на дюйм.

Тедди сунул под него домкрат. Никки помог. Я чуть ослабил трос, потом снова натянул. Камень скрипнул, качнулся.

— Сейчас! — сказал Тедди.

Ленни и Никки потянули Курта за плечи. Осторожно, неловко, как смогли.

Курт выдохнул сквозь зубы.

Нога вышла.

Тедди сразу оттащил его от бампера. Я всё ещё держал тормоз, потому что грузовик стоял на дороге так, будто раздумывал, не бросить ли нас всех к чёрту.

Я поставил ручник до упора и вылез.

Сверху снова зашуршало.

— В кузов, — сказал Тедди.

Мы подняли Курта втроём.

Тедди и Никки затащили его в кузов. Ленни полез следом. Я сел за руль.

— Давай, Фрэнк, — сказал Тедди.

Я посмотрел на дорогу.

На камни.

На обрыв.

На собственные руки.

И повёл GMC вперёд.

Медленно.

Так медленно, что Ленни сзади, наверное, успел состариться на пару лет.

Грузовик перевалил через осыпь, качнулся, заскрежетал, но выбрался.

Когда колёса снова встали на твёрдое, я остановился только через сотню ярдов.

Никто не говорил.

Потом из кузова донёсся голос Курта:

— Плохо ведёшь.

И мы все начали смеяться.

Не потому, что было смешно.

Просто так легче было не орать.

До Тахо мы добрались к вечеру.

Озеро лежало внизу синее, холодное и совершенно равнодушное к нашим подвигам. Это было обидно. После того, как пять идиотов чуть не отправились в ущелье, природа даже не сделала вид, что впечатлена.

Врач при отеле оказался маленьким сухим джентльменом с усами и уверенностью человека, у которого в шкафу есть бинт, йод и раздутое самомнение, крепко настоянное на спирте из этого же шкафчика.

Он осмотрел Курта, потрогал ногу, нахмурился.

Курт не издал ни звука.

Врач от этого, кажется, обиделся.

— Нужно делать снимок, — сказал он. — Здесь я только могу наложить шину. Возможно, трещина. Возможно, старое повреждение тоже дало о себе знать. Я бы не советовал вам становиться на эту ногу.

— Сегодня концерт, — сказал Ленни.

Врач посмотрел на него так, будто Ленни сообщил, что собирается лечить перелом аплодисментами.

— Сегодня ему нужен не концерт.

— А что?

— Нормальный ортопед. В Рино можно сделать снимок. Но если там старые военные травмы, я бы искал специалиста получше.

Курт открыл глаза.

— Чикаго.

Мы повернулись к нему.

— Что Чикаго? — спросил я.

— Доктор Вебер. Он знает эту ногу.

— Ты хочешь ехать в Чикаго?

— Я не хочу. Надо.

Ленни посмотрел на меня.

Никки — на Курта.

Тедди — на дверь, будто уже искал, где тут выход и кто будет мешать.

А я понял очень простую вещь: в ближайшие часы мы не будем играть.

Концерт в Тахо не состоялся.

Нас ждал полный зал и шикарный рояль. И раздражённые официанты, которым явно уже пришлось объяснять гостям, почему ужин остался без музыки.

Но Курт лежал с зафиксированной ногой, бледный и злой.

А без Курта мы не были теми «специалистами», что ввязались в эту авантюру почти год назад.

Можно было сказать это красиво.

Можно было сказать это благородно.

Но правда была проще: у нас не было баса, не было плана и не было никакого желания делать вид, что всё нормально.

Продолжение следует...

Локация: заброшенный пирс №43, Сан-Франциско, Калифорния

Календарь: июль, 1956.

Авто: Cadillac Series 62 Sedanette 1947 custom

К Сан-Франциско мы подъехали под утро.

После Малибу город встретил нас не солнцем, а туманом. Тот плотно висел над дорогой и лез в окна.

В Cadillac Sedanette мы помещались без предварительной молитвы. В салоне хватало места людям, инструментам и даже Ленниной мрачности, хотя последняя после Малибу занимала больше обычного.

Ленни почти не говорил.

Он сидел и крутил в пальцах золотую зажигалку Эвелин. Щёлк. Огонь. Щёлк. Темно. И всё по новой.

Через час Тедди сказал:

— Ещё раз щёлкнешь — заберу и выкину.

Ленни убрал зажигалку в карман.

Без спора.

Это было тревожнее самого щёлканья.

Я вёл машину и думал о записке Синклера.

«Следующий зал построен для тех, кто не должен его покидать».

Такие фразы не кладут в конверт, если впереди тебя ждёт хороший ресторан.

Причал нашли у старой северной набережной.

Небольшой служебный пирс. Два фонаря. Мокрые доски. Солёный запах воды и дизеля.

Я заглушил двигатель. Cadillac выдал напоследок низкую фа и замолчал.

На всём пути у нас с ним были непростые отношения, как у гангстера с адвокатом. Поначалу он заводился с паузой. Потом признал в нас своих и всю дорогу басил, как контрабас в клубе, где лучше не спрашивать, кто платит за столик.

У края пирса покачивался катер с федеральной эмблемой на борту.

Дживс стоял рядом.

В перчатках — для него даже Тихий океан казался недостаточно мирным.

— Господа, — сказал он. — Прошу не задерживаться. На острове расписание соблюдается строго.

— Остров? — спросил Ленни, хотя уже понял.

Туман на секунду разошёлся.

В заливе показалась тёмная громада Алькатраса.

Даже издалека он выглядел так, будто не любил гостей.

Ленни тихо присвистнул.

— Весёлое местечко.

— Зато публика не уйдёт до конца сета, — сказал я.

Никто не засмеялся.

Инструменты погрузили на катер под присмотром двух охранников.

Один из них проверял наши кофры так тщательно, будто ожидал найти в малом барабане напильник, верёвку и готовый план побега.

— Контрабас тоже открыть, — сказал он.

Курт расстегнул кофр.

Охранник заглянул внутрь.

— Что внутри?

— Контрабас, — сказал Курт.

— Я вижу.

— Поздравляю, — сказал я.

Он посмотрел на меня без улыбки.

Тедди кашлянул:

— Фрэнк.

Я закрыл рот. Иногда это было полезно для здоровья.

Один из охранников подхватил гитарный кофр Никки двумя руками и понёс к трапу плашмя, крышкой вниз, как чемодан.

— Не так, — сказал Никки.

Охранник не обернулся.

Дживс шагнул вперёд, снял правую перчатку и забрал кофр у него из руки. Молча, без объяснений, тем движением, которым забирают чашку у ребёнка.

Дальше он понёс его сам. Крышкой к ноге — так, чтобы, если замок отскочит на ходу, инструмент упал в него, а не на мокрые доски. На палубе не положил, а поставил на ребро к переборке, грифом вверх, и придержал ладонью, пока катер не перестал качаться на своей же волне.

Потом надел перчатку обратно.

Никки смотрел на него секунды три.

Дживс поймал взгляд и отвернулся к воде первым.

— Прошу занять места, господа. Расписание.

Дорога до острова заняла меньше времени, чем хотелось. Катер бил по волне, туман рвался клочьями, и Алькатрас рос впереди.

Я, по молодости пару раз подходивший к таким местам опасно близко, смотрел в это каменное зеркало и радовался, что чудом уцелел. Экскурсия в такое место — максимум, на что я был готов. Эта точка маршрута была очередным доказательством, что Синклер умел открывать двери, которых на карте не было.

На пристани нас встретили люди в форме. Один офицер представился помощником начальника тюрьмы и сразу объяснил правила:

— С заключёнными не разговаривать. Ничего им не передавать. Ничего у них не брать. Не отвечать на просьбы. Не отходить от сопровождающего. Если я скажу остановиться — останавливаетесь. Если скажу играть — играете. Если скажу замолчать — замолкаете.

Конвой повёл нас по тюремному коридору. Навстречу вели седого заключённого. Старик замер, поцеловал свой перстень и быстро заговорил по-итальянски.

Я не понял ни слова.

Но после этого конвой начал смотреть на Тедди заметно внимательнее.

Чёрт, мне не следует откладывать разговор с ним на эту тему.

Проблема заключалась в том, что я совершенно не был уверен, хочу ли услышать ответ

Условие Синклера ждало нас в самом центре пустого прогулочного двора под тусклым прожектором. Двор был пуст, но пустота обманывала. Над нами чернели окна камер.

На цементном покрытии стоял небольшой деревянный ящик на ножках, подключённый к бензиновому генератору. Это был предок будущих электропианино Гарольда Родеса.

Ленни растерянно посмотрел на инструмент.

Вперёд вдруг шагнул Курт. Аккуратно опустив свой контрабас на бетон, он коснулся обнажённой рамы внутри корпуса.

Тусклый авиационный металл.

Курт узнал бы его даже с закрытыми глазами.

Это была та самая армейская модель Родеса, которую во время войны собирали из обломков американских бомбардировщиков B-17 для госпиталей.

— Трубки от «Летающих крепостей», — тихо, почти беззвучно произнёс Курт.

Его челюсть сжалась так, что заходили желваки. Он посмотрел в тёмное калифорнийское небо и добавил:

— Этот металл умеет реветь от ужаса, парни. Но Родес заставил его петь.

Ленни молча опустился на стул.

Он взял первую ноту, и пианино издало совершенно ни на что не похожий звук — короткий, чистый, вибрирующий. Он мгновенно затухал в сыром воздухе, будто сам боялся задержаться в этом месте дольше положенного.

Мы взяли свежую вещь Джонни Кэша — Folsom Prison Blues, но замедлили её до ритма умирающего пульса.

Мы играли на грани шёпота.

Тедди едва касался малого барабана металлическими щётками.

Никки выдавал редкие аккорды, растворявшиеся где-то над тюремным двором.

Курт вёл басовую линию, будто вытягивал звук прямо из бетонных стен.

Ленни осторожно извлекал из Родеса эти стонущие, вибрирующие капли звука, а я выдавал субтоном редкие, одинокие фразы, которые успевали состариться, прежде чем рождалась следующая.

Потом были ещё несколько вещей — без объявлений, без пауз. Мы боялись разрушить то немногое, что возникло между нами и этим двором.

Время здесь считали не часами. Мы играли около получаса. Казалось, даже звук отбывал здесь свой срок.

Последний аккорд и над Скалой повисла тишина.

Окна камер, выходящие во двор, были открыты.

Никто не свистел. Никто не хлопал.

В Алькатрасе не было места для таких вещей.

Мы подарили этим людям тридцать минут жизни за пределами камер.

Большего этот тюремный двор всё равно не мог себе позволить.

Когда мы вернулись на катере к пирсу, Cadillac уже исчез.

На его месте под одиноким фонарём стоял массивный армейский GMC CCKW. Оливково-зелёный, трёхосный кошмар в брезентовой броне, с тяжёлой лебёдкой на бампере и высокой угловатой кабиной. Маляры явно торопились — сквозь новый слой краски упрямо проступала старая армейская звезда, похожая на клеймо.

После чёрного Cadillac он выглядел не как машина, а как приказ, который забыли отменить после войны.

Курт остановился первым.

Он смотрел не на лебёдку и не на кузов.

На звезду.

Лицо у него стало таким пустым, что я сразу пожалел, что вообще это заметил.

Дживс протянул мне массивную связку ключей.

— Мистер Синклер просил передать, что следующий участок дороги потребует надёжного транспорта.

— Конечно, — сказал я. — Потому что после Алькатраса нам явно не хватало уюта.

Дживс сделал вид, что не услышал.

В конверте лежала новая записка:

«Озеро Тахо.

Дорога через Маунт-Роуз.

Груз должен прибыть к вечеру.

Мр. С.».

— Груз, — сказал Ленни. — С каждым разом мне всё больше нравится этот старик.

Я молча протянул ключи Курту.

Он взял их не сразу. Потом подошёл к GMC, положил ладонь на крыло — плашмя, всей рукой —и постоял так секунды три, будто слушал машину, которая ещё не заведена.

Потом открыл водительскую дверь.

— Я поведу, — сказал он.

Никто не стал спорить.

Парни забрались в кузов грузовика.

Курт всё ещё стоял у водительской двери и держал ключи так, будто они были тяжелее, чем должны.

Потом он сел за руль. GMC завёлся тяжело, с глухим рыком.

И мне очень не понравилось, как Курт крепко взялся за баранку.